Жанр: Социология и антропология
Избр. труды по языкознанию и культурологии
...же наиболее трудная математическая теорема
36
органически зависит от произвольной системы символов, но невозможно
и предположить, чтобы человеческий ум был способен дойти
до этой теоремы и доказывать ее без соответствующей символики. Я
убежден в том, что разделяемое многими мнение, будто они могут
думать и даже рассуждать без языка, является всего лишь иллюзией.
Эта иллюзия возникает, как мне кажется, благодаря ряду факторов.
Наиболее очевидным из этих факторов является неумение различать
образное мышление и мысль. В самом деле, лишь только мы в нашем
сознании станем сопоставлять один образ с другим, как мы придем,
пусть к молчаливому, потоку слов. Мышление можно считать естественной
областью, отличной от искусственной сферы речи, но речь
есть единственный возможный путь, приводящий нас к этой области.
Другой, еще более богатый источник, порождающий иллюзию, будто
в мышлении можно отвлечься от речи, заключается в непонимании
того, что язык не тождествен сего звуковым выражением. Звуковая
символика речи может быть полностью замещена моторкой или зрительной
символикой (так, например, многие могут читать чисто зрительно,
т.е. безо всякого связующего звена внутреннего потока звуковых
образов, соответствующих напечатанным или написанным словам)
или какими-нибудь иными, трудно поддающимися определению,
более тонкими и менее уловимыми способами субституции. Поэтому
утверждение, будто человек думает без слов, на том только основании,
что он не сознает сопутствующих его мысли слуховых образов,
ни в коей мере нельзя признать веским. Можно пойти дальше и
предположить, что символическое выражение мысли в некоторых случаях
осуществляется вне поля сознания и что, следовательно, ощущение
свободного, внеязыкового течения мысли при определенных
типах умственной деятельности является относительно (но только относительно)
оправданным. Со стороны психофизической это означало
бы, что мозговой эквивалент речи - слуховые, или соответственно
зрительные или моторные, центры мозга вместе с соответствующими
каналами ассоциации настолько мало затрагиваются во время мыслительного
процесса, что вовсе не доходят до сознания. Мы имели
бы здесь такое положение, при котором мысль скользит поверх затопленных
гребней речи, а не шествует с нею рука об руку. Современная
психология показала нам, сколь властно действует символика
в сфере подсознания. Поэтому теперь легче, чем было лет двадцать
назад, понять, что даже наиболее утонченная мысль есть лишь осознаваемый
двойник неосознанной языковой символики.
Еще несколько слов о связи языка и мышления. Выдвинутая
нами точка зрения ни в коей мере не исключает возможности развития
речи в существенной зависимости от развития мышления. Мы
считаем возможным утверждать, что язык возник до-рассудочно; как
именно и на каком именно уровне умственной деятельности, - мы
не знаем, но мы не должны воображать, что высоко развитая система
речевых символов выработалась сама собою еще до появления точных
значений, до того, как сложилось мышление при помощи значений.
Мы, скорее, должны предположить, что появление мыслительных
процессов, как особого рода психической деятельности, относится
почти к самому началу развития речи, а также что значение, раз
возникнув, неизбежно воздействовало на жизнь своего языкового символа,
способствуя дальнейшему росту языка. Этот сложный процесс
взаимодействия языка и мышления мы со всей наглядностью наблюдаем
и теперь. Орудие делает возможным продукт, продукт способствует
усовершенствованию орудия. Зарождению нового значения с
неизбежностью сопутствует более или менее суженное или расширенное
использование прежнего языкового материала; значение не получает
своего особого и независимого существования, пока оно не
нашло своего специального языкового воплощения. В большинстве
случаев новый символ вырабатывается из уже существующего языкового
материала по образу и подобию наличных в языке прецедентов.
Как только слово готово, мы инстинктивно чувствуем со своего
рода облегчением, что мы вполне овладели значением. Лишь тогда,
когда в нашем распоряжении оказывается соответствующий символ,
мы начинаем владеть ключом к непосредственному пониманию того
или иного значения. Были бы мы готовы умереть за "свободу", бороться
за "идеалы", если бы сами эти слова не звучали уже в нашем
сознании? Но, как мы знаем, слова не только ключи; они могут
стать и оковами.
Язык есть прежде всего слуховая система символов. Конечно, поскольку
он артикулируется, он вместе с тем и моторная система, но
моторная сторона речи, совершенно очевидно, является вторичной
для слушающего. У нормальных людей импульс к речи прежде всего
осуществляется в сфере слуховых образов и лишь потом передается
моторным нервам, контролирующим органы речи. Но моторные процессы
и сопутствующие им моторные ощущения сами по себе не
являются конечным, завершающим этапом речевой деятельности. Они
и для говорящего и для слушающего лишь средство и контроль,
служащие для слухового восприятия. Сообщение, реальная цель речи,
с успехом достигается лишь тогда, когда слуховые восприятия слушающего
превращаются в его сознании в соответствующий поток образов
или мыслей, или и тех и других. В то же время речевой цикл,
если на него смотреть как на чисто внешний инструмент, начинается
и кончается в мире звуков. Соответствие между начальным слуховым
образом и окончательными слуховыми ощущениями есть социальное
доказательство или подтверждение успешности протекания этого процесса.
Как мы уже видели, типическое течение этого процесса может
претерпевать бесконечные модификации или переходы в иные эквивалентные
системы, не теряя при этом своих сущностных формальных
характеристик.
Важнейшей из этих модификаций является сокращение речевого
процесса, осуществляемое в мышлении. Без сомнения, формы этой
модификации весьма разнообразны в соответствии со структурными
или функциональными особенностями индивидуального ума. Наиме38
нее модифицированная форма - это так называемый "разговор с
самим собой", или "мысли вслух". В данном случае говорящий и
слушающий объединены в одном лице, общающемся, так сказать, с
самим собою. Больший интерес представляют еще более сокращенные
формы, при которых звуки речи вовсе не артикулируются. Таковы
всякие разновидности внутренней речи и нормального мышления.
Раздражаются либо только слуховые центры, либо импульс к языковому
выражению передается также и моторным нервам, сообщающимся
с органами речи, но задерживается или в мышцах этих органов,
или где-то в самих моторных нервах, либо, возможно, слуховые
центры затрагиваются лишь слегка или вовсе не затрагиваются
и речевой процесс непосредственно проявляется в моторной сфере.
Возможны также и другие типы сокращения речевого процесса. То,
что внутренняя речь, без каких-либо слышимых или видимых артикуляций
на самом деле сопровождается возбуждением моторных нервов,
явствует из неоднократно наблюдаемого явления: органы речи,
особенно в области гортани, утомляются в результате особо напряженного
чтения или усиленной работы мысли.
Все эти рассмотренные модификации речевого процесса сводятся
в конечном счете к типическому процессу нормальной речи. Величайший
интерес и значение представляет возможность переносов всей
в целом системы речевой символики на элементы, отличные от тех,
которые используются в типическом процессе. Как мы уже видели,
этот типический процесс осуществляется в виде звуков и производящих
эти звуки движений; зрение не играет в данном случае никакой
роли. Предположим, однако, что мы не только слышим артикулируемые
звуки, но и видим самые эти артикуляции, как они выполняются
говорящим. Ясно, что стоит только достигнуть достаточного
уровня совершенства в восприятии этих движений речевых органов,
чтобы открылась возможность иного типа речевой символики, при
котором звучание замещается зрительным образом соответствующих
звучанию артикуляций. Такого рода система не имеет особого значения
для большинства из нас, ибо мы уже владеем системой слухомоторной,
по отношению^ которой зрительная система будет в лучшем
случае лишь несовершенной субституцией, поскольку не все артикуляции
доступны зрительному восприятию. И однако, общеизвестно,
сколь великую пользу могут извлечь глухонемые из "чтения
по губам" в качестве подсобного средства понимания речи. Важнейшим
из зрительных видов речевой символики является, конечно, символика
написанного или напечатанного слова, которой со стороны
моторной соответствует система специально приспособленных движений,
направленных на писание, печатание на машинке или какой-либо
иной графический способ фиксации речи. Важным обстоятельством,
способствующим распознаванию этих новых типов речевой символики,
наряду с тем фактом, что они все лишь побочные продукты
нормальной речи, является то, что каждый элемент (буква или написанное
слово) в этой новой системе соответствует конкретному эле39
менту (звуку, группе звуков или произносимому слову) в первичной
(звуковой) системе. Можно, таким образом, сказать, используя математическую
терминологию, что письменный язык находится в одно-однозначном
соответствии со своим устным двойником. Письменные
формы суть вторичные символы произносимых; они - символы
символов, но вместе с тем их соотносимость с произносимыми символами
так велика, что они могут не только теоретически, но и в
реальной практике чтения и, возможно, при определенных типах
мышления полностью замещать произносимые. И все же слухо-моторные
ассоциации, вероятно, всегда наличествуют хотя бы в скрытой
форме, - иначе говоря, играют роль подсознательную. Даже те, кто
читает и думает безо всякого использования звуковых образов, в
конечном счете находятся от них в зависимости. Они только пользуются
специфическим средством, своего рода валютой зрительных
символов в качестве условного субститута экономических благ и услуг
первичной звуковой символики.
Возможности символических замещении практически безграничны.
Наглядным примером может служить телеграфный код Морзе,
в котором буквы письменной речи изображаются посредством условно
установленных сочетаний длинных и коротких отстукиваний. Здесь
замещаются скорее написанные слова, чем звуки устной речи. Буква
телеграфного кода есть в этом смысле символ символа символа. Из
этого, разумеется, вовсе не следует, что опытному телеграфисту, для
того чтобы понять смысл телеграфного сообщения, требуется заменить
данное сочетание отстукиваний соответствующим зрительным образом
слова, прежде чем представить себе его нормальный слуховой образ.
Конкретный способ прочитывания такого телеграфного сообщения,
без сомнения, сильно разнится у отдельных индивидов. Все-таки
вполне допустимо, если не сказать вероятно, что многие телеграфисты
приучились думать непосредственно - поскольку речь идет о чисто
сознательной стороне процесса мысли - в терминах особой, проявляющейся
в отстукиваниях, слуховой символики, или же, если у них
сильно развита природная склонность к моторной символике, в терминах
соответствующей осязательно-моторной символики, имеющей
место при посылке телеграфных сообщений.
Другую интересную группу таких замещений образуют различные
языки жестов, используемые глухонемыми, монахами-траппистами,
давшими обет вечного молчания, и сообщающимися группами людей,
находящимися на таком расстоянии, при котором друг друга видеть
можно, а слышать нельзя. Некоторые из таких систем представляют
собою одно-однозначные эквиваленты нормальной системы речи; другие
же, вроде символики военных сигналов или языка жестов равнинных
индейцев Северной Америки (доступного пониманию различных
племен, говорящих на взаимно непонятных языках), суть замещения
неполные, ограниченные способностью выражать лишь наиболее
существенные речевые элементы, безусловно необходимые для
взаимообщения при исключительных обстоятельствах. Относительно
этих последних систем, а также и таких еще менее полных символических
средств, которые употребляются на море или на охоте,
могут возразить, что в них обычный язык не играет вовсе никакой
роли, а идеи передаются непосредственно путем совершенно независимого
символического процесса или как бы инстинктивной подражательности.
Но такое мнение было бы ошибочно. Понимаемость
этих не вполне четких символических средств опирается не на что
иное, как на автоматический и безмолвный перевод в терминах обычного
течения речи.
Из всего вышеизложенного мы с неизбежностью должны сделать
вывод, что всякое произвольное сообщение идей, если это не есть
нормальная речь, либо представляет собою непосредственное или
опосредованное замещение типической символики устной речи, либо
по меньшей мере предполагает наличие собственно языковой символики
в качестве посредствующего звена. Это факт чрезвычайной важности.
Слуховые образы и соответствующие моторные образы, обусловливающие
артикуляцию, какими бы окольными путями мы ни
подходили к интересующему нас вопросу, являются историческим
источником всякой речи и всякого мышления. Еще большую важность
имеет другое положение. Та легкость, с которой речевая символика
может быть перенесена с одной формы восприятия на другую, с
техники на технику, сама по себе показывает, что самые звуки речи
не составляют языка, что суть языка лежит скорее в классификации,
в формальном моделировании, в связывании значений. Итак, язык,
как некая структура, по своей внутренней природе есть форма мысли.
Вот этот абстрагированный язык в гораздо большей степени, чем физические
факты речи, и будет занимать нас в настоящем исследовании.
Нет более показательной общей характеристики языка, чем его
универсальность. Можно спорить, имеет ли то или другое человеческое
племя нечто такое, что достойно имени религии или искусства,
но мы не знаем ни одного народа, который бы не обладал вполне
развитым языком. Самый культурно отсталый южноафриканский
бушмен говорит при помощи богатой формами символической системы,
которая, по существу, вполне сопоставима с речью образованного
француза. Само собою разумеется, что более абстрактные значения
далеко не полно представлены в языке дикарей и что в нем нет
богатой терминологии и тонкого различения оттенков, отражающих
высшую культурную ступень. Но ведь та разновидность языкового
развития, которая параллельна историческому росту культуры и которую
мы на ее позднейших стадиях ассоциируем с литературой, в
лучшем случае явление поверхностное. Подлинный фундамент языка -
развитие законченной фонетической системы, специфическое ассоциирование
речевых элементов с значениями и сложный аппарат формального
выражения всякого рода отношений, - все это мы находим
во вполне выработанном и систематизированном виде во всех известных
нам языках. Многие первобытные языки обладают богатством
форм и изобилием выразительных средств, намного превосходящими
формальные и выразительные возможности языков современной цивилизации.
Даже и в отношении инвентаря речи не искушенный в
лингвистике человек должен быть готов к самым изумительным неожиданностям.
Ходячее мнение о чрезмерной бедности речевого выражения,
которая будто бы свойственна первобытным языкам, попросту
миф. Едва ли меньше, чем универсальность речи, впечатляет
ее почти что невероятное разнообразие. Те из нас, кто изучал языки
французский или немецкий или, еще лучше, латинский или греческий,
знают, в сколь разнообразных формах может воплощаться
мысль. Но ведь формальное отличие английского речевого канона от
латинского относительно невелико по сравнению с тем, что мы знаем
о более экзотических языках. Универсальность и разнообразие человеческой
речи приводят нас к весьма важному выводу. Мы должны
умозаключить, что язык представляет безмерно древнее достояние
человеческого рода, независимо от того, являются ли все формы речи
историческим развитием единой начальной формы или нет. Сомневаюсь,
можно ли относить какое-либо другое культурное достояние
человечества, будь то искусство добывания огня или обтесывания
камня, к более древней эпохе, чем язык. Я склонен полагать, что
возникновение языка предшествовало даже самому начальному развитию
материальной культуры и что само развитие культуры не могло,
строго говоря, иметь места, пока не оформился язык, инструмент
выражения значения.
II. Элементы речи
Мы уже неоднократно упоминали об "элементах речи"; под этим
термином мы разумели, грубо говоря, то, что обычно называется
"словами". Теперь мы должны, более пристально рассмотрев эти элементы,
ознакомиться с самим материалом языка. Самым простейшим
элементом речи (а под "речью" мы будем разуметь звуковую систему
речевой символики, поток произносимых слов) является индивидуальный
звук, хотя, как мы увидим ниже, звук сам по себе, по своему
составу, есть не однородная единица, а равнодействующая целого
ряда независимых, хотя и тесно между собою связанных работ органов
речи. И однако, индивидуальный звук, собственно говоря, вовсе
не является элементом речи, ибо речь есть значащая функция, а
звук как таковой значением не облечен. Бывают единичные случаи,
когда отдельный звук служит независимым значащим элементом (как,
например, франц. а 'имеет' и `а 'к' или лат, i 'иди'), но подобные
явления суть случайные совпадения между индивидуальным звуком
и значащим словом. Такие совпадения оказываются случайными не
только в теории, но и с точки зрения исторического факта: так,
только что приведенные примеры представляют собою в действительности
сокращенные формы первоначально более полных звукосочетаний:
лат. habet и ad и индоевроп. ei. Если рассматривать язык
как постройку, а его значащие элементы как кирпичи этой постройки,
то звуки речи можно было бы сравнить лишь с бесформенной и
необожженной глиной, из которой сделаны кирпичи. В этой главе
мы больше не будем касаться звуков как таковых.
Подлинными значащими элементами языка обычно являются комбинации
звуков, выступающие в качестве слов, значащих частей слов
и словосочетаний. Каждый из этих элементов характеризуется тем,
что он служит внешним знаком определенной идеи, будь то единичное
значение или единичный образ, или же ряд таких значений или
образов, связанных в одно целое. Отдельное слово может быть, но
может и не быть тем простейшим значащим элементом, с которым
мы имеем дело. Каждое из таких английских слов, как sing, sings,
singing, singer, выражает вполне определенную и понятную идею,
хотя идея эта ни с чем не связана и поэтому функционально не
представляет для нас практической ценности. Нетрудно убедиться в
том, что эти слова двоякого сорта. Первое слово, sing, есть неразложимая
фонетическая единица, соответствующая представлению об
определенном специфическом действии. Все остальные слова также
содержат это базовое значение, но в зависимости от присоединения
тех или иных фонетических элементов в этом значении происходят
некоторые сдвиги, связанные с его видоизменением или уточнением.
Можно сказать, что эти слова выражают усложненные значения, развившиеся
из основного. Поэтому слова sings, singing и singer мы
можем анализировать как двучленные выражения, заключающие в
себе основное значение - значение темы или содержания (sing) -
и другое значение, более абстрактного порядка, именно значение лица,
числа, времени, условия, функции, в отдельности или в комбинации.
Если мы выразим такое слово, как sing, алгебраическим символом
А, то такие слова, как sings и singer, мы должны будем обозначить
формулой A + B^. Элемент А может быть либо цельным и
самостоятельным словом (sing), либо только базовой единицей -
так называемым корнем, или основой^, или, иначе, "корневым элементом"
(sing-) слова. Элемент b (-s, -ing, -er) служит показателем
дополнительного и, как правило, более абстрактного значения; если
принять термин "форма" в его самом широком смысле, то можно
сказать, что этот элемент накладывает формальные ограничения на
основное значение. Мы его называем "грамматическим элементом",
или аффиксом. Как мы увидим далее, грамматический элемент, или,
точнее, грамматическое наращение, не непременно следует за корневым
элементом, т.е. не непременно является суффиксом. Грамматическое
наращение может быть и префиксом, т.е. элементом, приставляющимся
спереди (как, например, ип- в слове unsingable 'невоспевабильный'),
оно может и вставляться в самое тело основы (как,
например, n в латинском vinco 'побеждаю', которое противопоставлено
его отсутствию в vici 'я победил'), а может также сводиться к
полному или частичному повторению основы или же к некоторому
видоизменению внутренней формы основы (изменение гласной, как,
напр., в sang 'пел' и song 'песня'; изменение согласной, как, например,
в dead 'мертвый' и death 'смерть'; изменение ударения; наконец,
сокращение основы). Особенностью всех этих разного типа грамматических
элементов или же грамматических модификаций является
то, что в огромном большинстве случаев всякий такой грамматический
элемент самостоятельно использован быть не может и для того, чтобы
выразить какое-либо осмысленное представление, он должен быть
как бы привязан или припаян к корневому элементу. Поэтому нашу
формулу А + b нам лучше представить в виде А + (b); круглыми
скобками мы выражаем неспособность элемента выступать самостоятельно.
Мало того что грамматический элемент не существует в от^Заглавными
буквами мы будем обозначать только корневые элементы.
^Эти термины взяты здесь не в их узкотехническом смысле.
дельности, вне соединения с корневым элементом; он, по общему
правилу, получает присущую ему меру значимости, лишь будучи присоединен
к определенному классу корневых элементов. Так, например,
-s английского he hits 'он ударяет' символизирует нечто совершенно
отличное от -s слова books 'книги' именно потому, что hit
'ударять' и book 'книга' относятся, в функциональном отношении,
к разным классам. Впрочем, мы должны поспешить оговориться, что
из часто встречающегося совпадения корневого элемента с отдельным
словом вовсе не следует, будто он всегда или даже обычно может
употребляться как слово. Так, например, элемент hort-, компонент
таких латинских форм, как hortus 'сад', horti 'сада' и horto 'саду',
является, конечно, абстракцией, но все же в нем заключено более
легко схватываемое значение, чем в -ing от singing. Ни тот, ни
другой из этих двух элементов (hort- и -ing) не существует в качестве
самостоятельно осмысленного и достаточного элемента речи. Следовательно,
и корневой элемент как таковой, и грамматический элемент
выделяются нами лишь путем абстракции. Если sing-er мы обозначили
формулой А+(B), то hort-us следует обозначить через (А) +
(B).
Итак, первый обнаруживаемый нами элемент речи, о котором
можно сказать, что он действительно "существует", есть слово. Но
до того как определить, что такое слово, мы должны попристальнее
рассмотреть тип таких слов, как sing. В конце концов вправе ли мы
отождествлять подобное слово с корневым элементом? Представляет
ли оно простое соответствие между значением и языковым выражением?
Абстрагированный нами от sings, singing и singer элемент
sing-, которому мы вправе приписывать общую неизменную концептуальную
значимость, представляет ли собою тот же самый языковой
факт, что и слово sing? Подобный вопрос может на первый взгляд
показаться нелепостью, но достаточно небольшого размышления, чтобы
убедиться в полной основательности такого сомнения. В самом
деле, слово sing не может свободно использоваться для обозначения
своего же собственного концептуального содержания. Существование
таких, очевидно родственных ему форм, как sang 'пел' и sung 'петый',
сразу же обнаруживает, что sing не может относиться к прошедшему
времени и что по крайней мере значительная часть его
употреблений ограничена настоящим временем. С другой стороны,
употребление sing в качестве "инфинитива" (в таких выражениях,
как to sing 'петь' и he will sing 'он будет петь') обнаруживает
наличие весьма определенной тенденции обозначать словом sing соответствующее
значение во всей его ничем не ограниченной полноте.
Но вместе с тем, если бы sing являлось точным, вполне адекватным
и постоянным выражением единого неизменного значения, не были
бы возможными такие чередования корневой гласной, какие мы наблюдаем
в sang, sung и song, и не имело бы место такое положение,
при котором sing служит специально для выражения настоящего времени
во всех лицах, кроме одного (третьего лица единственного числа -
sings). В действительности sing есть своего рода половинчатое слово,
колеблющееся между состоянием подлинного корневого элемента и
состоянием модифицированного слова такого типа, как singing. Хотя
у него нет внешнего признака, указывающего на присутствие в его
содержании чего-то сверх обобщенной идеи, мы все же чувствуем,
что вокруг него как бы реет колеблющаяся дымка добавочной значимости.
Такое слово, по-видимому, лучше было бы выразить не
формулой А, а формулой А + (0). Мы как бы относим sing к типу
А+(Ь), но с оговоркой, что (B) исчезло. Такое "ощущение" данного
слова вовсе не беспочвенно, ибо исторические факты самым непреложным
образом показывают нам, что теперешнее английское sing
первоначально сводилось к целому ряду совершенно различных слов
типа А + (B), которые впоследствии слились в одно. В каждом из
этих первоначальных слов было свое (B), переставшее существовать
в качестве осязаемого фонетического элемента, но в ослабленной степени
еще сохраняющее некоторую свою силу. В таком сочетании,
как I sing 'я пою', слово sing восходит к англосаксонскому singe;
инфинитив sing восходит к singan; императив sing - к sing. Начиная
с того времени, как стали разлагаться прежние формы английского
языка - это относится примерно к эпохе норманнского завоевания, -
в английском языке стал развиваться процесс созидания простых
слов-значений, без каких-либо формальных добавлений, но процесс
этот окончательно еще не восторжествова
...Закладка в соц.сетях
