Жанр: Социология и антропология
Избр. труды по языкознанию и культурологии
...объектной формы
местоимения who и вместо the man whom I saw предпочитаем говорить the man
that I saw или the man I saw ('человек, которого я видел).
144
you see? - естественная форма для нетерпеливого вопроса. Для того
чтобы отдать себе отчет в направлении общего движения языка, мы,
разумеется, должны обращаться к никем не контролируемой речи
народной массы. Вполне безопасно высказать пророчество, что через
какие-нибудь две сотни лет, считая от сегодняшнего дня, ни один
хотя бы самый образованный юрист не скажет Whom did you see?
К тому времени whom сделается таким же восхитительным архаизмом,
каким мы теперь воспринимаем елизаветинское his вместо its^.
Никакие логические или исторические аргументы не помогут спасти
это несчастное whom. Ссылка на такую пропорцию: I : me = he :
him = who : whom. ('я : меня = он : его = кто : кого') убедительна
в теории, но не принимается в расчет на практике.
Мы можем даже взять на себя смелость утверждать, что большинство
из нас втайне желали бы употреблять оборот "Who did you
see?". Большая тяжесть спала бы с наших плеч, если бы некий
божественный авторитет, более властный, чем поднятый кверху перст
педагога, предоставил нам в этом отношении полную свободу выбора.
Но мы не можем слишком откровенно опережать дрейф языка и
вместе с тем поддерживать престиж своей образованности. Мы должны
притвориться находящимися в неведении, куда мы идем, и довольствоваться
своим внутренним противоречием - сознательным
приятием претящей нам формы whom и бессознательным стремлением
к who^. А пока мы балуем себя контрабандным использованием запретного
выражения, употребляя who в некоторых сомнительных случаях,
когда можно некоторым образом неосознанно оправдать нашу
ошибку. Вообразите, что кто-нибудь, в то время как вы слушаете
его невнимательно, бросит замечание John Smith is coming to-night
'Джон Смит придет сегодня вечером'. Вы не расслышали имя и
спрашиваете не Whom did you say?, но Who did you say?, 'Кто, вы
сказали?'. Возможно, что произойдет некоторая заминка при выборе
формы, но прецедент обычных оборотов вроде Whom did you see?
не покажется, вероятно, достаточно веским, чтобы употребить выра^Its
некогда было столь же грубым отклонением от нормы, как теперь who
в обороте Who did you see?. Оно возникло и укрепилось в английской речи
потому, что старинное разделение между мужским, женским и средним родами
было медленно, но верно вытеснено новым разделением на класс неодушевленных
и класс одушевленных. Последняя классификация оказалась слишком жизненною,
чтобы допустить на практике противопоставление существ мужского пола и одушевленных
предметов (his) существам женского пола (her). Пришлось создать
форму its по аналогии с формами вроде man's для удовлетворения растущего
чувства формы. Дрейф в этом направлении был достаточно силен, чтобы санкционировать
форму, ранее считавшуюся грубой грамматической ошибкой.
^Психоаналитики поймут эту механику. Механизмы "подавления импульсов"
и их симптоматической символизации могут быть иллюстрированы в самых неожиданных
уголках индивидуальной и групповой психологии. Более общая психология,
нежели та, которую мы видим у Фрейда, вероятно, покажет, что они
имеют место при нащупывании абстрактной форны, при логической или эстетической
систематизации опыта, совершенно так же, как и в сфере фундаментальных
инстинктов.
жение Whom did you say?. Специалист-языковед, вероятно, заметит,
что прецедент этот тут ни при чем, так как выражение вроде Who
did you say? 'Кто, вы сказали?' не строго аналогично выражению
Whom did you see? 'Кого вы видели?', или Whom did you mean?
'Кого вы разумеете?'. Это скорее сокращенная форма какого-то выражения
вроде Who did you say is coming to-night? 'Кто, сказали
вы, придет сегодня вечером?'. Это и есть то своеобразное оправдание,
о котором я выше упоминал, и в нем есть своя логика. Но соображение
это представляется скорее обманчивым, и это вопреки нашему
грамматисту, так как в ответ на вопрос вроде: You're a good hand
at bridge, John, aren't you? 'Вы хороший игрок в бридж, Джон, не
правда ли?', несколько застигнутый врасплох Джон, вероятно, пробормочет:
Did you say me? 'Вы про меня сказали?' и едва ли Did
you say 1? 'Вы сказали я?'. Однако - логика за последним оборотом
(Did you say I was a good hand at bridge? 'Вы сказали, что я
хороший игрок в бридж?'. Дело в том, что у whom нет достаточной
жизненности, чтобы пройти через столь небольшие трудности, которые
те преодолевает шутя. Пропорция: 1 : те = he : him = who :
whom логически и исторически правильна, но психологически шатка.
Whom did you see? - оборот правильный, но есть что-то фальшивое
в этой правильности.
Стоит углубиться в причину нашей любопытной неохоты употреблять
выражения со словом whom, особенно в его вопросительном
смысле. Единственно ясно различаемые объектные формы, существующие
в английском языке, это - те, him, her (последняя не
вполне отчетливо объектная, вследствие тождества ее с притяжательной
формой her), us, them и whom ('меня, его, ее, нас, их, кого').
Во всех прочих случаях объектная форма совпала с субъектной,
отождествилась с ней морфологически (вопроса о позиции в предложении
мы сейчас не касаемся). Обозревая весь этот ряд объектных
форм, мы сразу замечаем, что форма whom психологически одинока.
Me, him, her, us и them образуют крепкую, вполне законченную
группу объектных форм личных местоимений, строго параллельную
ряду субъектных форм: I, he, she, we, they 'я, он, она, мы, они'.
Формы who и whom формально суть "местоимения", но психологически
они не ощущаются входящими в ту же группу, что местоимения
личные. У whom явно слабая позиция, у него фланг, открытый для
нападения, ибо слова одной и той же функциональной группы имеют
склонность держаться вместе, и, если одно из них отбивается в сторону,
существование его подвергается опасности. Между тем другие
вопросительные и относительные местоимения (which, what, that 'который,
какой, что'), с которыми whom должно было бы держаться
вместе, не различают субъектной и объектной форм. Психологически
неправильно проводить черту формального разграничения между
whom и личными местоимениями, с одной стороны, и остальными
вопросительными и относительными местоимениями, с другой. Формальные
группы должны быть симметрически соотнесены, если не
отождествлены, с функциональными группами. Если бы у which,
what и that были объектные формы, параллельные с whom, положение
whom было бы более устойчивое. При нынешнем же положении
в этом слове есть что-то неэстетическое. Оно предполагает формальную
модель, отсутствующую в данной функциональной группе.
Поскольку мы утратили силу создавать новые объектные формы и
не в состоянии так преобразовать эту группу which - what - that,
чтобы сделать ее параллельной с меньшей группой who - whom,
единственная возможность выправить иррегулярность формального
распределения заключается в том, чтобы вовсе отказаться от whom.
Как только это будет сделано, who объединится со своей группой,
и наше бессознательное стремление к симметрии форм получит удовлетворение.
Мы не беспричинно втайне злобствуем на Whom did you
see?".
Но есть и другие обстоятельства, способствующие отходу от использования
whom. Слова who и whom в их вопросительном смысле
психологически родственны не только местоимениям which и what,
но и группе вопросительных наречий where, when, how 'где, когда,
как', которые все неизменяемы и в общем эмфатичны. Я считаю
возможным выставить такое положение, что в английском языке существует
довольно сильное ощущение, что вопросительное местоимение
или наречие, типически являющееся в предложении элементом
эмфатическим, не должно изменяться. Окончание -т в слове whom
ощущается как нечто тормозящее риторическую действенность слова.
Его нужно откинуть, чтобы дать вопросительному местоимению выявить
всю скрытую в нем силу. Есть еще третье, и весьма сильное,
основание избегать whom. Противоположность между субъектным и
объектным рядами личных местоимений (/, he, she, we, they : me,
him, her, us, them) сопряжена в английском языке с разной позицией
в предложении. Мы говорим I see the man 'Я вижу человека', но
The man sees me 'Человек видит меня'; Не told him 'Он сказал ему',
но никогда Him he told 'Ему он сказал' или Him told he 'Ему сказал
он'. Обороты, подобные двум последним, суть чисто поэтические и
архаические; они противоречат нынешней тенденции развития языка.
Даже при вопросительном обороте не говорят Him did you see?.
Только в предложениях типа Whom did you see? изменяемая форма
объекта употребляется теперь перед глаголом. В предложении Whom
did you see? такой порядок слов обязателен по причине наличия в
нем вопросительного whom: вопросительное местоимение или наречие
нормально стоит на первом месте в предложении (What are you
^Заметьте, что здесь разница с whose 'чей'. Последнее слово лишено поддержки
аналогичных притяжательных форм в своей собственной функциональной
группе, но аналогическая сила великого множества притяжательных форм имен
существительных (man's, boy's), равно как некоторых личных местоимений (/iis,
its) и предикативных притяжательных форм (hers, yours, theirs), достаточна,
чтобы придать ему жизненность.
W'.
doing? 'Что вы делаете?', When did he go? 'Когда он пошел?, Where
are you from? 'Откуда вы?'). В элементе whom предложения Whom
did you see? таится, следовательно, противоречие между формой,
свойственной предложению, содержащему изменяемую форму объекта,
и формой, естественной для предложения с вопросительным местоимением
или наречием. Такие выходы из создавшегося противоречия,
как Did you see whom? или You saw whom?^, слишком противопоставлены
характерному для английского языка дрейфу, чтобы
быть принятыми. Наиболее радикальное решение Who did you see?
есть тот оборот, к которому постепенно стремится язык.
Эти три конфликта - в отношении вхождения в формальную
группу, риторического выделения и порядка слов - дополняются
четвертым затруднением. Эмфатическое whom с его тяжелым звуковым
составом (полудолгой гласной, за которой следует губной согласный)
является резким контрастом к тотчас следующему за ним
легко скользящему слогу. В выражении whom did обнаруживается
невольная задержка, вследствие чего оно звучит неуклюже. Тем самым
ему выносится фонетический приговор, и это происходит совершенно
независимо от того, что оно уже было признано нами неудовлетворительным
в связи с выше проанализированными грамматическими
факторами. В отношении же таких параллельных оборотов,
как what did и when did, такое просодическое возражение неприложимо.
Гласные слов what и when короче, и их конечные согласные
легко растворяются в последующем d, которое произносится при том
же положении языка, что и t к п. Свойственный человеку инстинкт
ритма не позволяет нам быть довольными сочетаниями whom did,
подобно тому как тот же инстинкт не позволяет поэту в стремительном
стихе употреблять такие слова, как dreamed 'мечтал' и hummed
'жужжал'. Ни наше чутье ритма, ни подбор слов поэтом не являются,
как правило, осознанными. Возможно, что не все одинаково чувствительны
к ритмическому течению речи, но весьма вероятно, что
ритм служит неосознаваемым языковым руководством даже и для
тех, кто мало заботится об использовании его в искусстве. Во всяком
случае, ритмы поэта составляют лишь более чуткое и стилизованное
применение тех ритмических тенденций, которые характерны для повседневной
речи того народа, на чьем языке он творит.
Мы обнаружили не менее четырех факторов, влияющих на нашу
еле уловимую непредрасположенность к употреблению Whom did you
see?. Необразованные люди, безо всякого угрызения совести говорящие
Who did you see?, обладают более острым чутьем подлинного
дрейфа языка, нежели ученые грамматисты. Разумеется, эти четыре
^ За исключением некоторых идиоматических оборотов, как, напр., You saw
whom? 'Вы видели кого?', что равносильно следующему: You saw so and so and
that so and so is who? 'Вы видели такого-то и такой-то есть кто?'. В подобных
предложениях whom произносится громко и протяжно, чтобы подчеркнуть то
обстоятельство, что лицо, о котором шла речь, слушателю неизвестно или им не
идентифицировано.
^.^
.1"^
ограничивающих фактора не действуют в отрыве один от другого.
Раздельные их энергии - дерзнем использовать этот термин механики
- введены в "русло" единой силы. Эта сила, будучи конкретным
воплощением общего дрейфа языка, регистрируется в нашей
психике как легкое колебание при употреблении слова whom. Колебание
это, по-видимому, совершенно не осознается, хотя оно может
быть сразу же обнаружено, стоит только на него обратить внимание.
Естественный носитель языка^, конечно, не сознает или, вернее, не
знает истинных причин данного явления. Каким образом в таком
случае можем мы быть уверены в правильности той интерпретации,
которую мы предположили, а именно, что на самом деле действуют
все означенные факторы, а не только некоторая их часть? Разумеется,
не все они всюду и всегда в равной мере могущественны. Действенность
их неодинакова: она возрастает или падает в зависимости от
данного индивида и данного оборота речи^. Но что каждый из этих
факторов реально существует, в некоторых случаях может быть подтверждено
методом их последовательного исключения. Если при отсутствии
того или иного фактора отмечается легкое ослабление в
соответствующей психологической реакции ("колебание" в нашем
случае), то мы можем заключить, что фактор этот в прочих употреблениях
подлинно присутствует. Второй из наших четырех факторов
действует только по отношению к вопросительному употреблению
слова whom, четвертый фактор гораздо сильнее действует при вопросительном
местоимении, чем при относительном. Мы можем, следовательно,
понять, почему предложение, вроде Is he the man whom
you referred to? 'Тот ли это человек, кого вы имели в виду?', хотя
и не столь идиоматично, как Is he the man (that) you referred to?
(обратим внимание, что оно нарушает первый и третий фактор),
все же не так трудно примиримо с нашим врожденным чутьем английской
речи, как Whom did you see?. Если исключить четвертый
фактор из вопросительного предложения с whom^, например, Whom
are you looking at? 'Кого вы разглядываете?', где гласная, следующая
за whom, освобождает это слово от его фонетической тяжеловесности,
то ощутима, если я не ошибаюсь, меньшая заминка в употреблении
whom. Who are you looking at? может показаться даже несколько
режущим ухо, тогда как Who did you see? ласкает ухо.
^ Исследователи языка не могут быть вполне естественными в своем отношении
к родной речи. Пожалуй, правильнее было бы сказать не "естественный",
а наивный".
'° Возможно, что именно эта вариативность значимости, которая свойственна
существенным компонентам общей тенденции дрейфа языка, является ответственной
за возникновение диалектальных различий. Каждый диалект продолжает общую
тенденцию дрейфа языка-родоначальника, но не в равной мере воспринимает
действенную силу каждого компонента этой тенденции. Тем самым оказываются
неизбежными сперва небольшие, а потом все более возрастающие отклонения от
первоначальной линии дрейфа.
" Большинство предложений, начинающихся с вопросительного whom, обычно
сопровождается последующими did или does, do. Но не все.
Мы можем составить шкалу "степеней колебания" примерно в
следующем виде:
Степень 1: оакторы 1,3. The man whom I referred to.
Степень 2: оакторы 1,3,4.The man whom they referred to.
Степень 3: оакторы 1,2,3. Whom are you looking at?
Степень 4: оакторы 1,2,3,4. Whom did you see?
Мы можем зискнуть высказать догадку, что, когда наконец наступит
пора исчезновения whom из английской речи, обороты вроде
Whom did you see? устареют окончательно, а фразы вроде The man
whom I referred to еще будут некоторое время держаться. Быть в
этом уверенным, однако, нельзя, ибо мы никогда не можем сказать,
выделены ли нами все факторы, предопределяющие дрейф. В нашем
конкретном случае мы оставили без внимания один фактор, который
может оказаться решающим в истории who и whom в их значении
относительных местоимений. Это - бессознательное стремление оставить
этим словам только их вопросительную функцию, а их функцию
относительных местоимений всецело перенести на that или попросту
выражать порядком слов в предложении (например, The man
that I referred to или The man I referred to 'Тот человек, которого
я имел в виду'). Если дрейф языка реализуется в этом направлении,
затрагивающем не непосредственно whom как таковое, а лишь whom
как объектную форму для who, - относительное местоимение who
устареет еще до того, как полностью проявят себя факторы, действующие
против whom. Такого рода соображение поучительно потому,
что оно показывает, до какой степени знание общего представления
о дрейфе языка еще недостаточно для ясного уразумения того, каково
направление этого дрейфа. Нам нужно знать кое-что об относительной
потенции и скорости развития отдельных компонентов дрейфа.
Едва ли необходимо указывать, что конкретные дрейфы, участвующие
в использовании whom, интересны нам не сами по себе, а
как симптомы действующих в языке более широких тенденций. В
данном случае различимы по меньшей мере три существенно важных
дрейфа. Каждый из них действовал в течение столетий, каждый из
них обнаруживается и в других частях нашего языкового механизма,
каждый почти наверняка будет продолжаться еще сотни, возможно
тысячи лет. Первый из них - это обычная тенденция к сглаживанию
различия между формами субъектной и объектной, что само по себе
есть лишь дальний отголосок постепенного исчезновения древней индоевропейской
системы синтаксических падежей. Эта система, лучше
всего сохраняющаяся ныне в литовском языке^, была уже значительно
ослаблена в древнегерманском языке, чьими современными
диалектальными формами являются языки английский, голландский,
^ Лучше, чем даже в древнейших дошедших до нас памятниках латинского
и греческого языков. Только древние индоиранские языки (санскрит, авестийский)
обнаруживают в отношении падежных форм столь же или еще более архаичное
состояние общеиндоевропейской речевой системы,
немецкий, датский и шведский. Семь индоевропейских падежей (именительный,
родительный, дательный, винительный, отложительный,
местный, орудийный) в нем уже были сведены к четырем (именительный,
родительный, дательный, винительный). Мы это устанавливаем
путем тщательного сопоставления и реконструкции на материале
древнейших документально до нас дошедших германских диалектов
(готского, древнеисландского, древневерхненемецкого, англосаксонского).
В группе западногерманских диалектов, при изучении
которых нашими древнейшими и наиболее ценными источниками являются
древневерхненемецкий, древнефризский и древнесаксонский,
мы все еще видим эти четыре падежа, но фонетическая форма падежных
слогов оказывается в них уже в значительной мере редуцированной,
а в некоторых парадигмах слитой для ряда падежей. Падежная
система фактически остается в силе, но явно движется к
дальнейшему разложению. В эпоху англосаксонского и раннего среднеанглийского
языка произошли дальнейшие изменения в том же
направлении. Фонетическая форма падежных слогов еще более редуцировалась,
и различие между винительным и дательным падежами
в конце концов исчезло. Образовавшийся "объектный" падеж есть
собственно амальгама из прежних форм винительного и дательного;
так, в местоимении 3-го лица единственного числа him прежний дательный
падеж (мы до сих пор говорим I give him the book 'Даю
ему книгу', что не есть сокращение выражения I give to him; ср.
готское imma, совр, немецкое ihm) объединил функции прежнего
винительного (англосаксонское hine, ср. готское ina, совр. немецкое
ihn) и дательного. В результате фонетических процессов и морфологического
выравнивания стерлось различие и между именительным
и винительным; так что только в некоторых местоимениях удержалось
различение форм субъекта и объекта.
В конце средних веков и в новое время произошло сравнительно
мало явных изменений в прежней падежной системе английского языка,
если не считать постепенной замены форм личного местоимения
2-го лица (thou (субъект) - thee (объект) в единственном числе и
уе (субъект) - you (объект) во множественном числе) общей недифференцированной
формой you. И тем не менее падежная система
в целом (в именах - субъектно-объектная, то есть абсолютивная, и
притяжательная формы; в некоторых местоимениях - субъектная,
объектная и притяжательная) в психологическом отношении существенно
ослабела. В настоящее время она гораздо менее отчетлива, чем
это обычно думают. Притяжательная форма очень мало жизненна,
кроме как в местоимениях и одушевленных именах. Теоретически
еще можно сказать the moon's phases 'фазы луны' и a newspaper's
vogue 'популярность газеты', но на практике мы предпочитаем почти
всегда аналитические обороты, как the phases of the moon и the vogue
of a newspaper. Этот дрейф явно направлен к использованию притяжательных
форм только для одушевленных имен. Все притяжательные
местоименные формы, за исключением форм its и частично
their и theirs, также относятся лишь к одушевленным. Знаменательно,
что форма theirs едва ли когда употребляется при указании на неодушевленные
имена, что нет особой охоты употреблять в этом случае
и форму their и что форма its также начинает замещаться на выражение
of it. Для современного языка более обычен оборот the
appearance of it ' появление этого' или the looks of it 'внешний вид
этого (неодушевленного)', нежели its appearance. Крайне любопытно
отметить, что сказать its young 'его (животного) детеныш' идиоматически
предпочтительнее, чем the young of it. В данном случае мы
имеем дело с формой лишь по видимости среднего рода, по ощущению
же это форма одушевленности; психологически она попадает в
один ряд с his children 'его дети', а не с the pieces of it 'куски
этого'. Может ли быть, что столь обычное слово, как its, начинает
на практике встречать затруднения в своем использовании? Не обречено
ли оно на исчезновение? Было бы опрометчиво утверждать,
будто оно обнаруживает признаки приближающейся дряхлости, но
несомненно и то, что оно решительно теряет свою силу". Как бы то
ни было, не будет преувеличением сказать, что имеется ощутимый
дрейф в сторону ограничения притяжательного словоизменения только
одушевленными именами и местоимениями.
Как же обстоит дело с чередованием субъектной и объектной формы
в местоимениях? Факты таковы, что форма whom является слабым
членом своей пары, что в you оба падежа совпали (в it, that
и what они, насколько нам известно, никогда не различались^), а
что her в качестве объектного падежа несколько ослаблено ввиду
формальной тождественности с притяжательным her, но есть ли хоть
какое-нибудь основание подвергать сомнению жизненность таких чередований,
как I see the man 'Я вижу человека' и The man sees me
'Человек видит меня'? Ясно, что различие субъектного / и объектного
те, субъектного he и объектного him и соответствующих форм в
других личных местоимениях входит в самую сердцевину английского
языка. Мы можем к черту отбросить whom, так или иначе увертываться
от употребления its, но свести 1 и те к одному падежу -
не значило бы это сделать язык до неузнаваемости не-английским?
Нет никаких тенденций языкового движения в направлении таких
чудовищ, как Me see him или I see he. Правда, что фонетическое
расхождение между 1 и те, he и him, we и us чересчур велико,
чтобы обусловить сколько-нибудь серьезную возможность уравнения
этих форм. Но из этого не следует, будто падежное различение в
целом продолжает быть жизненным. Одним из наиболее коварных
^ Если действительно произойдет исчезновение its, у слова этого будет прелюбопытная
история. Окажется, что оно сыграло только роль посредника между
his в его использовании для не-лиц (см. сноску на с. 145) и позднейшим аналитическим
of it.
° Если отрешиться от того факта, что that восприняло и такие функции,
которых раньше у него не было. Первоначально это был лишь именительно-винительный
падеж среднего рода.
свойств языкового дрейфа является то, что, когда он не в силах
разрушить лежащую на его пути преграду, он обезвреживает ее, вытравляя
из нее прежнее содержание. Он использует в своих интересах
даже своих врагов. Это приводит нас ко второму из основных выделенных
нами дрейфов - к тенденции фиксированной позиции в
предложении, определяемой синтаксической связью слова.
Нам нет надобности углубляться в историю этого сугубо важного
дрейфа. Достаточно сказать, что по мере того, как словоизменение
английского языка становились все более скудным по мере того, как
формы самих слов все хуже и хуже справлялись с задачей выражения
синтаксических отношений, позиция слова в предложении постепенно
принимала на себя функции, первоначально ей чуждые. The man в
предложении The man sees the dog 'Человек видит собаку' выражает
субъект, в предложении The dog sees the man 'Собака видит человека' -
объект. Этим предложениям строго параллельны следующие: Не sees
the dog 'Он видит собаку' и The dog sees him 'Собака видит его'.
Зависит ли всецело или хотя бы преимущественно субъектная значимость
слова he и объектная значимость слова him от различия в
форме? Мне это представляется сомнительным. Мы могли бы придерживаться
этого взгляда лишь в том случае, если бы возможно
было сказать The dog sees he 'Собаку видит он' или Him sees the
dog 'Его видит собака'. Такие обороты когда-то были возможны, но
в нынешнем английском языке они немыслимы. Иными словами, по
меньшей мере частично ощущение падежа в формах he и him должно
быть отнесено на счет их позиции перед глаголом или после него.
Не вытекает ли из этого, что he и him, we и us не столько субъектная
и объектная формы, сколько формы предгл
...Закладка в соц.сетях
