Жанр: Научная фантастика
Искуситель
...ханизмам управления, - сказал я.
- Я давно надеялся, что мне представится случай побеседовать с автором. Не
могли бы вы со мной поговорить?
Вудбери как будто ничего не понял. Вспомнив о его глухоте, я повторил то
же самое, но погромче.
- Да, с удовольствием, - ответил старик. - А как бы вы отнеслись к чашке
чаю? Здесь за углом - одна из чайных Лайонса. Кстати, вы, случайно, не тот
самый Джеймс, который "магнитная прокладка Джеймса"?
Я сознался, что работал в этой области.
0- Неплохое устройство, - сказал Вудбери. - Но вы, по-моему, не до конца
исчерпали свою идею. Вот о проблемах контроля и регулировки у вас там
представления довольно правильные. Однако вы ограничились только тем, что
лежало на поверхности, вместо того, чтобы осмыслить всю работу в целом, с
более общей точки зрения.
Я согласился с Вудбери. У меня тоже мелькали подозрения, что мы еле-еле
сияли верхний слой пенок.
В чайной я заказал чашку того напитка, который у англичан именуется
"кофе", а Вудбери взял себе лепешку и темный, густой, ядовитый чай. Я
сказал:
- Не слишком ли круто вы сейчас обошлись с коммодором? До меня доходили
слухи о скандале при испытаниях "Жимнотуса", но я думал, что коммодора
оправдали по суду. С тех пор мне хочется поподробнее узнать о фактической
стороне той истории.
- Действительно, суд его обелил, - сказал Вудбери, - и всю вину свалили
на юного Паркинсона, который непосредственно разрабатывал узел рулевого
управления. Беднягу Паркинсона это доконало. Может, там и есть его доля
вины, но, как он сам мне говорил, ему хотелось сконструировать управление
более жесткое, а коммодор и слышать об этом не желал. В конце концов,
коммодор уговорил Паркинсона развить его, коммодорские идеи прочности и
массивности. До того извел несчастного, что у того не хватило энергии
отстоять свои собственные идеи. По отношению к коммодору, который пригрел
его под своим крылышком, он вел себя вполне порядочно. Хоть коммодор, в
общем-то, и старый болван, намерения у него были наилучшие (правда, добрые
намерения не оправдывают воинствующей некомпетентности), и Паркинсон,
которому так или иначе пришлось бы уйти со службы, не видел смысла в том,
чтобы впутывать старого шефа в неприятности.
- Примерно так мне и передавали, - сказал я, - но оставим этот занятный
эпизод, отошедший в историю, и перейдем к нашим с вами делам. Мне бы
хотелось побольше узнать об идеях, которые положены в основу сообщения
Блока.
- И мне бы тоже хотелось обсудить их с вами, - ответил Вудбери, - но
здесь мы, сами видите, привлекаем чрезмерное внимание, ведь чайная -
неподходящее место для разговоров с глухим. Пойдемте-ка ко мне домой, там
нас не будут отвлекать посторонние. Остановка омнибуса тут же за углом.
Я с радостью принял приглашение, но предложил нанять кеб. Нас повезли по
трущобам восточной части Лондона и кварталам жилых застроек, немногим менее
унылым: на много миль тянулись совершенно одинаковые ряды одинаковых
кирпичных домиков, ничем не отделенных от улицы; лишь изредка мелькали
чахлые, жалкие садики. Я вспомнил гравюру Доре - длинные ряды таких домиков
на склоне убогого холма, - достойно иллюстрирующую дантов ад.
В доме, у двери которого Вудбери остановил кеб, ютилась жалкая
кондитерская.
Вудбери открыл дверь ключом. Раздался заунывный звон, и появился тучный,
ничем не примечательный человек, которого Вудбери мне представил как своего
брата Мэтью. Между братьями замечалось внешнее сходство, но в лице Мэтью
начисто отсутствовало выражение бешено работающей мысли, придававшее яркую
индивидуальность заурядному облику Буки.
- Очень рад познакомиться, - Вудбери-лавочник произносил "р" заднеязычно,
как водится на севере Англии; такое же произношение, хоть и гораздо слабее
выраженное, можно было уловить и в речи его брата.
Бука провел меня на второй этаж, в свою комнату (вернее коморку),
обстановка которой состояла из походной койки, двух стульев с мягкой
обивкой, явно приобретенных по случаю на распродаже, книжного шкафа, битком
набитого техническими монографиями и журналами, да простого ломберного
столика взамен письменного стола. Стены были обклеены аляповатыми обоями с
рисунком из роз и фиалок.
В книжном шкафу я обнаружил собрание работ Вудбери, вышедшее в нескольких
томах в одном из известнейших издательств технической литературы. Я крайне
заинтересовался.
- Скажите, пожалуйста, где можно достать эти тома? - спросил я, - Я их
искал-искал, из кожи вон лез, но мой поставщик книг уверяет, что это издание
прекращено.
- К сожалению, он прав, - сказал Вудбери. - Издатель не нашел для них
сбыта. А на складе книги занимали слишком много места, вот он и сжег весь
тираж, а набор рассыпал. Зато здесь неподалеку есть букинистическая лавка,
где еще завалялись несколько экземпляров; там от них никак не могут
избавиться. Если хотите, я вас познакомлю с букинистом.
- Конечно, хочу, - ответил я. - Но прежде расскажите мне о том, что
содержится в этих томах, - из ваших уст я бы воспринял с наслаждением. Мне
кажется, впечатление будет куда глаже и ярче, если не просто читаешь книгу
самостоятельно, произвольно толкуя текст, а слышишь его от самого автора, с
правильно расставленными акцентами.
Вудбери охотно согласился излагать свои излюбленные мысли, а я так и
рвался послушать. Начал он с рассказа о своей концепции: контроль и
управление - это беседа человека с машиной. Развивая свои идеи, Вудбери
постепенно оживлялся.
- Эта беседа не должна принимать форму монолога, - говорил он. - Человек
не просто отдает машине приказы, и машина не слепо ему повинуется. Должен
происходить диалог, в процессе которого машина знакомит оператора с
трудностями поставленных перед нею задач и анализирует полученные приказы,
чтобы выполнить эти задачи наилучшим образом. А наилучший образ укладывается
в рамки четких математических определений.
С энтузиазмом говорил Вудбери о языке, на котором следует вести такую
беседу, о скрытом языке машин и о том, что многие инженеры склонны чрезмерно
упрощать его при переводе.
- На сегодняшний день инженеры-электрики лепечут, как грудные младенцы.
Они умеют обращаться с сопротивлениями, даже с иидуктивностями, но ведь все
эти штуки разговаривают очень уж детским языком. Если в такую аппаратуру
ввести два сообщения одно за другим, то они так и останутся рядом и будут
только плюсоваться друг с другом. А вот у парового двигателя, электрического
генератора или электромотора язык неизмеримо сложнее, он подчиняется законам
синтаксиса, и эти машины не просто повторяют различные веденные в них
сообщения одно за другим. Разумеется, мы пока знаем лишь начатки их языка,
еще не изучили даже грамматики, и вот над нею-то я сейчас работаю.
Вудбери продолжал развивать свои мысли об этом языке и его прекрасной
грамматике. Передо мною предстал новый технический мир: в том мире поняли
принципы машин и их изысканного языка и овладели этими принципами; в том
мире изобретение - не случайная удача мастерового в цехе, внезапно
увидевшего, что две детали, соединяясь, образуют третью, а великое
начинание, запланированное с самого начала и до конца, причем многообразные
поставленные проблемы неизбежно ведут к стройному решению. Для этого
необходимы два условия: арсенал элементов, более гибких, чем те, которыми
располагает нынешний инженер, и система принципов конструирования, иначе
говоря, техника как наука.
Эту-то техническую науку обрисовывал в своих словах Вудбери, и мне стало
ясно, что его концепции разумны и верны. Однако элементы, необходимые для
того, чтобы эти идеи воплотились в жизнь, находились в ту пору в зачаточном
состоянии. Элементы, которых требовали идеи Вудбери, можно было заменить
различными устройствами, но для этого нужна была единая, всеобъемлющая
программа, сделавшая бы их дешевыми и общедоступными.
Боясь переутомить старика, я решил, что мне пора закругляться. Сквозь
запахи тушеной баранины и капусты, а также интимные ароматы кое-как
ведущегося домашнего хозяйства Вудбери повел меня к двери. Он проводил меня
в окрестную букинистическую лавчонку, где я приобрел полное собрание его
сочинений. Затем он усадил меня в кеб на стоянке. Нет, не зря я пошел к нему
в гости.
Мне еще предстояли поездки по судостроительным и электротехническим
заводам континентальной Европы. Я сел на пароход, идущий в Голландию. С
первыми лучами солнца высадился на берег и впервые в жизни очутился в
стране, где ни словечка не понимал из того, что говорилось вокруг.
Первым в моем списке числился Роттердамский судостроительный завод.
Программа визитов, надо сказать, была у меня напряженная. Зато тамошние
коллеги, с одинаковой беглостью говорившие по-английски, немецки и
французски, отнеслись ко мне с теплотой и пониманием.
Из Нидерландов я направился в Рурский бассейн - этакую промышленную
пустыню с оазисами угольных шахт, терриконов и сталелитейных заводов. Затем
через Вильгельмсгавен, Бермен и Гамбург приехал в Киль. Там я окунулся в
иную атмосферу: своеобразную смесь несколько педантичного интеллигентского
отношения к технике с верой в историческое предназначение Германии,
агрессивной уверенностью в том, что Германии как обладательнице лучшей
техники предначертано мировое господство.
Следующую после Германии остановку я сделал в Швейцарии. Меня удивило, до
чего важную роль играет судостроительная техника в этой сухопутной стране.
Швейцария не только производила судовые двигатели и судовое
электрооборудование для сопредельных морских держав, но и сделала своей
монополией конструирование и изготовление двигателей для озерных и речных
судов, а также для барж, плавающих по Рейну.
...Обратному пути домой из Триеста был свойствен осенний привкус, столь
отличный от духа освобождения и предвкушения, которым проникнута поездка в
отпуск в Европу. Во время плавания я успел заново продумать сделанную
работу.
Много времени уделял я чтению и перечитыванию трудов Вудбери. Благодаря
тому, что он снабдил меня ключом к своему строю мыслей, мне стали ясны
многие положения, которые иначе от меня бы ускользнули. Литературный стиль
Вудбери отличался резкостью и колкостью, как и следовало ожидать, судя по
характеру старика. Эти труды с удовольствием прочел бы и непосвященный.
Математическая мысль у него работала не строго научно, а скорее
интуитивно, и значение многих формул я осилил лишь после того, как
самостоятельно проделал долгие выкладки с карандашом и бумагой. Отношения с
профессиональными математиками у Вудбери сложились натянутые.
Профессиональные математики поносили его за недостаточно строгую научность
изложения. Он, в свою очередь, клеймил их как узколобых формалистов,
играющих в искусственно надуманную игру по произвольным правилам
методологической корректности.
1909-1913
В Америку я вернулся, убежденный в том, что Вудбери открывает нам новую
эру математической техники. Правда, я понимал, что до окончательного
торжества его усилий далеко: пока ведь нет новых практичных устройств,
невозможно реализовать его новые принципы. И даже с появлением таких
устройств эти принципы не будут реализованы полностью, пока другие умы не
научатся поспевать своею тяжелой поступью за безудержным полетом
титанического воображения Вудбери.
Я отчитался перед Уильямсом о результатах поездки и получил от него новые
задания. Мой доклад он выслушал, со вниманием и интересом. Попутно вставил
несколько метких реплик о людях, с которыми я встречался, и о том, как
различие национальных мировоззрений проявляется в технике. Особенно
заинтересовала его моя встреча с Вудбери и, в частности, то, как я оцениваю
потенциальные возможности его работ.
- Никогда не мог одолеть ни одной его статьи, - сказал Уильямс. -
Человеку, не подкованному в математике вроде меня, они недоступны. Но я
неоднократно ломал голову над тем, нет ли там чего-то важного, такого, что
рано или поздно нам пригодится. Весьма рад, что и вы придерживаетесь такого
же мнения. Держите меня в курсе того, чем он занимается, и делитесь своими
соображениями. Вы правы, а ближайшее время мы этого не сможем использовать.
Но ведь мы, надеюсь, не сворачиваем своей деятельности. А чтобы не пришлось
сворачивать деятельность фирмы, надо шагать в ногу с последними
достижениями.
Я решил поменьше распространяться о том, как провел отпуск. Наверное,
Уильямс заметил этот пробел в рассказе, ибо в глазах у него сверкнул
благожелательным, но ехидный огонек. Впрочем, на подробностях он не
настаивал.
- А теперь, когда вы рассказали о своих приключениях, выслушайте новости
- у меня их целая куча. Во-первых, я решил перебросить нашу контору в
Нью-Йорк. Даже в лучшие свои времена Стейт-стрит была всего лишь придатком к
Уолл-стрит. С каждым годом превосходство Нью-Йорка растет. А ведь "Уильямс и
Олбрайт" становится крупной фирмой. С такого расстояния мы уже не сможем
присматриваться к рынку, как делали прежде. Да и Салемские верфи не очень-то
меня устраивают. Уж очень они тесны. Водоизмещение судов неуклонно растет, и
для кораблей, которые мы собираемся строить и ремонтировать, гавань
недостаточно глубока. Есть у Салема и еще более серьезный недостаток.
Судостроение нуждается в постоянном притоке тяжелых грузов, доставляемых
товарными составами. Так вот, мало того, что в Салеме для прибывающих
составов слишком мало запасных путей, - поездам к тому же приходится делать
крюк на Бостон, а там их задерживают на несколько дней. Откровенно говоря, я
вообще не уверен, подходящее ли место для судостроения Новая Англия. Лично я
охотно перебазировался бы в Чезапикский залив. Но Олбрайт мыслит иначе. Он
считает нас новоанглийской фирмой и хочет, чтобы мы такими и остались. Я
выбился из сил, пытаясь уговорить его перебраться куда-нибудь из Салема.
Когда речь заходит о Чезапике, он просто-напросто упирается, как мул; я уж
боюсь, как бы он не сорвал нам планов.
Но теперь я и сам не рвусь в Чезапик. Мы завладели славненьким участком
земли на полпути между Салемом и Наррангасетским заливом. Это снимает
проблему круговых перевозок по периметру Бостона. Наш участок расположен
вблизи глубоких вод, причем так, что углубить подход к ним будет не слишком
трудно. Туда мы перебазируем судостроение, а заодно и значительную часть
механических мастерских.
Теперь перехожу к тому, что касается вас еще больше. До сих пор во всем,
что относится к организационной стороне дела, мы работали по старинке.
История нашей фирмы сводилась, в основном, к истории случайностей. Новые
наши мероприятия требуют новой организации, достаточно современной и
соответствующей нашему повысившемуся статусу. Реорганизацию надо проводить
сейчас, не то пройдут годы, прежде чем еще раз сложится такая благоприятная
ситуация.
Как вы смотрите на то, чтобы дорасти до главного инженера фирмы? Нет-нет,
на ближайшее время придется поставить над вами фиктивного главного, хотя мы
еще и не нашли подходящего человека. Фактически же исполнять обязанности
главного инженера будете вы. На ближайшее время придется подыскать на эту
должность человека постарше; правление не утвердит вашей кандидатуры,
поскольку вы чуть-чуть молоды. Но помните: когда ваш шеф выйдет в отставку
по возрасту, руководящая должность за вами.
- И все же это как-то несправедливо, - заметил я. - Уотмен здесь служит
дольше меня. Он прекрасно справляется с обязанностями. Я не хочу шагать
через голову коллеги. Уотмен - мой добрый друг.
- Об Уотмене я подумывал, - ответил Уильямс. - Он превосходный инженер,
не спорю, и я прослежу за тем, чтобы оклад у него был не меньше вашего. Меня
в нем тревожит полное отсутствие делового чутья. В цехе ему, конечно, нет
равных. Но нам нужен человек, разбирающийся в проблемах конкуренции. Надо
полагать, в них разобрался бы и Уотмен, поставь он перед собой такую цель.
Беда в том, что он не желает ставить перед собой такую цель. У вас же
недюжинные деловые способности. Вы мыслите, как я. В интеллигентном человеке
это просто поразительно.
- Рад, что вы позаботитесь об Уотмене, - сказал я. - И все же мне это не
нравится. Я должен с ним переговорить, прежде чем со спокойной душой
принимать ваше предложение.
- Я с ним об этом уже говорил, - сказал Уильямс. - Он нисколько не
возражает. Наоборот, ему же лучше, он продолжает работать в фирме, оклад ему
повысили, но теперь ничто не отвлекает его от лаборатории и цехов. Но
согласен, лучше будет, если вы сами выясните с ним отношения. Между прочим,
контору мы перебрасываем в Нью-Йорк весной. Я тут прикидывал, как вы
устроитесь с жильем. Вы человек холостой и в обозримом будущем как будто не
собираетесь жениться. Хотите жить в одном нью-йоркском клубе? Я состою
членом клуба "Да Винчи". Он мне очень нравится. Это не клуб художников. Имя
ему присвоено в честь другой стороны да Винчи, о которой мало кто
осведомлен. Насколько я понимаю, старикан был по совместительству инженер, к
тому же талантливый, хоть и примитивный. На днях я просматривал его
блокноты. Текста мне не удалось разобрать (говорят, записи зашифрованы), но
чертежи показались мне удивительно современными. Клуб "Да Винчи" состоит из
инженеров и бизнесменов вроде меня, связанных с техникой. На той неделе
поезжайте-ка вместе со мной в Нью-Йорк. Все равно вы мне там будете нужны
применительно к моим новым планам. Заодно осмотрите клуб. Если он вам
понравится, я проведу вас в члены. Он расположен совсем рядышком с тем
участком, где будет наше новое административное здание, и по идее это как
раз то, что вам нужно.
Я поблагодарил Уильямса за доброту и за новое мое служебное положение.
Ничего подобного я не ожидал, во всяком случае, в ближайшие годы. Упоенный
успешностью поездки, счастьем отпуска и теперешним продвижением по службе, я
от ликования ног под собой не чуял.
Оставалось переговорить с Уотменом, удостовериться, что я не встал у него
поперек дороги и что меня повысили с его согласия. Разговор прошел легче,
чем я ожидал.
Уотмен - добрейший и скромнейший малый из всех, кого я знаю. Вместо того
чтобы позавидовать моему повышению, он растрогался тем, что из уважения к
нему я отказывался от предложенной должности и, прежде чем соглашаться на
нее, дал себе труд испросить его согласия.
- Уильямс совершенно прав, - сказал он. - Я люблю цех и конструкторское
бюро, контора же меня угнетает. Не нахожу никакого удовольствия в ситуации,
когда кто-то норовит со мной разделаться, а я должен успеть с ним
разделаться первый, иначе с меня сдерут шкуру заживо. Покер - игра не для
меня. А вот ты, старый торгаш, - я ведь вижу, когда надо помериться
смекалкой с другими, ты так и кидаешься в бой. Упиваешься этим, как солдат
упивается зовом трубы и приказом "в атаку". Брось обо мне думать, Грегори.
На эту должность Уильямс выбрал самого достойного. Я бы ее не принял, даже
если бы подносили на серебряном блюдечке, а вот ты должен принять. Душевно
рад твоему успеху. Всегда можешь рассчитывать на мою неизменную поддержку.
На душе у меня полегчало. Я стал разбирать горы корреспонденции,
скопившейся на столе в мое отсутствие. Мгновенно оказался по горло загружен
работой: два-три патентных дела, составление доклада о новом заводе, который
собирался купить Уильямс, несколько жалоб заказчиков, масса каталогов,
циркуляров и рекламных объявлений.
Во всю эту сутолоку я окунулся охотно и энергично. К тому времени вера в
Уильямса дошла во мне до той черты, когда я бы без угрызений совести
выполнил любое его задание.
Когда я, чуть не захлебнувшись в скопившейся работе, все же вынырнул на
поверхность, для меня окончательно прояснилось значение административных
перемен, введенных Уильямсом. Новым главным инженером фирмы стал Картер
Андерсон. Этот пятидесятилетний человек, много лет прослуживший в одной из
крупнейших американских технических фирм, вызывал к себе бурный интерес,
обусловленный множеством своих изобретений. Изобретения шумно
рекламировались в печати, а Картер Андерсон мало-помалу превратился в
национального героя. Прежний его наниматель считал его чем-то вроде
дополнительной торговой марки в производстве и сбыте. Предложив ему
баснословный оклад, мы закрепили за собой его услуги и славное имя, а также
унаследовали от прежнего нанимателя почти весь престиж той фирмы.
В жизни Картер Андерсон был щепетильным, педантичным коротышкой, далеко
не таким внушительным, как Картер Андерсон легенды. Работалось с ним легко,
и все десять лет, проведенные у нас, он служил превосходным щитом и заслоном
для младших служащих, которые не могли сами высказаться с его
авторитетностью.
Андерсон был в фирме новой фигурой и привлекал к себе наибольший интерес
общественности, но гораздо важнее для будущего фирмы оказался А. Р.
Паттерсон, наш новый специалист по рекламе. Позднее мы, отдавая дань веянию
времени, переименовали его должность в "начальника отдела общественных
сношений", но этот этап настал еще не скоро. Паттерсон перешел к нам из
рекламного агентства "Акме". Еще раньше он подвизался в качестве репортера в
"Нью-Йорк патриот". Это был щуплый молодой человек с нетерпеливыми манерами,
общительный до агрессивности. В нем поразительно уживались бывалость и
наивность. Он досконально изучил все приемы рекламного искусства, все
способы выдать солонину с капустой за натуральный английский бифштекс и все
штампы, на которые охотно клюет публика.
Пусть он не верил в сочиняемые им рекламные байки, зато свято верил в те
штампы, глубже укоренившиеся, которые лежат в основе рекламы как таковой. Он
верил в нерушимость конкуренции и частной инициативы, в массовое
производство как способ довести недорогие товары до широких слоев населения
и в искусственно формируемое мнение искушенного покупателя как лучший метод
обеспечения сбыта, необходимого при массовом производстве. В повседневной
жизни он повиновался предписаниям текущих реклам, словно сам не нюхал
закулисной стороны и не ведал, как создается всякая реклама. Он всеми силами
стремился курить те сигареты, есть самому и впихивать в детишек ту пищу,
носить именно такие костюмы и шляпы, в каких джентльмены романтически
элегантной наружности щеголяют на рекламных полосах.
Новую нашу контору предстояло разместить на 4-й авеню в старинном
особняке, который одиноко, словно корабль на мели, торчал посреди делового
района: город буйно разрастался. Этот особняк мы полностью перестроили,
стараясь достигнуть компромисса между несовместимыми вкусами Олбрайта и
Уильямса. Снаружи мы почти ничего не меняли. Внушительное здание из бурого
песчаника, с улицы каменные ступени высокой лестницы ведут туда, где прежде
находились холл и парадная гостиная. То и другое мы объединили, превратив в
приемную. Центральный кабинет оборудовали в бывшей задней гостиной.
Лейтмотивом его отделки было ореховое дерево, тускло поблескивающее
полировкой. Темно-красные драпри, скромные ореховые панели, широкий,
покрытый стеклом письменный стол Уильямса - тоже из ореха. Насколько я
помню, стол ничто не загромождало, кроме телефона, проволочной корзинки для
бумаг, заполненной упорядоченными кипами входящих, да ониксового чернильного
прибора (последний - чей-то подарок).
Над столом повесили копию портрета первого Олбрайта - салемского купца, в
дни федералистов основавшего фирму. Он стоял на фоне богатого парчового
занавеса, в нанковых панталонах и рубашке с кружевными гофрированными
манжетами, с подзорной трубой в руке и вглядывался в пейзаж - китайские
пагоды и джонки. На заднем плане разгружалось одно из судов олбрайтова
флота.
Створные, до полу, окна кабинета выходили в бывшую оранжерею, ныне -
миниатюрный садик с несколькими деревьями в кадках, стиснутый брандвахтами
соседних административных зданий. Возле этих окон, поодаль от письменного,
водрузили длинный, тоже ореховый, стол для заседаний, окруженный деревянными
креслами, каждое из которых было украшено фамильным гербом Олбрайта: фирма
взяла его в качестве эмблемы.
Остальные помещения на втором и третьем этажах заняли клерки и младшие
администраторы вроде меня. Удобные комнаты, в них приятно работать, но
отделаны и обставлены с сугубой практичностью.
Кстати, фирма "Уильямс и Олбрайт" не отставала от времени еще в одном
вопросе: о женщинах-сотрудницах. Женский персонал вовсе не был фирме в
диковинку. Уже много лет назад рукописные бумаги, тщательно заполненные
каллиграфическим и, как правило, мужским почерком, уступили место листам,
сходящим с пишущих машинок того времени, - что греха таить, чрезвычайно
громоздких. За машинками сидели молодые женщины с высокими прическами а-ля
помпадур, в белых накрахмаленных блузках и черных мериносовых юбках. В ту
пору женщин на работу брали далеко не всюду, в коммерческих учреждениях
положение их еще не определилось. Они служили секретаршами у руководителей
фирм
...Закладка в соц.сетях
