Жанр: Научная фантастика
Искуситель
...часть церемонии
была посвящена тому, что обычно называется восхвалением усопшего. Здесь
священник очутился на непривычной почве, и это сказалось. Он говорил о
безобидном, жалком старике, оторванном от семьи, отдалившемся от церкви и
жившем беспомощной, никчемной жизнью. Он молился о том, чтобы бог
смилостивился над смиренным грешником, простил ему пороки и эгоизм, взял,
невзирая на бесчисленные грехи, на небо, которое, как ни прискорбно,
занимало лишь ничтожное место в мыслях усопшего.
На похороны я не остался - так был подавлен. Остаток дня провел,
разыскивая соседок, собирая крупицы их воспоминаний о Вудбери (считал это
богоугодной задачей). В частности, отыскал Билла Томаса - того самого,
который оставлял у дверей Вудбери молоко и припасы. Томаса дома не
оказалось, но жена сообщила, что в этот час его скорее всего можно найти в
трактире "Повозка и лошады". Там я нашел Билла: он смотрел, как мечут
стрелы, и потягивал пиво. В бойком коротышке Томасе все изобличало бывшего
солдата.
- Вудбери, - протянул он. - Ах, вон что Я ему возил провизию. Нет, близко
не был знаком: безобидный-то он безобидный, а разговаривать с людьми не
любил. Но все равно, беднягу нельзя было не пожалеть. Задавался он, что
было, то было, а все равно, не настоящий джентльмен, не то что полковник
Уорфилд. Вот кто был пуккасагиб. В Индии я у него служил денщиком. А вот
Вудбери - не настоящий джентльмен. Не сливки общества, если вы меня
понимаете.
У меня камень с души свалился, когда я выбрался из удушливой обстановки,
где все сделанное Вудбери теперь ничего не стоило, и вернулся к деловой
сутолоке фирмы. На моем столе скопилась груда писем. Некогда было думать
мрачную думу.
Весной, когда закончился семестр, я поехал на церемонию открытия новой
лаборатории имени Домингеца, как представитель фирмы "Уильямс контролс".
Университетский городок Фэйрвью предстал передо мной во всем своем
великолепии. Теплая погода покрыла темно-зеленой листвой вязы и хмуро-рыжей
- буки, получился мрачноватый, но пышный навес. Накануне ночью выпал
обильный дождь, так что ухоженные цветы на клумбах красовались в бриллиантах
росы. Тенты и палатки для гостей белели на изумрудном фоне лужаек, как цветы
покрупнее. Перед строгим - железобетон и стекло - зданием новой лаборатории
были рядами расставлены аккуратненькие, пахнущие лаком складные кресла для
гостей. То тут, то там занимал место ранний гость.
Я поднялся на помост и сел рядом с Уильямсом и Олбрайтом. Ораторская
трибуна, да и весь помост были завалены цветами. Ректор Оливер Маннинг, в
новой, специально сшитой мантии, отороченной золотым кружевом, дважды
постучал председательским молотком, объявляя митинг открытым.
- Мы собрались, - сказал ректор Маннинг, - чтобы почтить память великого
ученого и великого человека, приемного сына Америки. Среди тех, кто от
щедрот своего неуемного воображения наделил мир новыми силами и новыми
богатствами, он занимает высокое и почетное место. Мы горды тем, что группа
товарищей, а также руководителей контрольно-измерительной индустрии
позволила нам уплатить долг его памяти и пойти вперед по пути, который он
указал.
И все же наипаче я бы воздал хвалу не многообразным дарам, которыми Диего
Домингец осыпал наше будущее, не идеям и не материальному воплощению этих
идей, а самому Диего Домингецу. Преданный и упорный, он был верен
университету Фэйрвью, верен любимой Мексике, даже после стольких лет
разлуки, превыше всего - верен Соединенным Штатам Америки и неустанно
создавал новое оружие для их защиты. Это был человек большой души.
Его скромность, непритязательное терпение и простоту, его преданность
всему тому, что есть лучшего в наших лидерах, кем бы они ни были -
государственными деятелями или простыми солдатами, а наипаче всего
кристальную честность и принципиальность - все эти качества я не восхваляю,
ибо они превыше похвал. Терпение и упорство, с какими он вдребезги разбивал
ложные притязания зарубежных клеветников, поистине достойны его. Вспомните,
как благородно он вел себя, встретив такие притязания, как упорно отстаивали
суды его оригинальность и гениальность, как подтверждали его законное право
на творческие открытия, которые он по праву считал своими.
В своей великой книге "Ученый на границе познания" Диего Домингец
осуществил другое свое предназначение в жизни нашей страны. Он благородно
изложил на бумаге то, что благородно сделал. При этом он вплел одну
красочную нить в переливчатый шелк американской прозы. Он приковал глаза
американского юношества, падкого на приключения, к величайшему из
приключений - к служению прогрессу и американскому народу в лабораториях и
цехах. Он научил молодежь думать об этом служении с тем же романтическим
пылом, с каким она прежде думала о романтике морских просторов и свободной,
независимой жизни на фронтирах.
Кто скажет, скольких юношей завербовали его заповеди и пример на службу
науке, стране и промышленности? Кто знает, скольких отвратил он от лживых
посулов коммунизма, социализма и безбожия, скольких приохотил к нашим
великим установлениям?
Пока я выслушивал панегирики Маннинга, мне на ум все приходила пародия
Сквайра на "Элегию на сельском кладбище". Мысленно я вернулся к убогой
церемонии, с которой Вудбери отправился к праотцам. Кончина Вудбери
наступила после длительного пути героического творчества, невзирая на
бедность, чуть ли не нищету, быта. Среди великих имен деятелей науки ему
обеспечено бессмертие. Его уже признали одним из величайших инженеров всех
времен. А умер он, заброшенный склочной родней и приниженный отпевающим его
священником.
Теперь я присутствовал при апофеозе Домингеца. Его возвели в герои в
угоду интересам некоей коммерческой фирмы и некоего ректора, охочего до
славы. Он сознательно принял богатство и известность как часть сделки,
низость которой отчасти и сам сознавал. В своих мемуарах он осветил Вудбери
несправедливо, даже с поношениями. Такая мелочность отрезала ему последнюю
надежду на благодать.
Я задумался о том, насколько противоположны эти двое. Один - Прометей,
который принес людям божественный огонь, бросив вызов богам - великим богам
бизнеса. За этот вызов он был прикован к захудалому Кавказу нищеты, где
коршуны терзали его внутренности. Но он сохранил ясность рассудка и
мужество.
Если Вудбери - Прометей, то кто же Домингец? Не кто иной, как доктор
Фауст. Но не человечный, всепонимающий Фауст Гете, которого не смог погубить
черт, не смог проклясть Иегова. Нет, Домингец - мишурный, театральный Фауст
Марлоу. Пожертвовав душой, он получил богатство и власть, предоставленные
современной магией науки.
Он отчаянно боролся за славу и признание. Лет через пятьдесят, а может, и
двадцать пять он станет одним из тех лжегероев, россказнями о подвигах
которые кишит история, в частности история науки.
Итак, мысленно я увязал Вудбери с Домингецом. А какова же тогда моя роль?
Если Домингец - Фауст, то я, безусловно, дьявол-искуситель. Я сыграл роль
Мефистофеля, но все же по сравнению с Мефистофелем выглядел убого. Даже
Мефистофелю, вышедшему из-под пера Марлоу, далеко до исполинского величия
Милтонова Сатаны, но тем не менее первый - князь тьмы, последовательно
творящий зло. Я же был так - ни рыба, ни мясо. Я предал своего героя Вудбери
и своего товарища Домингеца. А главное - предал свою совесть и инстинкты
порядочности.
Отныне жизнь моя превратится в тайную эпитимию. Я уже не молод, вышел из
того возраста, когда можно надеяться искупить свои грехи, впав в
праведность. Силы мои на исходе. Жизненный баланс подведен. Осталось лишь
уступить место молодым в надежде, что они не повторят моих заблуждений.
Грегори Джеймс
Перевод с английского Н М. ЕВДОКИМОВОЙ и В. ХРОМОВА
Рис. К. ДОРОНА
"Изобретатель и рационализатор", 1974, ј 2 - 9.
Даниил ГРАНИН
ТЕМ, КТО ПРЕДПОЧИТАЮТ ИСТИНУ
Послесловие к роману Н. Винера "Искуситель"
Имя американского ученого Норберта Винера пользуется широкой известностью
как одного из основателей современной кибернетики, ее популяризатора и
пропагандиста. Основная специальность Винера - математика, и в ней он также
создал ряд значительных работ. В 1955 году Винер закончил второй том
автобиографии "Я математик", где рассказал о своем пути в науке. Уже в этой
книге (русский перевод изд-ва "Наука" в 1964 году) видны литературные
способности автора. Винер признается в предисловии, что и сам не понимает,
какие причины побудили его взяться за эту литературную работу, которая
ничего не может прибавить к его репутации ученого. Возможно, здесь сыграло
роль писательское тщеславие, но характерно само его беспричинное желание
писать, свойственное именно литературному дарованию. В этом смысле еще более
интересен роман "Искуситель". Если и здесь Винер хотел доказать, что "как
человек и ученый, я могу чего-то достигнуть и за пределами избранной мной
сферы деятельности"*, то надо признать, что это ему удалось.
Однако роман "Искуситель" любопытен не только тем, что принадлежит перу
крупного ученого. Произведение это не литературное чтиво, изготовленное ради
доказательства: "И я могу не хуже других". Роман Н. Винера серьезная,
добросовестная, если так можно выразиться, работа, имеющая самостоятельный
литературный и познавательный интерес. Это роман об изобретателях, об
американских промышленниках и ученых 20-30-х гг. Он посвящен "тем из
изобретателей, кто житейским благам предпочитает истину". Посвящение это
адресовано, по сути, лишь одному из героев романа - изобретателю Вудбери. И
характер Вудбери, и история его жизни довольно-таки традиционны. Вудбери -
фигура "типичного изобретателя": гениальный самоучка, непризнанный, не от
мире сего, чудак с невыносимым характером, презирающий деньги, не идущий на
сделки и т. п. При всем этом наборе, казалось бы, привычных штампов Вудбери
получился, пожалуй, наиболее живым и цельным из персонажей романа. Он
глубоко симпатичен своей честностью, непримиримостью. Происходит это во
многом за счет действий, которые разворачиваются вокруг него, как на сцене:
играет не сам король, а окружающие играют короля. Частная история Вудбери
раскрывает куда более значительную историю беспощадной эксплуатации талантов
а капиталистическом обществе. Автор с методичностью исследователя посвящает
нас в механизм хищнических операций, которые проводит фирма, ее хозяин
Мордкей Уильямс и его помощник Грегори Джеймс по присвоению идей Вудбери.
Ради этого фирма не останавливается ни перед чем и, как говорится, не жалеет
затрат. Создают ложную репутацию, раздувают славу Домингеца, покупают его
без его ведома, превращают в бутафорию, в чучело гения. На наших глазах
уничтожается личность. Домингец был ни плохим, ни хорошим, просто человеком,
заурядным преподавателем, беда его состояла лишь в том, что он был другом
Грегори Джеймса. Это его погубило. Грегори вспомнил о нем, когда фирме
понадобилось подставное лицо. Дружба - удобная возможность для обмана.
Посредственность награждается, получает ни за что огромные деньги. Талант
обворовывается. Труд присваивается... Бессовестно грабит Грегори второго
своего друга, способнейшего инженера Уотмена. Смещаются, уродуются все
ценности жизни, нормы морали. Причем все это совершается с некоторым даже
нравственным обоснованием, в условиях как бы душевного комфорта.
Мы имеем возможность видеть действия "изнутри", глазами Грегори. Он не
считает себя виновником обмана и гибели Домингеца; ограбление, эксплуатация
Уотмена также почти не смущают его душу. Единственное, что несколько
тревожит его совесть, это Вудбери. Его он побаивается, его хочет задобрить.
И именно эти слабые движения совести открывают весь цинизм жизни, в который
погружены герои. Интересы фирмы прикрыты ловкими доводами так называемой
деловой этики. И ведь и Грегори Джеймс, и его покровитель и шеф Уильямс, оба
они проявляют щедрость, широту, благородство, оба кажутся себе порядочными
людьми, и угрызения совести у них тоже, казалось бы, признак порядочности, и
уж, во всяком случае, они борцы за прогресс, они благодетели человечества.
Вот эта нравственная глухота, слепота, бесчувствие, удивительные для
советского читателя, хорошо показанные автором, независимо даже - задумано
ли это или же получилось непроизвольно.
Действие романа происходит в двадцатые - тридцатые годы, перед кризисом,
но картина нравов в значительной мере характерна и для нынешнего
капиталистического делового мира США. Особенно интересно и со знанием дела
показаны секреты сложных махинаций, связанных с патентной борьбой. Права
изобретателей, так, казалось бы, тщательно охраняемые законом, на деле всего
лишь юридическая головоломка, которую может в своих интересах решать
достаточно предприимчивый капиталист. И здесь все можно купить. А если
нельзя, то все равно покупается, только подороже.
Сюжет романа "Искуситель" в этом смысле держится не столько на характерах
героев, сколько на читательском интересе к тем комбинациям, к той системе
уловок, подкупа, какие применяет фирма, чтобы выиграть... Выиграть что? К
сожалению, где-то здесь разоблачительский пафос романа иссякает.
Нравственного осуждения не происходит. Вернее, не столько осуждения, сколько
крушения. Все кончается на изобличении закулисных интриг, так сказать,
фактов подоплеки этого преступления. Преступники никогда не будут посажены
на скамью подсудимых, они юридически застрахованы, они безнаказанны. Тем
более ценны те обвинительные показания, которые дает автор, те факты,
которые он оглашает...
При всей ограниченности авторской позиции суд над бесчеловечностью
капиталистической индустриализации происходит. Под судом не технический
прогресс, а его методы, цена, какой он свершается.
Можно предъявить немало художественных претензий к роману. Есть в нем
некоторая заданность, заложенная уже в посвящении. Мало мотивированы
изменения, которые происходят с Домингецом, история его гибели написана
как-то наспех, случайно. Вообще там, где автор отходит от главной своей
темы, изображая, например, семейные отношения Домингеца, он впадает в
сентиментальность, мелодраму, литературщину. Но его это и не занимает.
Стиль, язык, детали, портреты - вся эта, так сказать, литературная
технология ему не нужна, ему как бы некогда ею заниматься. Можно подумать,
что главное для него - это информация. Сегодня многие читатели пытаются
расценить художественную литературу как источник информации. Понятием,
кстати, порожденным кибернетикой того же Винера. Однако, думается, все же не
это побуждало Винера писать роман - не просто информация. В романе сильно
благородное чувство гнева и протеста против удушающей атмосферы подлости,
бесправия, в которой приходилось, да и приходится, творить многим ученым
капиталистического мира. Особенно, если они хотят остаться независимыми, как
Вудбери, если они не продают своего человеческого достоинства и таланта.
Винер прекрасно знал эту сторону американской жизни, и тем более ценна
картина обвинения, нарисованная этим замечательным ученым и талантливым
человеком.
"Изобретатель и рационализатор", 1974, ј 9.
* Н. Винер. "Я математик", с. 6.
Закладка в соц.сетях
