Жанр: Научная фантастика
Искуситель
... прибавилось работы: он развернул пропагандистскую
кампанию, славословя КИТ и держа "Уильямс контролс" под лучом славы, на виду
у всех потенциальных заказчиков. В семье Домингеца он стал желанным гостем.
Вовсю рекламировал цирковую карьеру Домингеца и великолепные поместья
Мэтьесонов. Диего, не ломаясь, охотно помогал создавать вокруг себя
рекламную шумиху.
Паттерсон на целые часы подряд запирался со мной у меня в кабинете,
словно клещами вытягивая из меня сведения о том, какие особенности новых
работ по КИТ всего более импонируют идеалам молодых американцев. Мы
надеялись вызвать всеобщее восхищение прозорливостью "Уильямс контролс",
закрепившейся на командной высоте в новой отрасли.
Паттерсон наводнял финансовые и коммерческие журналы статьями о фирме
"Уильямс и Олбрайт". Из пены этой пропаганды родилась новая мифология.
Домингец фигурировал в ней как великий герой американской культуры и
американского народа, изобретатель милостью божией. Паттерсон восторженно
распространялся о романтическом прошлом Уильямса и Олбрайта.
Мне было по-настоящему жаль Уотмена, которого, как я считал, провели за
нос, особенно если принять во внимание масштабы операции.
- Хочу посвятить тебя в новое положение вещей, связанных с Домингецом, -
сказал я ему. - Тебе будет здорово трудно с этим примириться. Однако если ты
все продумаешь, то поймешь, что другого выхода у нас не было. Мы решили
приобрести новую работу Домингеца по проблемам КИТ, выложив за нее ощутимую
сумму. Цена вот-вот будет объявлена в газетах - сильнейший пропагандистский
ход нашей фирмы. Завтра утром ты ее все равно узнаешь. Фирма рассталась с
тремя четвертями миллиона долларов. Мы собрались произвести фурор таким
количеством нулей. Ошеломив общественное мнение, мы объявим покупателям, что
поставили КИТ на широкую ногу. Тогда мы надолго заполучим отрасль в свое
безраздельное владение и вытесним конкурентов.
- Понимаю, - сказал Уотмен. - Сейчас мне это нравится меньше, чем при
первой нашей беседе. Достанься деньги Вудбери, я бы не возражал. У него-то
идеи действительно новые. Пусть он даже толком их не охранял, - я бы с
радостью увидел, как ему воздано должное. С точки зрения этики, деньги
принадлежат ему, безотносительно к правовой точке зрения. Но Домингец!.. Я
просматривал его отчеты, по мере того как ты их мне передавал. Мне не
попалась там ни одна идея, которой мы с тобой не обговаривали задолго до
составления отчета. Добро бы мы с ним действовали наперегонки. Но ведь
фактически он не просто сдублировал мою работу - он ее испохабил. Не схвати
ты его вовремя за руку, он бы безнадежно запутался по меньшей мере в пяти
пунктах. Почему ты не меня превратил в крючок, к которому подвешиваются идеи
Вудбери? Эх, я не про три четверти миллиона, ничего подобного. Пятидесяти
тысяч долларов мне бы за глаза хватило. Может, поворчал бы я, требуя
недоданных десяти тысяч, но ведь я же понимаю, что нельзя схватить луну с
неба. Ты гарантировал мне постоянную службу. Согласен, это гораздо лучше,
чем те же или еще большие деньги, выигранные в лотерею. Не о деньгах мысль
меня свербит. Вот я проделал хорошую, добросовестную работу, хоть ее и не
сравнить с открытиями Вудбери. А теперь я вынужден любоваться тем, как и
деньги, и слава льются из спесивого осла Домингеца. Меня мутит от его
самодовольной рожи.
- На твоем месте я бы реагировал точно так же, - ответил я. - Долгое
время я подумывал, не уговорить ли Уильямса, чтоб выкупил это изобретение у
тебя. Но ничего бы из этого не вышло. Нам нужно во что бы то ни стало
впечатлить русских, иначе мы не добьемся зенитного контракта. Конструктор ты
первоклассный, но ты - конструктор для конструкторов. Допускаю, в
конструкторских кругах тебя считают восходящей звездой. Но ведь не в
конструкторских кругах принимаются решения на высшем уровне. Такие решения
выносят важные шишки. Для представительства им нужен кто-нибудь такой же,
как они. То есть человек, наделенный всеми теми качествами, которые ты так
презираешь в Домингеце. Меня эти качества тоже не умиляют, но таковы факты.
Фирма "Уильямс и Олбрайт" извлекает прибыль из фактов. И еще одно: ты -
служащий фирмы. Если изобретения Вудбери будут оформлены на твое имя, это
покажется подозрительным. Наши конкуренты не поверят, а когда они, не
поверив, обратятся в суд, судьи тоже не поверят. Это недопустимо. Вот мы и
покупаем изобретения по КИТ у человека, не имеющего никакого касательства к
фирме. Формально он с нами ничем не связан. Я принял меры, чтобы его связь с
нами до покупки изобретений невозможно было проследить. Свои три четверти
миллиона он получает по контракту, к которому не придерешься: он выдержит
любые дознания. Мистер Джон-Средний-Гражданин и мистер Судья-Брюки-в-Полоску
воспримут эту сделку в буквальном смысле. Если трезвый, практичный человек
вроде Уильямса выкладывает за изобретение три четверти миллиона долларов,
значит, изобретение ценное и стоит по меньшей мере два миллиона. Ты, Уотмен,
должен помнить: будущее фирмы "Уильямс и Олбрайт" - это и твое будущее. Рано
или поздно, когда фирма вырвется в высшую категорию, вместе с фирмой
выбьешься в высшую категорию и ты. Ты у Уильямса первый на очереди. Ты ведь
знаешь, он слывет прижимистым. Но я бы не ввязался в эпопею с Домингецом, не
выговорив тебе значительного вознаграждения за моральный ущерб. Уильямса
пришлось-таки уламывать, но не слишком долго. В конце концов, он согласился
удвоить тебе жалованье.
- Ладно, - сказал Уотмен. - Смириться с этим я могу, но не жди от меня
восторгов. Впрочем, ценю откровенность, с какой ты посвятил меня в подоплеку
всей ситуации. Но меня по-прежнему беспокоят два момента. Первый - Вудбери.
Как с ним намерены поступить? Ведь его ты уязвляешь в самое сердце.
- Он так пренебрегал своими правами, что ему уже нечего нам продать, -
сказал я. - Но все равно, мы предложим ему солидные деньги, пусть охраняет
те права, которые, возможно, еще остались. Мы с Уильямсом горячо на этом
настаиваем. Мы согласны, с Вудбери обошлись непорядочно, раздув шумиху
вокруг Домингеца. Но иначе нельзя было поступить. Над нами всегда висела бы
опасность того, что какая-то конкурирующая фирма обнаружит: настоящий
изобретатель - Вудбери. В руках толкового адвоката его претензии стоили бы
нам немалых денег. Навряд ли кому бы то ни было удалось бы погубить нас,
орудуя этими претензиями. Но нас вполне могли бы вынудить к компромиссу. Нам
пришлось бы выдать кому-то двусторонние лицензии. А КИТ - чересчур лакомая
отрасль, чтобы упускать хотя бы крохи.
- Хорошо, - сказал Уотмен. - Считаю, что с Вудбери все улажено. Еще
больше волнует меня другой вопрос. На своей работе я не нажил состояния, но
и ничего не прогадал. Поначалу большинство инженерно-технических сотрудников
нашей фирмы не будет знать о нашей договоренности. Но все равно, кто-нибудь
да прознает. Да и остальные довольно скоро окажутся в курсе. Начнутся обиды.
- Не исключено, - согласился я. - Придется нам какое-то время потерпеть
возмущение молодежи. Ничего не попишешь. Однако в конце концов зенитные
контракты поднимут нашу фирму на недосягаемую высоту, положение наше
укрепится, и нам станет легче удерживать молодежь.
Я видел, что меня захлестывает уйма проблем. Операция оказалась
значительнее и бесповоротнее, чем я ожидал. В пруд брошен камень. Долго еще
круги будут расходиться по воде.
Я все поторапливал Паттерсона. Но нельзя было больше откладывать и личную
мою задачу - умаслить Вудбери. Письмо, которое я ему отправил, стоило мне
изрядных усилий мысли. Я составил пять или шесть черновиков и все изорвал.
Наконец, остановился на таком варианте:
Дорогой Вудбери!
Давненько Вам не писал, но меня так закружили новые события, что только
сегодня, впервые за много месяцев, у меня появилась возможность перевести
дух и обсудить с Вами нынешнее положение вещей.
Вы ведь знаете, я всегда разделял с Вами веру в великую будущность КИТ. Я
высоко ценю Ваши основополагающие вклады в эту отрасль. Я давно сожалею о
том, что преждевременность появления и основополагающий характер Ваших работ
по теории контроля и измерения не позволяют Вам пожать материальные плоды
этих работ.
Откровенно говоря, чем дольше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что
Вам никакими силами не удалось бы оградить свои права. Допустим, Вы могли бы
запатентовать кое-какие из ранних своих изобретений. Это было бы нелегко.
Ведь в то время не существовало ни отрасли техники, ни информированных и
разбирающихся людей, к которым Вы могли бы обратиться. Патентование вовлекло
бы Вас в непосильные расходы, выражающиеся не только в фунтах, шиллингах и
пенсах, но и - что гораздо важнее - во времени и нервах. Оно неизбежно
отвлекло бы Вас от активного покорения фронтиров науки, то есть от
подлинного Вашего призвания. А это стало бы катастрофой для Вас; для нас
обоих.
Предположим, Вы все же решились бы избрать такой путь и принести все
необходимые жертвы. Не сомневаюсь, Вы получили бы юридически полноценный
патент. Но "юридически полноценный" не означает "пригодный к продаже" или
тем более "обладающий высокой коммерческой ценностью", как ни глубоко Ответ пришел месяц спустя; почерк старика был неразборчив, содержание же
письма отличалось дотошностью.
Дорогой Джеймс!
Как явствует из обратного адреса, я больше не проживаю в Лондоне. Недавно
в Борнемуте скончался один мой дальний родственник - мелкий предприниматель.
Дела свои он оставил в крайне запутанном состоянии. После выплаты долгов
уцелел лишь маленький коттедж в малоприятном окраинном районе. Поскольку я
не связан ни постоянной службой, ни активной деятельностью, для меня все
города одинаковы. Продать коттедж не удалось. Извлечь из наследства хоть
какое-то преимущество я мог только одним способом: поселившись в этом
коттедже. В глубине души я не очень-то удивился непреклонности Буки. У старика она
в характере. Чего-то подобного я ведь с самого начала опасался. Единожды
приняв решение и выразив его энергическим языком, Вудбери упрется на своем,
и его не переубедишь никакими мольбами и доводами.
Последнее слово оставалось за Уильямсом. Я направился к нему за советом.
Уильямс начал разговор такими словами:
- Насколько я понимаю, вы получили известия от Вудбери. Вы не похожи на
гонца, несущего добрую весть.
- Лучше прочтите письмо сами, - сказал я, - и сами судите.
Уильямс взял письмо. После первых же двух абзацев лоб его собрался в
морщинки. Затем он поджал губы и забарабанил пальцами по столу. Потом снова
поднес письмо к глазам и стал вчитываться в каждое слово с беспримерным
тщанием.
- Ваш Вудбери - занятный тип, - сказал он. - Я нимало не удивлен.
- Как вы думаете, не попытаться ли еще разок? Может, к более щедрому
предложению он отнесется иначе. С другой стороны, может, лучше принять его
условия и признать его приоритет.
- Нельзя, - сказал Уильямс. - Как только мы это сделаем, вся КИТ окажется
всеобщей собственностью. Мы сможем тогда запатентовать кое-что из новых
мелочей, с которыми так носится Домингец, но об исключительном праве
собственности на всю отрасль уже не придется мечтать. А если мы повысим
первоначально предложенную сумму, то навряд ли из этого будет прок. В
бытность свою мальчишкой, в захолустье, я встречал подобных людей среди
охотников, лесорубов и мелких фермеров. От жизни им нужно немногое, но уж
чем они дорожат, так это независимостью. Если такие идут на принцип, их сам
дьявол с места не стронет. Я таких людей люблю, я их уважаю. Но я ведь
стреляный воробей, в драку с ними не полезу. Не примет Вудбери нашего
подношения - так не примет, и все тут. Придется с ним напрочь порвать, а
свои интересы отстаивать как-нибудь иначе. Коль скоро открытия Вудбери
невозможно запатентовать как нашу нераздельную собственность, надо поскорее
упрочить наши правовые позиции. Нельзя же, чтобы конкурент отыскал у нас в
доспехах щелочку и отправился за правами на целую отрасль техники
прямехонько к Вудбери. Я не боюсь, что Вудбери вздумает строить нам опасные
козни. Он уже утвердил свою независимость. Того-то ему и надо. Теперь когда
он изложил свою позицию, его меньше всего волнует, как бы превратить ее в
деньги. Меня другое беспокоит: как бы конкурирующая фирма не пронюхала
лишнего, ведь слухи-то ходят разные. Чего доброго, вооружится такая фирма
именем Вудбери, как кнутом, и начнет нас стегать. Если мы этого дождемся и
нас потянут в суд, то потом этого за всю жизнь не расхлебать.
- Да, по-моему - тоже, - сказал я. - Кажется, наша карта бита. А я-то
верил, что втягиваю вас в удачную авантюру. Но теперь вроде бы ничего не
попишешь.
- То есть как "ничего не попишешь"? - возмутился Уильямс. - Надо
пошевеливаться, да поживее. Мы ускорим продвижение патентов Домингеца в
патентном бюро. Каммингс там все ходы и выходы знает, а у меня большие связи
в Вашингтоне. Потом придется пропустить через суды какое-нибудь высосанное
из пальца дело и добиться решения в нашу пользу. Этот старый трюк сплошь и
рядом осуществляется путем так называемой "дружеской тяжбы". Две стороны
затевают гражданский процесс не ради того, чтобы содрать друг с друга шкуру,
а с целью установить правовой статут спорного вопроса. Вот и мы так
поступим. Только не будем трубить о том, что тяжба - дружеская. Здесь
главное - чтобы нам со всей видимой серьезностью предъявила иск фирма, с
которой у нас нет явных связей. Выглядеть все должно так, словно они, бросив
в бой все резервы, воюют с нами не на жизнь, а на смерть. Мы заручимся
услугами лучших адвокатов и квалифицированнейших экспертов. А фирма-истец
пригласит второсортных. Я уж и фирму подходящую присмотрел: "Норт-Уэст
Энджиниринг". Вы ведь знаете, мы пользуемся изготовляемыми ею деталями. Мы у
них - крупнейший заказчик. Для них жизненно важно поддерживать с нами добрые
отношения. А организационно у той фирмы нет с нами никакой связи. Мы
запросто уговорим ее возбудить против нас полноценный, с виду взаправдашний
иск. Приходите-ка ко мне недельки через две. Сообщу вам, как двигается дело.
Я приуныл. У меня не было оснований сомневаться в том что Уильямс
распутает любой узел, но меня удручало, что он ничего не намерен сделать для
Вудбери.
В моих глазах для операции было только одно рационалистическое
обоснование: надежда помочь старикану. Если бы я помог Вудбери, то у меня
появилась бы внутренняя линия защиты: я, мол, сделал доброе дело, хоть
действовал извилистыми, а порой и сомнительными путями. И не впервые.
Положим, не совсем приятно творить добро сомнительными средствами. Тем не
менее я давно примирился с фактом: подобный компромисс в духе Макиавелли
составляет неотъемлемую часть реального мира, где я живу.
Теперь же до меня дошла вопиющая подлость интриги, в которой я участвую.
Перечитывая письмо Вудбери, я корчился от едва скрытого презрения в его
тоне. Вудбери не стал наносить удар непосредственно по мне, своему другу.
Однако старикан явно разгадал истинную подоплеку всей этой грязной истории.
Лучше бы уж Бука чувствительнее ударил по мне своим острым пером, выказал
по отношению ко мне лично всю ту агрессивность, на которую он способен.
Тогда бы я считал себя вправе дать сдачи и в пылу потасовки отомстить за
оскорбление своей персоны. Теперь же старикан обезоружил меня, вновь заверив
в своей дружбе.
Между строк письма притаилась жалость сильного, стоящего выше удач и
неудач, к слабому, вынужденному идти на унизительный компромисс. Я сравнил
себя с Вудбери, и сравнение оказалось не в мою пользу.
Незадолго до того Уильямс обозвал меня чувствительным чертякой. Пусть
стрелял он наугад, но попал в яблочко. Я и вправду был чувствителен, во всех
смыслах слова. Я тонко ощущал жизненные факты, характеры людей и их
побуждения. Меня больно ранили несправедливость и трагическая ирония судьбы.
Поистине, я был чертякой - дьяволом-искусителем. Безрассудно играл на
слабостях бедняги Домингеца. При всей легковесности своего характера, он не
заслужил адовых мучений в безличных тисках большого бизнеса. Что же до
Вудбери, то желание помочь ему выродилось у меня просто-напросто в никчемную
наглость. Душа Вудбери укрыта непробиваемой броней принципиальности, он
ничем не обязан моим самонадеянным попыткам сочетать добрый поступок с
добрым бизнесом.
От копания в себе самом меня отвлекали только раздумья о душевных
терзаниях Олбрайта. Уильямс видел в Вудбери достойного противника. Олбрайта
же возмущала мятежность старикана и то, как нахально он бросил вызов
общепризнанным условностям. Дед Олбрайта заклеймил бы Вудбери как якобинца и
левеллера. Сам же Олбрайт объявил Вудбери большевиком. Он негодовал на
проявленное Вудбери неуважение к авторитетам.
- Что? - твердил он. - Это жалкое ничтожество, этот простолюдин
становится поперек пути великого прогресса? Да еще смеет огрызаться! Можно
подумать, он - отец мироздания!
- Не мне его осуждать, - сказал как-то Уильямс. - Обладай я его
мужеством, меня бы подмывало поступать точно так же.
- Как вас понимать, Уильямс? - сказал Олбрайт. - Неужели вы потерпите,
чтобы из-за наглости этого презренного субъекта наша фирма не осуществила
своего предначертания? Иной раз у меня возникают сомнения в вашей
привязанности к солидному добропорядочному предприятию.
- Я начинал дровосеком в Андирондакских горах, да и теперь я удачливый
дровосек, не более того, - отвечал Уильямс. - Откровенно говоря, точно
такими же дровосеками были ваши уважаемые предки, после того как причалил к
американскому берегу "Мэйфлауэр", или как бишь там назывался доставивший их
иммигрантский корабль семнадцатого века. Я оказался удачливым дровосеком
отчасти благодаря собственной предприимчивости, но в гораздо большей степени
- благодаря росту страны. А вы, дорогой сэр, - всего-навсего удачливый
дровосек в четвертом поколении. Я родился простым человеком и теперь люблю
простых людей, если они не так просты, чтобы бояться отстаивать свои права.
Но Вам нечего опасаться за свои капиталы. Деньги и преуспевание значат для
меня не меньше, чем для вас... даже больше - ведь я-то знаю, каково без них.
Если на пути у меня встанет Вудбери, я буду бороться с ним до тех пор, пока
не положу на обе лопатки или же не сотру в порошок. Дай-то бог, чтоб до
этого не дошло. Я легко становлюсь безжалостным. Вы тоже, хотя щепетильность
не позволяет вам в этом сознаться. Но когда путь мне преграждает смельчак -
а мистер Вудбери смел, - я охотно воздаю ему почести, прежде чем вступить с
ним в единоборство.
С тех пор основным моим занятием стала совместная с Каммингсом работа над
деталями патентной заявки. Работа требовала неимоверных усилий, тщательно
координируемых на различных уровнях. Я должен был дать Каммингсу общее
представление о КИТ и ее перспективах. После этого мы могли вдвоем изучить
состояние этой отрасли во времена, предшествовавшие теориям Вудбери.
Приходилось внимательнейшим образом прочитывать каждую из статей Вудбери,
выискивая как идеи, так и возможности практического их применения. Надо было
просмотреть позднейшую литературу - не только узнать, что там есть, но,
главным образом, удостовериться, чего именно там нет и что еще никем не
присвоено. Так мы постепенно подошли к непосредственной нашей задаче -
оценке работ Уотмена и Домингеца.
Конечно, вклад Уотмена можно было рассматривать просто лишь как часть
истории вопроса, но ведь разница-то налицо. Уотмен - наш служащий. Да и
помимо того, в конце-то концов, он ведь согласился передавать свои идеи
Домингецу в той мере, какая удобна фирме. По этому поводу в нем еще не
заглохла обида.
Во всей этой эпопее на мою долю выпала задача двойного перевода. Я должен
был общеупотребительным языком выражать технические идеи изобретений, чтобы
Каммингс полностью постиг проблематику. Здесь Каммингс брал реванш за
отсутствие технических познаний: он обладал бережно взлелеянной способностью
мгновенно схватывать новую ситуацию, если только она имела отношение к целям
патентования. Второй ступенью перевода было облечение этих идей в язык
патентных формул и их пунктов - язык, принятый в правовой охране патентов.
Здесь Каммингс был мастаком, а я - понятливым неспециалистом. Вновь и вновь
растолковывал мне Каммингс правовые последствия каждой фразы. Пункты формул
составлялись по возможности шире, с тем расчетом, чтобы их можно было
распространить на новые изобретения, даже те, которые пока находятся в
стадии замысла. Но если пункты носят слишком общий характер, если они не
подкреплены описаниями конкретных устройств, то их, скорее всего, вычеркнут.
Таким образом, патентная заявка выполняет не только позитивную, но и
негативную функцию. Важно очертить конкретные права, на основе которых
"Уильямс контролс" будет взимать дань с конкурентов. Не менее важно помешать
тому, чтобы эти конкуренты прыгали через нашу голову и, патентуя другие
пункты, посягали на те же права. Удачно составленные патентные формулы
конкурентов могут привести к тому, что конкурентам и понесут дань за новые
изобретения, пусть даже эти изобретения сделаны у нас. Приходится вести
подробнейшую датированную документацию, чтобы иметь возможность в любую
секунду доказать наш приоритет.
Эти предварительные мероприятия тянулись несколько лет, и лишь тогда нам
были выданы патенты. Кроме того, во второй половине подготовительного
периода мы с Каммингсом закладывали фундамент для последующей патентной
тяжбы. Но Каммингс ни разу в жизни не выступал в суде, а потому мы
сотрудничали с неким мистером Картрайтом, на счету которого числилось немало
выигранных патентных дел; он постоянно обслуживал фирму "Уильямс контролс"
по договору. Высокий и грузноватый, он отличался низким звучным голосом и
жреческими манерами, столь благосклонно принимаемыми судьями. Картрайт
пользовался доброй славой и был превосходно осведомлен о том, у кого из них
какие хобби и слабости.
- Постараемся заручить судью Помроя, - сказал он. - Помрой - член
Окружного апелляционного суда по округу Уэст-Сентрал. Нетрудно догадаться,
что первичный процесс подпадает под его юрисдикцию. Конечно, первые шаги
будут предприняты в районном суде. Мы уж позаботимся, чтобы предварительное
слушание дела было там чистой формальностью. А потом, вне всякого сомнения,
добьемся того, что решающие действия будут разворачиваться в юрисдикции
судьи Помроя. Некоторым судьям доставляет удовольствие поддерживать
притязания мелких истцов. Помрой не из их числа. Ему импонируют крупные
фирмы, и его послужной список - наглядное тому подтверждение. Смею заверить,
я знаю, какой к нему нужен подход. Здесь важнее всего правильно подобрать
экспертов. Опытом судебной экспертизы располагают многие, многие давали
заключения судье Помрою. По-видимому, наибольшее впечатление производит на
него профессор Эванс из Средне-Западного технологического института. Лучше
всего - поставить на Эванса. Он первоклассный судебный эксперт. Сложная это
штука - быть судебным экспертом. Мало знать предмет, по которому даешь
заключение. Надо еще и предвидеть каверзные вопросы, прежде чем они заданы,
чтобы тебя не сбили с толку при первом же перекрестном допросе. Нужна
уверенность. Неуверенный ответ служит противной стороне приглашением копнуть
поглубже и постараться запутать тебя. За Эванса могу поручиться, он
выступает уверенно. Вот уж двадцать пять лет как его регулярно приглашают
судебным экспертом. Одно это доказывает, что он знает свое ремесло.
Судебному эксперту никто не выплатит гонораров, если он не знает
досконально, какие показания угодны нанимателю, и не готов давать их без
малейших колебаний. Того, кто колеблется или выказывает признаки угрызений
совести, никогда не пригласят вторично. Вот и все по нашей стороне процесса.
Мне сообщили, что фактически процесс будет дружеским. Незачем разглашать это
обстоятельство. Мы многого достигаем, регулируя тактику противной стороны -
"Норт-Уэст Энджиниринг", если не ошибаюсь. Важно, чтобы она правильно
выбрала адвоката, то есть правильно с нашей точки зрения. Нам нужен человек,
который взялся бы за дело серьезно и увлеченно. Нужно, чтобы он вложил в
процесс все свои силы. Нужно, даже, чтобы сил этих было порядочно. Пусть
только их не будет чересчур много, пусть не превосходят наших. То же самое
относится и к экспертам противной стороны. Эксперт, готовый подыгрывать нам
за деньги, бесполезен, а если судья разгадает его игру, - даже опасен для
нас. Ни к чему нам и какой-нибудь старый осел, многократно терпевший
поражение в судах и теперь безнадежно дискредитированный. Нет, нам нужен
молодой человек, завоевывающий себе репутацию, новичок в судебно-экспертных
игрищах. Пусть он будет совестлив и боится заявить что-нибудь такое, в чем
сам не убежден. А там пусть противная сторона пустится во все тяжкие. Все
равно, мне кажется, наша возьмет. Есть у вас на примете подходящая
кандидатура?
Каммингс обратился ко мне.
- Это ведь по ваш
...Закладка в соц.сетях
