Жанр: Научная фантастика
Искуситель
...н будет работать у нас в качестве инженера-электрика.
Уотмен до того загружен тяговыми двигателями, что работу над вспомогательным
оборудованием я вынужден поручить другому сотруднику, и мистер Джеймс
согласился испробовать свои силы. Я посоветовал ему обратиться к вам, чтоб
вы его мало-мальски просветили в патентной игре. Вы ему не поможете?
Каммингс пожал мне руку.
- Разумеется, мистер Джеймс, - сказал он. - Буду рад помогать вам в чем
угодно. Я привык обучать молодых инженеров нашей фирмы начаткам
патентоведения. Приходите, как выдастся свободная минутка, и мы вместе
проработаем кое-что из основных положений. Удобно вам в следующий вторник,
часа в четыре? К тому времени я разгребу текучку. Ведь самое полезное из
всего, что я могу сделать, - это проследить, чтобы инженеры разбирались в
патентовании и свою работу приносили мне в форме, пригодной к оптимальному
использованию.
Я попрощался и домой к дяде, в Уотертаун, вернулся как по облаку. Отныне
я стою на нужной ступеньке лестницы, ведущей к профессиональному успеху. А
ведь в моей профессии можно далеко пойти.
...За пятнадцать минут до начала занятий я уже сидел на работе, за
письменным столом. Еще через пять минут появился Билл Уотмен. Казалось, он
от души желает сойтись со мной поближе и всячески старается быть хоть чем-то
полезен.
- Отныне и впредь ты называешь меня "Билл", а я тебя "Грегори", - сказал
он. - Могу я что-нибудь сделать, чтобы ввести тебя в курс?
- Хотелось бы побольше узнать о структуре фирмы, - сказал я. - В
центральной конторе я напоролся на удивительно грозную личность. Он возымел
обо мне не слишком-то высокое мнение. Расскажи-ка мне о нем.
- Ах, Олбрайт! - Мой собеседник отмахнулся. - Не надо из-за него
переживать. Просто не попадайся ему на глаза. Заправляет здесь не он, а
Уильямс, С тех пор, как он сцапал фирму "Олбрайт и сыновья", к нему перешли
все полномочия Олбрайта. Сто лет назад родоначальник династии Олбрайтов был
в Салеме важной шишкой. Представляешь? Огромный, деревянный, квадратной
формы особняк с капитанской рубкой, корабли снуют в Калькутту и из
Калькутты, верфь в устье реки и прочие атрибуты торгового принца.
Дом нынешних Олбрайтов - учреждение ужасно чопорное, миссис Олбрайт
разливает чай с таким видом, будто подает на стол серу с патокой. Над
камином висит портрет великого предка. Ты ведь знаешь, о каком портрете
речь: фоном служит окно с плюшевыми занавесями, на предке цветастый халат, в
руке подзорная труба, а за спиной виднеется торговый флот Олбрайтов. На
голове у старца ночной колпак, смахивающий на тюрбан.
Носище у старца - точь-в-точь как у нашего Олбрайта, но выражение лица
под стать хоботу, да и мохнатые брови тоже. Он был властен и могуществен, и
нисколько этого не скрывал. В войну 1812 года держал каперы, причем одним из
них командовал лично. Кроме того, в Салеме ходили слухи (я рассказываю со
слов моего двоюродного деда), будто тот Олбрайт возил с африканского
побережья слоновую кость, да и рабами торговать не брезговал.
О нем плетут, будто однажды он закупал партию тростниковых ножей,
приготовленную к отправке в Вест-Индию и перепродал китобоям в гренландском
заливе Диско. Китобоям ножи пришлись как нельзя более кстати при добывании
ворвани из китовых туш. Эта операция принесла тому Олбрайту целое состояние,
хоть он и без того был несметно богат и навряд ли заметил деньги,
заколоченные на ножах, - их затмили уже имевшиеся денежки.
Еще до войны Севера с Югом Олбрайты отошли от морских перевозок и стали
уделять все больше внимания судостроению. С их стапелей сходили отличные
клипперы для ввоза китайского чая. Но война снизила спрос на парусники, а
из-за конкуренции новых железных судов их производство на какое-то время
чуть не свелось на нет. Впоследствии "Олбрайт и сыновья" занялись созданием
железных, а затем стальных судов, но младшие Олбрайты никогда не могли даже
мысленно потягаться со стариком.
Тот оставил семье немалые средства. Большинство наследников вложило
деньги в медные акции (знаешь, "Калумет энд Хекла") и с тех пор живут в
почете и довольстве под сенью дедовой славы. Судостроительная верфь осталась
на месте, но пришла в упадок.
А Уильямс к тому времени уже несколько лет занимался судовой техникой. Но
ему вовсе не по душе было ставить оборудование на суда чужого дяди. Он сам
хотел утвердиться в судостроении. Вот он и решил завладеть фирмой "Олбрайт и
сыновья". Фирма находилась не в блестящем состоянии, но сохранила старинное
имя и стапеля, откуда можно спускать суда в глубокую воду. Уильямсу нужны
были стапеля и имя, а в придачу он согласился взять Олбрайта. С тех пор
Олбрайт задает фирме тон, а Уильямс следит за тем, чтобы судостроительная
сторона дела не отставала от эпохи.
Тебе, наверно, хотелось бы кое-что узнать и об Уильямсе. В те давно
минувшие дни, когда вступить в игру можно было благополучно и не кончая
колледжа, он работал инженером в каком-то из западных штатов. Технические
его познания немножко устарели, да он и сам это понимает. Зато у него
хватает здравого смысла нанимать сотрудников, досконально изучивших новую
технику.
Он распоряжается кредитами фирмы и больше почти ни во что не лезет. Не
стану отрицать, на его совести - довольно-таки сомнительные сделки. В
глубине души он немножечко пират, но, по крайней мере, у него хватает
совести порядочно поступать со своими сообщниками. Олбрайт преисполнен
добродетелей и высоких моральных чувств, но он, глазом не моргнув, уволит
вас, едва только заподозрит, что вы не приносите фирме дохода.
Между прочим, звонок был четверть часа назад, так что просматривайте-ка
свою почту да беритесь за работу.
Я принялся перечитывать учебники по электрическим машинам и листать
новейшие работы, написанные за последние три-четыре года. К середине
рабочего дня в голове у меня бушевал вихрь таких понятий, как напряженность
магнитного поля, петля гистерезиса, потенциал зажигания, волновая и петлевая
обмотки, - весь шаманский жаргон создателей электрооборудования.
Когда пробило час пополудни, Уотмену пришлось трижды окликнуть меня,
прежде чем я отвлекся от книг и принял его приглашение перекусить в
кафетерии напротив.
Вторая половина дня прошла, как и первая, в напряженном дурмане. Я был
только рад, когда рабочий день кончился и на пути домой появилась
возможность привести мысли в порядок.
Нахлынули на меня думы о студенческих годах, о Домингеце, и я вдруг
вспомнил, что вот уже более года не получаю от него никаких известий.
Подобно мне, он продирался на заводе сквозь дебри ученичества и черной
работы, хоть и в другой фирме и другом маленьком городке.
В записной книжке я разыскал последний из его адресов, известных мне. В
тот же вечер я написал Домингецу. Сообщил, что самое трудное у меня уже
позади. Надеюсь, мол, что и у него тоже. А теперь, мол, у меня, по крайней
мере, есть возможность возобновить переписку с друзьями.
Через несколько дней я получил ответ на бланке Фэйрвью-колледжа, город
Ист-Брайэм, штат Массачузетс.
Милый Грегори!
(ведь я теперь должен называть тебя американским вариантом твоего имени).
Был в восторге, получив от тебя весточку. Ты весьма подробно отчитался в
том, что с тобой происходило за это время. Отплачу тебе той же монетой. Если
помнишь, меня ожидала должность в фирме "Консолидейтид Дженерейторс" в
Сиракузах, штат Нью-Йорк. Устроил меня туда Майк Эдвардс, помнишь, щуплый
студентик. В "Консолидейтид Дженерейторс" его дядька занимает высокий пост,
поэтому рекомендация Майка сослужила мне хорошую службу.
В цехах я прошел примерно через то же, что и ты, но у меня не оказалось
ни твоего всеприятия, ни твоего смирения. Откровенно говоря, я всегда
полагал, что махать молотом да орудовать гаечным ключом, зажатым в
мозолистой руке, - занятия, недостойные благородного человека.
В "Консолидейтид Дженерейторс" я недурно справлялся с обязанностями, но
повышали меня, на мой взгляд, чересчур медленно. Я всегда разделял мнение
теннисоновского "северного крестьянина": путь преуспеяния в мире сем - это
путь туда, где деньги лежат. Однако в ту пору влияние мое на мистера
Эдвардса было недостаточно, чтобы обращаться к нему с новой просьбой, а
другими знакомствами среди начальства я не обзавелся.
Но события повернулись иначе. Мне всегда казался родственной натурой
священник нашей церкви мистер Маннинг. Он тоже нравится женщинам и тоже
твердо вознамерился преуспеть в жизни. В его случае к успеху вела модная
церковь в большом городе - оттуда можно прорваться на какую-либо
административную должностишку. Я знал, что этот человек своего добьется, и
сделал на него ставку.
Я поставил на верную лошадь. Года не прошло, как мы с ним познакомились,
а он уже получил кафедру английского языка и риторики в Фэйрвью-колледже, в
одноименном городе.
Ситуацию я оценил правильно. Три месяца назад умер прежний ректор. Кто же
уселся в освободившееся кресло, как не преподобный мистер Маннинг? Он стал
подбирать новых сотрудников, и одно из первых писем-приглашений было
направлено твоему покорному (но не слишком покорному) слуге. Маннингу нужен
именно такой человек как я. Мне предоставили выбор между кафедрами физики и
математики. Я выбрал титул "профессор математики" - правда ведь,
внушительно?
Теперь ты знаешь, где меня найти, вот и приезжай, когда позволит твоя
новая работа. Меня здесь встретили с распростертыми объятиями. Может быть,
ты здесь познакомишься с людьми, которые тебе в дальнейшем пригодятся.
Искренне твой Диего.
В то время я не мог выбраться к Домингецу, но решил съездить к нему при
первой же возможности. Между тем продолжалась текучка - я усердно учился.
Оказалось, что у Каммингса можно многое почерпнуть, и все почерпнутое я
бережно хранил в памяти, рассчитывая использовать в будущем. Раньше я
принимал патент за чистую монету, то есть за способ поощрить изобретателя,
предоставив временную монополию на плод его разума. Теперь я стал понимать,
что дело обстоит куда сложнее. В своей наивности я рассматривал выдачу
патента как гарантию ценных прав на существенные особенности изобретения.
Теперь я узнал, что абсолютно законный патент может гроша ломаного не
стоить, что представляемые патентом права больше зависят от квалификации
юриста, который его формулировал, чем от достоинств самого изобретения.
Сердце изобретения - патентная формула, и ее пункты надо составлять с
величайшей точностью; точность эта, казалось мне, зависит не столько от
принципов истины и рационализма, сколько от комплекса правовых условностей.
Ценность изобретения имеет крайне мало общего с подлинной его сущностью. Мне
вдолбили, что слишком узкая формула не предоставляет изобретателю
мало-мальски существенных прав, тогда как формулу слишком широкую почти
наверняка забракует патентная экспертиза. Нежелателен чересчур
добросовестный охват сути изобретения: создается видимость, будто
сформулирован закон природы, а законы природы не подлежат патентованию; зато
вполне патентоспособно остроумное усовершенствование, если его можно
соотнести с каким-то ремеслом.
Только через две недели удалось мне выбраться к Диего в Ист-Брайэм.
По адресу, указанному Диего, я обнаружил особняк, достаточно
вместительный, но не столь ухоженный, как обиталище ректора и прочих
именитых лиц колледжа. Оказывается, там находилась местная гостиница, где
жили многие холостые преподаватели. Диего ждал меня у дверей. Позади него
стояла какая-то матрона, на вид добродушная и хлопотливая.
- Здравствуй, Грегори! - окликнул меня Диего.- Добро пожаловать в наши
академические пенаты! Миссис Гендерсон, это Грегори Джеймс, друг моих
суровых студенческих лет в Цюрихе. А это миссис Гендерсон, добрый дух
гостиницы. Она создает нам условия много более сносные, чем мы,
неблагодарные, заслуживаем. Пойдем же, я покажу тебе твои апартаменты.
Диего занимал номер на третьем этаже. В спальне - старинная
комфортабельная кровать на четырех столбах, с ситцевым пологом. В гостиной -
веселенькие светлые обои, два удобных мягких кресла и большой книжный шкаф с
технической литературой, романами и сборниками стихов. Вместо письменного
стола у окна - большой квадратный стол, а на нем - куча бумаг, разбросанных
в беспорядке и в то же время не без какой-то упорядоченности. Природная
небрежность Диего явно сталкивалась здесь с совершенно иным характером
миссис Гендерсон. Очевидно, добрая душа каждое утро бралась за сизифов труд
- наводила порядок на столе у Диего.
- Да, я здесь очень недурно устроился, - сказал Диего, - с удовольствием
преподаю. В свободные часы занимаюсь научной работой. Да вот, кстати, я
приготовил для тебя оттиски.
Оттиски я сунул в портфель, чтобы просмотреть позднее. Очевидно, в них
трактовались различные вопросы, связанные с математикой теории контуров, -
темой, по которой в то время мало появлялось работ. Впоследствии, ознакомясь
на досуге, я обнаружил, что это - достойные научные труды. Там не нашлось ни
одной идеи, которая была бы бесспорно нова или бесспорно принадлежала бы
Диего. После прочтения у меня осталось чувство, что этот человек далеко
пошел бы, захоти он по-настоящему трудиться в своей области, да вот беда -
он не умеет хотеть. Диего произнес несколько слов по поводу содержания своих
статеек, но мы не стали на этом задерживаться. Мы принялись делиться
новостями и перескакивать с предмета на предмет. Незадолго до того я прочел
книгу о Мексике и теперь начал расспрашивать Диего о нынешнем положении
вещей у него на родине.
- Да, знаешь, - отвечал Диего, - я ведь совершенно утратил все связи с
родиной. Мать умерла пять лет назад. Отца я знаю слишком хорошо, чтобы
писать ему. Лишив меня наследства, он всю свою принципиальность устремил на
то, чтобы одержать слово и забыть о моем существовании. Мы, Домингецы, все
такие. На месте отца я бы поступил точно таи же. Слово Домингеца нерушимо.
Раздался звонок к обеду, и мы спустились в чистенькую столовую, где за
столиками на четверых сидели преподаватели колледжа, в подавляющем
большинстве мужчины, но с незначительной примесью женщин. Все разговаривали
между собой, в зале стоял гул, но из-за того, что присутствующие разбились
на четверки, общая беседа была невозможна или, по крайней мере,
затруднительна. Преподавательские сплетни оказались такими же скучными, как
и вопросы, которые мы обсуждаем в обеденный перерыв на Атлантик-авеню.
В эту пору Фэйрвью-колледж отличался приятнейшей атмосферой замкнутости,
которая развеялась в сутолоке и модернизме университета Фэйрвью. То была
маленькая тихая заводь просвещения, где преподаватели благоговели перед
величием Гарварда, Иэйла, Колумбийского университета в Нью-Йорке и
Чикагского университета. Даже в те дни баснословно дешевой жизни
преподавательский труд оплачивался возмутительно низко. Жили преподаватели
стесненно, зато (в пределах этой стесненности) уютно и вполне терпимо. Более
того, даже марка прославленных университетов не многих из них соблазнила бы
расстаться с Фэйрвью, если только расставание не связано было со
значительной прибавкой жалованья. Со студентами я почти не встречался. По
подкованности в науках их навряд ли можно было сравнить с нынешними. Однако
они располагали большим досугом и питали большее уважение к человеческой
личности. Ах, к нынешнему бы превосходному образованию - да былое свободное
мировоззрение!
- Между прочим, - сказал Диего после обеда, - сегодня мы приглашены на
чашку чая к Мэтьесонам. Я там упомянул как-то о тебе. Они будут очень рады,
если ты придешь. Знаешь, Стэнли Мэтьесон и его супруга. Мистер Мэтьесон -
весьма преуспевающий биржевик с Уолл-стрит, на субботу и воскресенье ему
удается вырваться сюда на отдых. В высшей степени интересный человек. Юность
провел на фронтире в Техасе. Рассказывает потрясающие истории из тамошнего
быта. Я ведь сам не чужд фронтира, но мне и не снилось, что там человек
может набраться такого яркого и богатого жизненного опыта, как у мистера
Мэтьесона.
Да и с миссис Мэтьесон стоит познакомиться. Она у него вторая жена, много
моложе. В юности была нью-орлеанской красавицей: плантация, большой дом
среди деревьев и бородатого испанского мха, родной язык - французский, сезон
в Париже, свои лошади и собаки, монастырское воспитание, умеет стряпать
креольские блюда. К тому же собою ослепительно хороша.
Мистеру Мэтьесону под семьдесят. Хоть на вид он и крепок, но нуждается в
уходе, а Селеста нянчится с ним, как с дитятей, и притом старому боевому
коню даже в голову не приходит заподозрить ее в излишней заботливости. Слов
нет, я от души восхищаюсь этой женщиной.
Во второй половине дня мы пешком прошлись к одному из домов, укрытых за
каменной оградой. Когда мы вошли в широкую дверь под портиком колоннады,
негр-дворецкий принял у нас пальто.
Холл и лестница с широкой балюстрадой были увешаны полотнами. В основном
были представлены ранние американские пейзажи, преимущественно Гудзонской
школы, но поражали воображение два портрета в духе Сарджента. Один, над
лестничной площадной, изображал Селесту. Другой, на стене напротив, - самого
Мэтьесона. Мэтьесон в костюме для верховой езды стоял на фоне голубого неба
и сухих, бескрайних заснеженных степей Техаса. Его жена, очаровательная
молодая дама в белом бальном платье, стояла в изысканной позе на
гармонирующем с нею фоне гостиной южного особняка. Художник воплотил на
холсте мысль о том, что богатство - не просто дар фортуны, а духовная
ценность в себе и для себя.
К стыду своему, я забылся, заглядевшись на портреты. Привел меня в себя и
напомнил о светских обязанностях легкий сквознячок, от которого зазвенели
подвески на люстре. Меня ввели в большую, со вкусом обставленную залу, где
уже беседовали несколько гостей.
Чету Мэтьесонов я сразу узнал по сходству с портретами. Правда, Мэтьесон
в жизни выглядел постарше, чуть румянее и капельку важнее, чем энергичный
владелец ранчо на Западных равнинах. Миссис Мэтьесон казалась значительно
старше, чем на портрете, но ничуть не менее привлекательной. Очевидно, она
принадлежала к тому типу женщин, чья красота не зависит от возраста.
- Так вот вы какой, мистер Джеймс! А я о вас столько слышала от
профессора Домингеца! Диего у нас - один из лучших друзей. Он придает блеск
нашим унылым воскресным чаепитиям.
Тут как раз вошел ректор Маннинг под руку с женой. Мы перемешались с
симпатичной группой преподавателей колледжа.
Маннинг - рослый человек с великолепной осанкой. Он сохранил спортивную
подтянутость, хоть давно бросил заниматься спортом. Уже можно было заметить,
где именно щеки его набрякнут, кожа на шее сморщится, а фигура потребует
ухищрений искусного портного. Голос у него зычный, хорошо поставлен.
Тренированный и к месту употребляемый голос профессионального оратора.
Немного погодя, Диего представил меня Маннингу. Моему другу пришлось
приложить немало стараний и усилий, чтобы изловить его в толпе
преподавателей. Но когда Маннинг изыскал время познакомиться со мной, то
ухитрился внушить мне впечатление, будто я - единственный в мире человек,
представляющий для него хоть какой-то интерес.
1904-1908
В поезде, возвращаясь в Бостон, я думая о предпринятой поездке. Диего
проявил беспредельное и, по-моему, искреннее дружелюбие. За последние два
года мы с ним порядком отдалились друг от друга. Для Диего Фэйрвью-колледж
стал прекрасной отправной точкой для штурма социальной лестницы. У меня же
не было ни подходящего характера, ни удобного случая, чтобы вскарабкаться на
эту лестницу.
В качестве инженера-практика я уже заметно продвинулся. Мы с Диего,
естественно, будем время от времени встречаться, и встречи будут происходить
в дружественной обстановке. Однако каждый из нас идет своим путем, и,
естественно, чем больше пройдет времени, тем сильнее отдалимся мы друг от
друга.
В понедельник я, как обычно, вышел на работу, к которой успел
привязаться. Не так давно я поравнялся с современными познаниями о моторах и
генераторах, по крайней мере в том, что касается учебников и патентных
заявок.
Положение, в общем и целом, сложилось такое: шумиха, вызванная
принципиальными изменениями в конструкции вращающихся электрических машин,
уже улеглась. Были до конца постигнуты соединения якоря и обмоток в
двигателях постоянного тока. Более того, многие из этих соединений накопили
столь долгую историю, что перешли во всеобщую собственность и перестали
охраняться патентным правом.
Теперь все совершенствование этих машин сводилось к более разумному
выбору магнитных материалов и улучшению конструкции магнитного поля,
совершенствованию формы и размещения обмоток, изучению проблем коммуникации
и общим расчетам механических характеристик. Куда большее оживление
наблюдалось в конструировании двигателей переменного тока, но доступ в эту
область нам надежно преграждали патенты, принадлежащие фирме "Вестингауз" и
прочим великим электротехническим монополиям. Твой отец предостерег меня,
посоветовав временно держаться подальше от этой сферы и дожидаться поры,
когда станет легче получить права, охраняемые чужими патентами.
Я обратил внимание на альтернативную природу электродвигателей. В самом
деле, ведь одно из двух: ты располагаешь либо двигателем, работающим в
постоянном режиме, либо двигателем, у которого высокий пусковой момент, -
последний хорошо переносит высокие пики нагрузки; двигатель у тебя хорошо
работает либо под постоянным напряжением, либо под постоянным током. Мне
пришло на ум, что, если я найду способ превращать двигатель одного типа в
двигатель другого типа, то многого добьюсь в применении двигателей для
вспомогательного судового оборудования.
Меня осенило: ведь, пожалуй, легче всего будет приспособить двигатель
определенной конструкции к какому-то конкретному режиму работы, изыскав
некий простой способ изменять магнитное поле. Я стал рыться в технической
литературе и патентных заявках, ища любых наметок в этом направлении. Даже в
те далекие времена подобная литература была необъятна, и искать в ней
определенную рубрику было все равно, что искать иголку в стоге сена, да еще
не зная, там ли она. Однако я считал, что надо, как говорится, за те же
деньги охватить по возможности большее количество литературы, а обращая
попутно внимание на вполне конкретные проблемы, я придам своим усилиям, так
или иначе необходимым для общей подготовки, цель и смысл, которых они в
противном случае были бы лишены.
Немало недель прошло, прежде чем я нашел первое ощутимое указание. Я
прочитал патентную заявку, поданную неким Чарлзом Дентоном и переуступленную
корпорации "Норт Сиборд". В заявке описывалось довольно специфическое
приспособление для привода станков, но там мелькнула ссылка на другой
патент, выданный года три назад. Патент этот посвящался, как я понял,
скользящим магнитным прокладкам между полюсом и ярмом.
По названию патент заинтриговал меня просто донельзя. Пожалуй, свойства
скользящей магнитной прокладки - именно то, чего я ищу. Я попытался поднять
старый патент в наших подшивках. Его там не оказалось, но в конце концов я
обнаружил его в публичной библиотеке. Прочтя, я решил, что он,
действительно, имеет прямое отношение к проблеме.
Очевидно, для патентуемого изобретения было существенно, чтобы
неподвижные полюса выполнялись не цилиндрическими, а коническими,
вращающиеся же полюса якоря - обычными, цилиндрическими. Между этими двумя
комплектами полюсов вводилась серия новых добавочных элементов,
цилиндрических внутри и конических снаружи. Смещение этих элементов
относительно оси позволяло осуществлять бесступенчатое регулирование
воздушного зазора в двигателе, притом в широком диапазоне. Форма прорезей
для обмоток и магнитный материал для полюсов подбирались специально, притом
так, что регулирование работы двигателя по всему диапазону осуществлялось
простым поворотом рычага управления. Идея мне понравилась, я решил, что
стоит доложить о ней твоему отцу. Он ею заинтересовался, хоть и не без
скептицизма.
- Хитроумно, - сказал он, - Впрочем, десятки изобретений на бумаге
хороши, на практике же страдают изъянами, от которых никакими силами не
избавишься. А что вы намерены с этим сделать?
- Я бы просил предоставить мне на несколько недель толкового механика,
одни из маломощных двигателей, которые валяются на складе, и право
распоряжаться тем и другим по своему усмотрению, а еще - выделить мне
средства, не больше двух-трех сотен долларов, чтобы хоть в первом
приближении выяснить, пригодится ли нам эта штуковина. Через месяц-другой
представлю отчет.
- Ладно, попробуйте, - сказал твой отец. - Даже если ориентироваться на
худший исход, мы рискуем немногим: если и не узнаем ничего нового об этой
штуковине, то наверняка многое узнаем о
...Закладка в соц.сетях
