Жанр: Социология и антропология
Избр. труды по языкознанию и культурологии
Сепир Э.
Избр. труды по языкознанию и культурологии.
переводы с англ.
М., 1993.
656 с.
(Без нескольких статей.)
Э. СЕПИР И СОВРЕМЕННОЕ ЯЗЫКОЗНАНИЕ.
ЯЗЫК. ВВЕДЕНИЕ В ИЗУЧЕНИЕ РЕЧИ
Предисловие.
ОБЩИЕ ПРОБЛЕМЫ ЯЗЫКА
Символизм.
Целостность
Глоссарий терминов.
АМЕРИКАНИСТИКА
Языки Центральной и Северной Америки.
Обычай.
Личность.
Нужна ли нам "Суперорганика"?.
Бессознательные стереотипы
поведения в обществе.
Антропология и социология.
Э. СЕПИР И СОВРЕМЕННОЕ ЯЗЫКОЗНАНИЕ
Имя Сепира известно, пожалуй, всякому современному филологу.
Сепир вошел в первую десятку фигур, наиболее значимых для мировой
лингвистики XX в. И вместе с тем, отдавая дань почтения
этому хрестоматийному гиганту научной мысли, много ли знает современный
отечественный филолог о нем и о его научной концепции?
В русском переводе наиболее известна книга Э .Сепира "Язык", 1934,
но она давно уже стала библиографической редкостью и отсутствует
даже в лингвистических университетских библиотеках. Выдержки из
двух статей общего плана (статья "Язык" из "Энциклопедии социальных
наук" и "Положение лингвистики как науки") приведены в
"Истории языкознания XIX-XX веков в очерках и извлечениях",
часть II, М., 1965, составленной В.А.Звегинцевым. И наконец, в
"Новом в зарубежной лингвистике", вып. XVI, 1985 была опубликована
статья "Градуирование". Все эти работы входят, несомненно,
в ядро сепировского научного наследия, но никоим образом его не
исчерпывают. Достаточно сказать, что издательство Mouton de
Gryuter некоторое время назад предприняло издание полного собрания
сочинений Э.Сепира (Collected works of Edward Sapir). Оно
будет состоять из 16 томов объемом от 450 до 800 страниц каждый.
Настоящее издание призвано предоставить возможность русскоязычному
читателю ознакомиться с многообразным научным творчеством
Э. Сепира, охватывающим вопросы лингвистической теории, этнологии
и истории культуры.
Сепир родился 26 января 1884 г. в Германии в городе Лауэнбурге
(Померания). Его отец, Яков Сепир, эмигрировал в Америку в 1889 г.
Он исполнял обязанности раввина и кантора в нью-йоркских синагогах.
Строгое религиозное воспитание с многочисленными запретами,
казавшимися юному Сепиру ненужными и невыполнимыми, вызывали
у него противодействие. Значительно больше его увлекали научные
знания, музыка и литература. Победив в конкурсе, он получил пулитцеровскую
стипендию для прохождения начального четырехлетнего
курса обучения в Колумбийском университете, который он завершил
в двадцатилетнем возрасте в 1904 г. степенью бакалавра.
Решающее влияние на его дальнейшую судьбу оказало знакомство
с крупнейшим современным ему лингвистом и антропологом Францем
Боасом. Сепир вспоминал впоследствии, что Боас производил впечатление
человека, постигшего все тайны языка. На каждое общее
утверждение, казавшееся самоочевидной и окончательной истиной,
Боас мог немедленно привести противоречащие примеры из известных
ему индейских языков. Авторитет Боаса для Сепира в студенческие
и последующие годы был безусловным, он формировал его представления
о том, что лингвистические занятия должны основываться на
конкретном знании разнообразных живых языков.
В 1905-1906 гг., еще будучи студентом Колумбийского университета,
Сепир проводит полевые исследования по языку и обычаям
одного из диалектов языка чинук-вишрам (штат Вашингтон), а также
по языку такелма (штат Орегон). Уже эти первые самостоятельные
опыты убедили его учителя Боаса, что перед ним серьезный, талантливый
исследователь, способный к неординарному научному анализу
и пониманию весьма необычных способов языкового выражения. Не
имея постоянного места работы, в 1907-1908 гг. Сепир является
временным сотрудником Колумбийского университета, где проводит
полевую лингвистическую работу среди индейцев яна. Затем, в
1909-1910 гг. он отправляется в Пенсильванский университет, сперва
как стипендиат, а затем как инструктор. Там он получает возможность
для поездок в поле к индейцам юте и работает с информантом
по языку пайуте. Это были годы становления научного мировоззрения
и метода, невероятной энергии, финансовых трудностей и больших
надежд.
Параллельно со своими занятиями различными индейскими
языками Сепир пишет и защищает в Колумбийском университете
в 1909 г. докторскую диссертацию, посвященную языку такелма.
В 1910 г. Сепир получает по рекомендации Боаса место заведующего
только что созданного отделения антропологии в Геологической
инспекции Национального музея в Оттаве и переезжает в Канаду.
Двадцатишестилетний Сепир обретает наконец постоянное место
жительства и постоянную работу. Вскоре по приезде в Оттаву он
женится, появляются дети - двое сыновей и дочь.
После бурной университетской жизни, разнообразных личностных
контактов пребывание в Оттаве, вдали от друзей и учителей, похоже
на почетную ссылку. Интеллектуальная изоляция в узком кругу музейных
сотрудников, многочисленные административные заботы -
надо формировать коллектив сотрудников, строить долгосрочную программу
работы отделения, добиваться финансирования - все это
немалая плата за научную независимость. Но молодой Сепир полон
энергии и планов. Он совершает длительные полевые выезды на остров
Ванкувер к индейцам нутка, собирает материалы по языкам
сарси, тлингит, кутчин и ингалик. Сепира по праву можно считать
одним из крупнейших мастеров полевой работы. На его счету 14
экспедиций, описание 17 индейских языков, принадлежащих различным
языковым семьям, а также западноафриканский язык джабо
(jabo). Любовь к полевой работе Сепир пронес через всю жизнь: за
три года до своей смерти он планирует использовать свой профессорский
отпуск для экспедиции в Китай, и этому воспрепятствовало
лишь резкое ухудшение его здоровья.
Канадский период занимает особое место в биографии Сепира.
Это время активной эмпирической исследовательской работы
и глубоких теоретических раздумий, формирования своего метода
и своей теории. К этому периоду, в частности, относится и
его книга "Язык", которую он писал с лета 1920 г. по апрель
1921 г. (существует легенда, опровергаемая некоторыми из его
друзей, что он написал "Язык" за два месяца). Впрочем, неважно,
сколько времени потребовалось Сепиру, чтобы изложить
свои обобщения о языке на бумаге, важно, что эта книга сразу
же привлекла к себе внимание мировой общественности и выдвинула
его в ряд ведущих теоретиков.
Вместе с тем Сепир не оставлял надежды на возвращение в
Соединенные Штаты, Одну из таких попыток еще в 1914 г.
парировал Ф.Боас, писавший ему, что "любые шаги такого рода
будут серьезной ошибкой в вашей жизни"'. Но к середине двадцатых
годов желание Сепира изменить образ жизни резко усиливается.
Благотворные следствия вынужденного одиночества исчерпаны,
перспективы развития антропологических исследований
в Канаде после мировой войны неблагоприятны, его научный
вес неадекватен занимаемому им положению. Наступает кризис
и в семейной жизни. Долго и тяжело болеет его жена Флоренс
Делсон, которая умирает в 1924 г. Сепир обращается во многие
ведущие американские университеты и в 1925 г. получает приглашение
занять место ассоциированного профессора социологии
и антропологии в Чикагском университете.
В Чикаго Сепир с головой окунается в университетскую жизнь.
Он, так долго молчавший, получает восторженную и жаждущую его
слушать аудиторию, благодарных учеников. Сепир проявляет себя
как блестящий учитель и лектор. Будучи не только уникальным специалистом,
но и талантливым популяризатором, Сепир может выступать
перед любой аудиторией. Д.Дженнесс вспоминает^, как он однажды
наблюдал Сепира среди группы возбужденных детей и молодежи
от 6 до 20 лет, зачарованно слушавших его более часа. Сепир,
держа в руках три клочка бумаги - белый, черный и желтый, - рас'
Saplr Edward. Appraisals of his life and work. Ed. by K.Koemer.
Amsterdam / Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 1984, p. 175.
^ Op. clt., p. II.
сказывал простым и ясным языком, как это может лишь великий
учитель, о природе человеческих рас.
Но Сепир умел владеть не только такой аудиторией. Один из его
студентов Д.Мандельбаум (который впоследствии издал том избранных
произведений Сепира^) так писал об учительском даре Сепира: "Студенты
Сепира испытывали подчас такой благоговейный трепет от безмерности
его знаний и проницательности его интеллекта, что они буквально
цепенели в его присутствии. Но как только они преодолевали свою застенчивость,
они обнаруживали в Сепире наставника, исполненного самого
искреннего сочувствия, и добрейшего из людей. Если кто-либо из
нас был способен в его присутствии предложить необычную идею или
свежее и значимое свидетельство необходимости пересмотра какого-либо
традиционного понятия, он всегда был готов, более того, полон страстного
желания обсудить эту идею и развить ее далее... Многие из постулатов,
которые он так наглядно формулировал в своих лекциях, он никогда не
публиковал. Его проницательный ум подобно искусному скальпелю мог
проникать сквозь запутанные хитросплетения внешней формы культуры
и подбирать ключи к сути человеческого поведения. Он мог объяснять
ход своей мысли так ясно, таким блистательным слогом, что мы сами
чувствовали себя вместе с ним героями в мире идей"*.
В 1927 г. Сепир становится полным профессором антропологии и
общей лингвистики. Он находится в расцвете своих сил, и судьба благоволит
ему. В 1926 г. он вторично женился, и его жена (Джейн Мак-Кленаген)
становится его верной и надежной спутницей до конца его дней.
У них родится двое сыновей. Сепир становится знаменитостью, уже не
он ищет места, а американские университеты ищут способы привлечь его
к себе. И в 1927 г. Сепир получает крайне соблазнительное и перспективное
предложение от Йельского университета, куда он переходит вместе с
большинством своих учеников и аспирантов.
Сепир по-прежнему много и продуктивно работает, постоянно расширяя
круг своих интересов. Он получает всеобщее официальное признание;
он член многих научных обществ, Президент Лингвистического общества
Америки в 1931 г., Президент Антропологического общества Америки
в 1938 г., его избирают в Американскую Академию. Но нельзя сказать,
что американская лингвистика в целом в полной мере усвоила уроки
Сепира и пошла по предложенному им пути. Как известно, в 30-50-х гг.
в американской лингвистике господствующим направлением была так называемая
дескриптивная лингвистика, и появление книги Л.Блумфилда
"Язык" в 1934 г. несомненно отодвинуло в тень одноименную книгу Сепира^.
Хотя историографы умалчивают об отношениях между этими дву^
Selected writings of Edward Sapir in language, culture and personality.
Ed, by D. M a adelbau m. Univ of California Press. 1949.
* Sapir Edward. Op. cit" p.25-26.
- Кстати, Блумфилд в свое время написал пространную и уважительную рецензию
(The classical weekly. Vol. 15, 1922: 142-143) на книгу Сепира, не
лишенную, впрочем, выпадов против психологической и когнитивной ее направленности.
мя лидерами американской лингвистики, несомненно, что этнологическая
и антропологическая ориентация сепировского взгляда на язык не получала
должной поддержки. Можно думать, что Сепир в конце своей жизни,
находясь на вершинах внешнего официального внимания и почитания,
не мог себя не чувствовать внутренне одиноким. Вместе с тем Сепир
далеко еще не исчерпал свой научный потенциал, но болезнь сердца подточила
его здоровье и силы. После нескольких сердечных приступов Сепир
умер в возрасте 55 лет 4 февраля 1939 г. "Эдвард Сепир, - писала
его вдова в 1967 г., - умирал с ощущением, что ему удалось достичь
важного рубежа. В последние годы он стал, конечно, менее энергичным
- задолго до того, как стало ясно, что первопричиной была его
болезнь. Во всяком случае, он отказался даже от надежды преодолеть
этот рубеж до того, как осознал факт, что он болен. Его работа с языками
доставляла ему такое удовольствие, что он был способен сохранять таким
образом состояние 'занятости', но он глубоко ощущал, что он умирает,
не высказав до конца всего того, что он должен сказать^. Возможно, эти
слова отражают печальную биографическую реальность, но гений Сепира
состоит как раз в том, что ему удалось о многом сказать так и такое, что
сказать человеку, владея доступными ему средствами, казалось бы, абсолютно
невозможно.
Большую часть своей академической карьеры Сепир занимал должности
по отделению антропологии, и это наложило особый отпечаток
на все его научное мировоззрение. Но главным делом его жизни
был, несомненно, язык. Такая двойственность научной деятельности
Сепира обернулась в конечном счете великим благом, потому что это
позволило ему избежать распространенного соблазна профессионального
изоляционизма, сохраняло в нем способность и готовность к
интегральному взгляду на природу языка, который как объективная
данность существует не сам для себя, а в сокровенной связи со всеми
проявлениями человеческого духа. Открытый, незашоренный взгляд
Сепира на язык естественно приводил его к размышлениям, сближавшим
его концепцию с идеями, находящимися на стыке смежных
наук о человеке - этнологии, психологии, социологии, психиатрии,
фольклористики, теории религии. Сепир удивительным образом сохранил
в XX в. гуманистический взгляд на мир. Широта его интересов
простиралась и за пределы собственно научных сфер. Сепир
превосходно музицировал и, более того, сочинял музыку. На протяжении
многих лет он также писал стихи. (Если свои музыкальные
опыты он не предавал широкой публичной огласке, то стихи он регулярно
печатал в периодических журнальных изданиях.)
^ Ор. cit., р. 192.
Сепир написал более 200 работ, часть которых увидела свет лишь
после его смерти, а некоторые - до сих пор ждут своей первой публикации
в полном собрании сочинений. Настоящий том, естественно, представляет
собой скупую выборку из научного наследия Сепира, но хочется
надеяться, что он дает некоторое представление о чрезвычайном разнообразии
его интересов.
Для удобства читателя публикуемые работы сгруппированы по
тематическому принципу. Надо при этом иметь в виду, что предлагаемая
группировка не является абсолютной, поскольку ряд работ
одновременно относится к разным разделам.
Значительное место в томе занимает книга Сепира "Язык. Введение
в изучение речи". Как указывалось выше, эта книга уже издавалась
на русском языке. Включение ее в данное издание обусловлено
фундаментальностью работы, важностью ее для широкого читателя
и для понимания научной теории Сепира и в то же время -
практической недоступностью первой русской публикации.
Перед составителем вставала непростая проблема текста перевода.
Первый перевод был осуществлен А.М.Сухотиным и в известной мере
тоже стал классикой. Поэтому было решено от идеи нового перевода
отказаться. Вместе с тем внимательное прочтение перевода А.М.Сухотина
потребовало внесения в него существенных изменений терминологического,
стилистического, а иногда и текстологического характера.
Таким образом, можно считать, что "Язык" в этом издании
дается в дополненном и обновленном переводе А.М.Сухотина.
Для оценки "Языка" существенно понимать, кому эта книга адресована.
Ее чтение не предполагает глубокой профессиональной подготовки
читателя, и поэтому Сепир избегает строгой специальной
терминологии, сложной транскрипции и все проблемы излагает "с
нуля", проходя вместе с читателем путь от наблюдения очевидных
языковых фактов до широчайших теоретических обобщений. Но в то
же время это никоим образом не учебник и не популяризация принятой
в науке точки зрения. Это изложение глубоко авторской позиции
по фундаментальным проблемам языкознания, новое слово о
языке для современников Сепира, сочинение научное в высшем смысле
этого слова. Более того, 70 лет, прошедшие со времени написания
книги, практически не состарили ее. И сегодня она представляет
собой увлекательное чтение как для неофита, так и для искушенного
профессионала. Конечно, лингвистическая терминология за это время
значительно обогатилась, некоторые разделы науки, в частности фонология,
проделали длинный путь развития.
Несмотря на то что "Язык" - наиболее читаемое произведение
Сепира в лингвистическом мире, нельзя сказать, что концепция
Сепира в полной мере воспринята, усвоена и ассимилирована
наукой. Сепир проявил в "Языке" редчайшее понимание
нетленных лингвистических ценностей, которые не перестают
быть таковыми в зависимости от той или иной научной моды.
Рассуждая о сути языка в первой главе книги, Сепир значительное
внимание уделяет связи языка с мышлением. Для Сепира язык
не есть набор формальных средств, автономных от мыслительного
процесса, это лишь две грани одного и того же психического процесса.
"Поток речи не только следует за внутренним содержанием
сознания, но он параллелен ему в самых различных условиях, начиная
с таких мыслительных состояний, которые вызваны вполне
конкретными образами, и кончая такими состояниями, при которых
в фокусе внимания находятся исключительно абстрактные значения
и отношения между ними и которые обычно называются рассуждениями...
Язык можно считать лишь внешней гранью мышления на
наивысшем, наиболее обобщенном уровне символического выражения...
Язык не есть ярлык, заключительно налагаемый на уже готовую
мысль..." (с, 36), "Язык и шаблоны нашей мысли неразрывно
между собой переплетены, они в некотором смысле составляют одно
и то же" (с. 193).
Идея параллельности мыслительной и языковой деятельности
имеет основополагающее значение для понимания природы языка, но
она и до сих пор, по существу, игнорируется, и из нее не сделано
соответствующих методологических и практических выводов. Эта
идея заново постулируется в недрах современной когнитивной лингвистики.
Хотелось бы обратить также внимание на термин "грамматические
процессы", активно используемый в IV главе. Он применяется Сепиром
в связи с обсуждением морфологической структуры слова, но
интересно, что эта структура описывается не в ее статике, а динамически.
Хотя Сепир не акцентирует внимание на динамике языка,
но, по существу, он предвосхищает лингвистическую парадигму
60-70-х гг. Не менее знаменательно его предвосхищение ностратической
теории. Говоря об историческом развитии языка и реконструкции
праиндоевропейского языка, Сепир, между прочим, отмечает:
"...нет никакой причины полагать, что этот начальный 'индоевропейский'
(или 'арийский') праязык... не был в свою очередь лишь одним
из 'диалектов' какой-то языковой группы, либо в значительной мере
угасшей, либо представленной в настоящее время языками, до того
разошедшимися с нашими, что мы, при наших ограниченных средствах,
не можем установить их взаимное родство" (с. 142).
Сепировский взгляд на язык органично уравновешивает синхронную
и диахронную стороны языка. Для него это не взаимоисключающие
оси, а лишь два дополнительных угла рассмотрения одного и
того же явления. Если быть более точным, то для Сепира существовала
еще третья составляющая - типологическая. И каждая из
них в отдельности неполноценна без двух других. Именно самоочевидность
такого синтеза дала возможность Сепиру сформулировать
понятие drift - языкового дрейфа, которое было отмечено как новаторское
еще его современниками, но впоследствии, по существу,
ни опровергнуто, ни развито. Анализируя феномен неизбежного исторического
изменения языков, Сепир отделяет явления, легко поддающиеся
этому процессу, от таких более медленно изменяющихся
характеристик, "которые продолжают объединять диалекты еще длительное
время после того, как те превратились в совершенно отдельные
языковые образования" (с.157), Сепир констатирует: "Каждое
слово, каждый грамматический элемент, каждое выражение, каждый
звук и каждая интонация постепенно меняет свои очертания, подчиняясь
незримому, но объективно существующему дрейфу, составляющему
суть жизни языка. Все с очевидностью говорит за то, что
этому дрейфу присуще некое постоянное направление" (с. 157). Этот
дрейф как генетическая программа, заложенная в структуру языка,
проявляет себя в независимом однонаправленном изменении родственных
языков: "Движущая сила такого наиболее фундаментального,
сформировавшегося еще в до-диалектальный период дрейфа часто
столь велика, что языки, уже давно разобщившиеся, проходят через
те же самые или поразительно схожие фазы развития" (с. 157-158).
Сепир отрицает мистический характер этой скрытой в языке силы и
выражает уверенность, что в будущем она будет познана.
Сепира не оставляет мысль, что языковые изменения происходят
не хаотичным, случайным образом, а регулируются некоторым механизмом,
тесно связанным с внутренней структурой языка. Понять
природу этого механизма невозможно, не подобрав ключи к сути
языковой структуры. В этих своих попытках Сепир выступает как
один из основателей современной типологии. Новую типологию он
строит, отталкиваясь от неудач своих предшественников. Типология
XIX в. - это классификация языков в области морфологической
техники. Сепира не удовлетворяет формальный и поверхностный характер
этих классификаций: "Классификации эти не столько охватывают
известные нам языки, учитывая их особенности, сколько втискивают
их в свои узкие, негибкие рамки" (с. 118).
Стремясь "понять язык в его истинной сущности" (с. 120), Сепир
не уравнивает элементы языковой структуры - он последовательно
проводит мысль, что языковая структура устроена иерархически, в
ней имеются более внешние, поверхностные и более глубинные элементы.
Именно элементы второго типа в наибольшей мере ответственны
за формирование типа языковой структуры, и именно эти элементы
должны учитываться в типологических классификациях. И
именно поэтому Сепира не удовлетворяет "деление языков на изолирующие,
аффиксальные и символические" - "оно чересчур делает
упор на внешнем, техническом выражении" (с.130). Кстати, показателен
диахронический тест Сепира, помогающий отличить поверхностные
характеристики языка от глубинных: "Языки находятся в беспрерывном
процессе изменения, но было бы вполне разумным предположить,
что они дольше сохраняют именно то, что является в их
структуре наиболее фундаментальным" (с.136).
В основу своей классификации Сепир кладет семантический принцип.
В главе V он выделяет четыре типа грамматических значений:
конкретные, деривационные, конкретно-реляционные и чисто-реляционные,
из которых два типа - полярные: конкретные (предметы,
действия, качества) и абстрактные/чисто реляционные (устанавливают
связи между конкретными значениями, придавая высказыванию
законченную синтаксическую форму), а два занимают промежуточную
позицию между этими полюсами: деривационные (модифицируют
конкретные значения) и конкретно-реляционные (сохраняя большую
конкретность, чем чисто-реляционные значения, они указывают на
отношения, выходящие за пределы того слова, к которому они непосредственно
относятся). Принципиально важен для Сепира универсалистский
тезис, что конкретные и абстрактные значения выражаются
в каждом языке, а свое исчисление типов языков он строит на
наличии/отсутствии промежуточных видов грамматических значений.
Сепир при этом отчетливо осознает, что выделенные им промежуточные
типы довольно условны и не всегда конкретное языковое значение
можно отнести к тому или иному типу, но он сохраняет дискретность
своей типологической классификации (в этом ее некоторая
слабость). Сепир обогащает свою четырехчленную классификацию независимыми
параметрами поверхностной морфологической техники
(изолирующая - агглютинативная - фузионная - символическая;
аналитическая - синтетическая - полисинтетическая), благодаря чему
она становится некоторым аналогом типологической шкалы, и на
этой шкале он размещает свои языковые примеры.
Взгляд Сепира на задачи лингвистического метода ярко демонстрирует
сделанное им попутное наблюдение, связанное с тем, что
такие географически далекие языки, как греческий и такелма, оказались
соседствующими на его типологической шкале. "Их сходство
идет дальше обобщенных фактов, отмеченных в таблице. Может также
показаться, что языковые характеристики, о которых легко думать
вне всякой связи друг с другом, которые, казалось бы, с точки зрения
теории никак между собой не связаны, обнаруживают между тем
тенденцию сгруппировываться или двигаться вместе в кильватере некоего
скрытого, но властно их контролирующего импульса к форме,
который управляет их дрейфом. Поэтому, если мы только убедились
в интуитивном сходстве двух данных языков, в присущем им обоим
одинаковом внутреннем ощущении формы, нам не придется чересчур
удивляться тому, что каждый из них ищет и избегает одних и тех
же направлений языкового развития. Мы в настоящее время еще
весьма далеки от того, чтобы уметь точно определить, в чем именно
заключается это основополагающее чувство формы. Мы можем в лучшем
случае только смутно его ощущать и должны по большей части
довольствоваться одной лишь констатацией его симптомов... Настанет,
быть может, день, когда мы будем в состоянии восстанавливать
по этим симптомам стоящие за ними великие основополагающие схе13
мы" (с. 135). Увы, самое большее, что мы можем сделать через 70
лет, - это солидаризироваться с надеждами Сепира.
Хотя Сепир, естественно, не употребляет ходового ныне термина
^универсалия", но он является, по существу, приверженцем универсалистского
подхода к языку. Он убежден, что эти всеобщие языковые
характеристики коренятся в содержательной стороне языка и в
прагматических условиях его существования: "Внутреннее содержание
всех языков одно и то же - интуитивное знание опыта.
Только внешняя их форма разнообразна до бесконечности, ибо эта
форма... не что иное, как коллективное искусство мышления,
искусство, свободное от несущественных особенностей индивидуального
чувства" (с.193). Далее, Сепир понимает язык как взаимосвязанную
систему уровней, в которой действуют глубокие импликативные
отношения между фундамен
...Закладка в соц.сетях
