Жанр: Научная фантастика
Искуситель
...з нее вытекало, что только в этой стране
борющейся инициативе воздается должное.
"Ученый на грани познания" оказался золотой жилой для "Уильямс контролс".
Он поставил печать всеобщего признания на нашу грандиозную операцию. В нашей
кампании по широкой продаже акций и ценных бумаг он сослужил немалую службу.
Сделал нас естественными скупщиками новых изобретений в области КИТ.
Раздавался, правда, горький смех младших инженеров, высмеивавших
непомерные притязания Домингеца. Уильямс все это пресек. Он дал молодым
понять, что, каковы бы ни были их мысли и чувства, общественность не должна
подозревать о недовольстве внутри фирмы.
Селеста очень смущала меня, расточая благодарность.
- Друзья не понимают Диего, - говорила она. - Он надевает маску
самоуверенности, а в действительности не уверен в себе. Представившейся ему
возможностью мы обязаны вам. Вы - его открыватель, в душе я не спокойна за
Диего. Что-то его тревожит Он еще не совсем свыкся со своим выдающимся
положением. Временами даже грозит отказаться от успеха. Хочет уйти в бега,
этакий взрослый мальчишка. Не всегда легко удерживать его на должной высоте.
Селеста была старше Диего. С недавних пор здоровье ее пошатнулось. Она
скрывала это от Диего. А он был не таков, чтобы замечать кого-то, кроме
себя. В конце концов, врачи вынуждены были предупредить его об опасном
состоянии жены, о том, что жить ей осталось недолго.
Когда великая цель - создать книгу - осталась за плечами, Селеста
перестала сопротивляться болезни. Поняв, как опасно она больна, Домингец
стал образцом внимания и заботливости.
Только жена придавала направленность и целеустремленность этой
разбрасывающейся, дилетантской личности. В глубине души он это сознавал. При
мысли о том, что он может ее потерять, перед ним развернулась зияющая
бездна. Он почти забыл о новообретенном успехе и престиже.
В течение последних месяцев ее жизни я старался окружить Селесту помощью
и сочувствием. Сам я уж смирился с тем, что использовал Домингеца как
орудие. Отлично понимая его наивность и оппортунизм, я оправдывал ими свое
предательство.
Иное дело - Селеста. Она пошла на пресловутую интригу, но не из
эгоистических побуждений. Сильная по натуре, она всю свою силу бросила к
услугам мужа. Для него она охотно сделала то, чего никогда не сделала бы для
себя. Должно быть, постепенно она поняла, что путь, по которому я заставил
пойти Домингеца, заводит в тупик.
Но вот Селеста умерла, и Домингец оказался между шелухой внешнего триумфа
и внутренним ощущением пустоты и тщетности. Между тем на него сыпались
литературные премии и лестные слова рецензентов. Не обошлось и без ученых
степеней "гонорис кауза". Книга расходилась далеко за пределами Соединенных
Штатов.
В Мексике - молодой, не вполне еще установившейся стране, рвущейся к
тому, чтобы мир признал ее интеллектуальные достижения, интерес к книге
превратился в культ. Разумеется, Домингец получил приглашение приехать на
родину и оказать ей честь, разрешив почествовать его, Домингеца.
В сердце Домингеца это приглашение нашло отклик. В воображении оно
рисовалось ему годами. Контакты с родиной случались у него изредка,
едва-едва теплились. Долгое время он боролся за признание в США, где
мексиканское происхождение было для него не козырем, а помехой. Лишь теперь,
упрочив свое положение, дерзнул он вспомнить о том, что он - мексиканец, и с
триумфом вернулся.
Должен сознаться, я с самого начала сомневался, удачной ля будет эта
предполагаемая поездка. Мне казалось, что мексиканская революция - один из
исторических барьеров, которые разделяют два совершенно неподдающихся слоя.
Диего принадлежал к старым временам испанцев да креолов, крестьян-индейцев и
тонких градаций - "замбо", "метисо", "сальтатро" и т. п. (этими словами
обозначаются все мыслимые смешения белой, негритянской и красной крови, о
которых столько написал Гумбольдт). Все эти реликты причудливой колониальной
жизни быстро рассасывались, а пока это происходило, Диего отсутствовал. На
расстоянии двух тысяч миль он, может быть, и национальный герой Мексики, но
приехав в Мексику, он, как я боялся, станет всего лишь одним из
экспатриантов, бежавших ради личных выгод, в то время как их родина пыталась
разрешить свои сложные проблемы.
Таким образом, я приготовился к тому, что прием, оказанный Диего в
Мексике, не оправдает его надежд. Однако я вовсе не был подготовлен к
телеграмме на имя Уильямса, где сообщалось, что Диего Домннгец скоропостижно
скончался в маленьком городишке Аглас-Фриас вблизи Зимапана. Новость была
загадочна; по-настоящему, толком было сказано только одно: что тело отослано
сестре в Монторрей.
- Надо тебе туда съездить, Грегори, - сказал Уильямс, - история какая-то
темная. Надо выяснить, что за нею кроется. А главное, нельзя допустить, чтоб
получилась какая-то накладка и испортила славненькую рекламу, которой мы
добились. Я телеграфировал нашему заведующему сбытом в Мексике, Перецу. Он
за тобой присмотрит. Не спеши. Можешь задержаться как угодно долго, изучить
мексиканскую промышленность. По возвращении представишь мне отчет.
По мере того как поезд продвигался к Югу, я с радостью наблюдал за
таянием унылого грязного снега поздней зимы, ощущал постепенное наступление
сначала весны, затем лета.
К его сестре я приехал как раз вовремя, к похоронам. После того, как я
долго замерзал в духовных льдах Новой Англии, мне в новинку оказались
ритуальные эмоции отпевания. Сестра, облаченная в вечный траур по усопшему
мужу, посвятила жизнь религии и добрым делам.
Об обстоятельствах смерти брата она знала немногое. Ее известили без
всякой подготовки. Брат погиб от огнестрельного оружия. Полиция столицы
предупредила ее, что расследование нежелательно и даже чревато опасностью.
Я направился в Мехико, следуя по непривычным ландшафтам - кактусы, агавы,
пустыни, ярко выкрашенные глинобитные домики. Стояла восхитительная весенняя
погода. Перец отвез меня к себе домой (дом был прохладный, каменный, с
черепичной крышей и внутренним двориком), где мы перекусили в саду под
плодоносящими лимонными деревьями. Он был женат на американке, и его лети
чувствовали себя как дома и в США и в Мексике.
Перец пригласил к столу кое-кого из друзей. В мою честь разговор велся
по-английски. Я видел, что чуть ли не каждый из присутствующих с одинаковой
легкостью владел обоими языками.
Беседовали на всякие общие темы, равно интересные для всех. Я не решился
завести речь о гибели Домингеца.
Когда гости и члены семьи разбились на пары, а мы с Перецом откинулись на
спинки шезлонгов и закурили темные мексиканские сигары, я затронул вопрос о
Домингеце. Перец медленно и задумчиво выпустил изо рта кольцо дыма.
- Право, не знаю, мистер Джеймс. Полиция пока не сообщает нам всего того,
что ей известно; откровенно говоря, вообще ничего не сообщает. Похоже, она
старается замять историю, чтобы не повредить туризму. А может быть, щадит
ваши чувства.
- А при чем тут наши чувства? - удивился я.
- Если хотите знать, Домингец здесь произвел неважное впечатление. Его
здесь не было много лет. В такое время, когда мы уже разрешили великие
проблемы и нам предстоит еще разрешить множество великих проблем, мы
считаем, что Мексике принадлежит первоочередное право на услуги каждого
мексиканца. Мы плохо относимся к людям, которые уклоняются от службы родине.
Домингец приехал в качестве американского туриста, а мы-то надеялись, что
он приедет как мексиканец. Последние двадцать лет, если не больше, он не
имел отношения к нашей жизни. И теперь слонялся по Мексике, как пес,
потерявший хозяина. Если вам интересно мое мнение, то он, скорее всего,
ввязался в какую-нибудь заваруху, в которую настоящий американец не полез
бы, потому что не соприкоснулся бы настолько с Мексикой, а у настоящего
мексиканца хватило бы ума держаться подальше.
Вот что мне бы хотелось сделать. Давайте я вас завтра отведу на ленч в
клуб "Рио-Браво". Это клуб бизнесменов и специалистов, как американских, так
и мексиканских. Полковник полиции Рамирец - тоже член этого клуба. Он-то
знает, что там произошло. Если вы ему понравитесь, он, может быть, и откроет
вам секрет.
Я согласился. На другой день Перец на своей машине заехал за мной в отель
и отвез меня по Пасео де ла Реформа в клуб "Рио-Браво". Раньше этот особняк
принадлежал знаменитому генералу. Весь в великолепных лестницах, пол украшен
мраморными инкрустациями, повсюду глубокие кожаные кресла, превосходный бар.
Решительным шагом вошел полковник Рамирец - высокий загорелый человек в
военной форме, подпоясанный офицерским ремнем. Он носил свирепые усы в стиле
английского кавалериста. Перец нас познакомил.
Рамирец сразу затронул вопрос о Домингеце.
- Дурацкая история, - сказал он. - Если ее слишком долго обсуждать, это
повредит доброй славе Мексики. Да и Домингецу тоже, а это, я полагаю,
волнует вас куда больше. Этот болван забыл о главных принципах мексиканского
быта. Утратил контакт с пеоном. С официантами этого клуба держался до того
заносчиво, что удивительно, как никто из них не пристрелил его на месте.
Гонял по стране на своем скоростном автомобиле. Водил его так скверно,
что непременно должен был произойти несчастный случай. На днях он мчался по
проселку, как вдруг справа, с поля на дорогу выскочил бык. Животное было
мгновенно убито - его задело правым крылом. Машина была повреждена, но все
же на ней можно было ехать дальше. Чертов болван остался ждать владельца
быка. Да-да, поступок порядочного человека, но это значило напроситься на
беду. Ему бы следовало знать, что пеон дорожит сыном, конем, быком, женой и
дочерью, причем в порядке перечисления. Все мы, мексиканцы, вооружены
пистолетами. Когда крестьянин подошел, он, естественно, застрелил Домингеца.
Вы спрашиваете, что станет с пеоном? Для острастки надо посадить его в
тюрьму на годик-другой. Ему там будет не так уж плохо. Время от времени жена
может его навещать. Но все же за годы его отсутствия ферма придет в упадок.
Перец говорит, что на вас можно положиться - вы не затеете скандала.
Приезжайте к нам, когда выпутаетесь из этой неприятности. Я вам покажу, как
лихо здесь можно провести время.
Я заверил полковника, что заинтересован в скандале так же мало, как и он
сам.
По поводу смерти Домингеца наша фирма выразила подобающую скорбь, но
втайне мы испытывали немалое облегчение. Легенда о Домингеце успела
утвердиться. Теперь мертвый Домингец был нам полезен не меньше живого.
В кое-каких отношениях даже полезнее живого. Ведь всегда оставалась
вероятность, что он натворит что-то непредсказуемое. Мог даже, в припадке
угрызения совести, отказаться от принятых на себя обязательств. Это
оказалось бы пагубным для легенды, над которой мы так упорно трудились.
О мертвых не решаются отзываться дурно. Раньше всякое сомнение в личности
Домингеца могло быть ересью в масштабе страны. Теперь оно стало бы
осквернением праха. Легенда о Домингеце будет цвести пышным цветом, над ней
не нависнет тень человека, способного его опровергнуть. Панегирики
Паттерсона могут литься беспрепятственно.
Теперь нам пришла пора увенчать легенду актом, бросающимся в глаза
поколения. Крупные корпорации изыскали способ уклоняться от подоходного
налога, разумно жертвуя деньги на достойные начинания. Уильямс и Паттерсон
решили подъехать к Маннингу с предложением учредить в университете Фэйрвыо
большую лабораторию контрольно-измерительной техники имени Домингеца.
Маннинг запрыгал до потолка от восторга. Ему подворачивался случай упрочить
престиж, подаренный живым Домиигецом, еще большим престижем, исходящим от
Домингеца мертвого.
Мы понимали, насколько легко будет заручиться помощью со стороны и как
расширит она основу, на которой чтится память нашего покойного. Паттерсон
раскрутил кампанию по сбору средств на этот памятник великому конструктору и
великому писателю. Кампания увенчалась шумным успехом. Паттерсон помог
Маннингу найти архитектора, умеющего воздвигать современные и строго
функциональные здания и в то же время обладающего нюхом на все броское и
грандиозное.
Мы с Уильямсом приехали в Фэйрвью на церемонию выемки грунта под
фундамент новой лаборатории, а также закладки краеугольного камня. В камень
вмонтировали герметически закупоренную шкатулку с экземплярами патентов
Домингеца и прочими документами, которые, по идее, должны представить
интерес для антикваров двадцать первого века.
Новое здание занимало командную высоту на холмике, на окраине городка,
там, где прежде расстилались пастбища.
Меня издавна влекли к себе архитектура и строительство. Я не упускал ни
одной возможности изредка наведываться в Фэйрвью и следить за всеми этапами
стройки. Приятно было видеть сперва открытое поле, потом груды строительных
материалов да колышки, очерчивающие площадку фундамента, затем слышать
грохот паровых экскаваторов и бульдозеров, вынимающих грунт, потом видеть
первые очертания каркаса, а там наблюдать, как каркас завершается,
покрывается коконом лесов и брезентовых навесов, позволяющих не прекращать
работы в дождливую погоду.
1934-1935
Работы достигли стадии кокона в конце октября. И тут я получил письмо от
Ирвинга Блока. Поначалу фамилия Блок не пробудила никаких струн в моей
памяти. Но вскоре я вспомнил молодого судового инженера, выступавшего на
собрании общества "Руль и поршень", где я познакомился с Вудбери. Привожу
это письмо:
"180 Хит-Род, Хэмпстед, Н. 15 октября 1934 г.
Дорогой мой мистер Джеймс!
Вы меня, наверное, забыли, а я вот вас помню очень хорошо. Запомнил со
дня (много воды с тех пор утекло), когда я, начинающий судовой инженер,
читал доклад обществу "Руль и поршень". То было первое мое выступление перед
специалистами, а потому этот день остался для меня знаменательным. На доклад
меня подбил Седрик Вудбери, он же позаботился, чтобы меня внимательно
выслушали. Вы тоже там присутствовали, вместе с коммодором Кийс-Дартфордом,
который, если помните, обошелся со мной довольно-таки круто.
Пишу Вам, чтобы сообщить печальную новость. Мистер Вудбери не здоров.
Сказать по правде, врачи не рассчитывают, что он протянет дольше нескольких
недель. Как вам известно, он вытерпел немало лишений. Друзья тщетно
уговаривали и уговаривают его пойти в дом инвалидов, где ему был бы
обеспечен медицинский надзор. Он категорически против, предпочитает умереть,
как и жил, ни от кого не завися.
Пока было можно, врач его подбадривал. Но Вы же знаете, всегда трудно
было утаивать факты от Седрика Вудбери. На днях он задал врачу прямой
вопрос:
- Я умираю, - сказал он. - Вы это понимаете, и я это понимаю. Хорошо бы
Вы мне откровенно сказали, сколько еще недель я протяну. Но только
откровенно, доктор, у меня остались кое-какие дела, и хотелось бы привести
их в порядок.
Поскольку стало ясно, что мистер Вудберп отдает себе отчет в своем
состоянии, врач решил не увиливать.
- Боюсь, Вы правы, - сказал он. - Учитывая состояние Вашего сердца. Вы
можете отдать концы с минуты на минуту. А можете протянуть еще с полгода или
даже год. Во всяком случае, можете твердо рассчитывать на месяц.
В то время я находился в доме мистера Вудбери. Когда врач ушел, мистер
Вудбери подозвал меня к своему ложу и попросил помочь ему в его последних
планах. Больше всего ему хотелось увидеться с Вами, если представится такая
возможность. Он хочет сделать Вас своим литературным и научным
душеприказчиком. Хочет, чтоб Вам досталась его библиотека и чтоб Вы
позаботились об опубликовании нескольких доселе неопубликованных работ.
Я знаю, Вы очень занятой человек. Вряд ли Вы отправитесь в Англию после
столь скоропалительного уведомления. Однако, если у Вас есть хоть малейшая
возможность приехать, то Вы окажете огромное одолжение старому другу,
который видел в жизни не так-то много радостей.
Буду в восторге, если Вы разыщете меня по приезде в Англию Вы, наверное,
удивлены, отчего мы до сих пор не встречались в Англии - Вы ведь там столько
раз бывали. Дело в том, что почти все это время меня здесь не было с тех
пор, как мы с Вами виделись. Во время первой мировой войны я служил в
резерве военно-морских сил. Ведал судостроительными работами. Потом меня
оставили на флоте и перевели в Гонконг, на тамошние верфи. Там я прослужил
вплоть до прошлого года, когда меня отозвали в Англию на пост советника в
Адмиралтействе.
Сообщите, пожалуйста, собираетесь ли Вы в Англию и сможем ли мы
увидеться. Искренне Ваш
Ирвинг Блок"
Меня весьма тронуло, что Вудбери меня помнит и в последние свои минуты,
по-видимому, не держит зла. Я разыскал Блока в военно-морском справочнике.
Он стал контр-адмиралом и важным советником по вопросам судостроения. Я
написал ему, что отправляюсь следующим же пароходом.
Созвонился я с Уильямсом. Он с готовностью предоставил мне отпуск для
поездки. В это время года легко было достать билет, так что мне удалось
через два дня отплыть на быстроходном судне. Блока я заблаговременно
известил телеграммой.
Адмирал Блок встретил меня в Саутгэмптоне. Теперь это был человек средних
лет, по-прежнему худощавый и подтянутый, с уверенными манерами, сильно
отличавшими его от застенчивого юнца, которого я когда-то видел. Он носил
штатское, и левый рукав его пиджака был перетянут черной ленточкой.
- Я Блок, - представился он заново - К сожалению, вы проделали путь
понапрасну. Бедный мистер Вудбери вчера вечером скончался. Похороны завтра.
Может быть, желаете присутствовать?
- Конечно, - ответил я. - Жаль, что я не свиделся с Вудбери перед
кончиной, но он, наверное, хотя бы знал о моем приезде.
- Не беспокойтесь, об этом я позаботился, - сказал Блок.- Кстати, я на
машине и могу отвезти вас в Борнемут. Разумеется, я и сам буду на похоронах.
Я заказал для вас номер во вполне сносном отеле.
По дороге адмирал рассказал мне историю, которую я смутно припоминал, но
лишь от него услышал во всех подробностях. Оказывается, Вудбери награждал не
только Колумбийский институт: общество "Руль и поршень" тоже удостоило его
медали Рэнкина. Вручить ее выпало на долю Блока. Даже тут, хоть Блок его
никогда ничем не обидел, Вудбери не пожелал принять почетную награду.
Уступил лишь после того, как Блок, подобно мне, воззвал к давней дружбе.
В Борнемут мы приехали сырым, унылым ноябрьским днем. Сгущались ранние
сумерки. Под последними порывами стихающего шторма гнулись деревья. Ветер
гнал по улицам мокрые опавшие листья.
Мы тотчас же отправились в коттедж, где уже обосновались братья Вудбери
со своими семьями. Лондонский кондитер Мэтыо облачился в парадный черный
костюм. Он стал осанистым, располнел и обрюзг, буйные лохматые седые усы
обвисли вокруг рта.
Жена его Мария, постаревшая на четверть века с тех пор, как я ее видел в
Лондоне, изменялась в направлениях, которые уже в то время нетрудно было
предугадать. Она носила глубокий траур, седые волосы были сколоты неряшливым
пучком. Речь ее осталась такой же простонародной, как тогда, и такой же
скрипучей, но голос стал надтреснутым. Интонации, как и морщинки на
невзрачном лице, выдавали разве что озлобленность. Дети тоже были здесь. В
частности, замужняя дочь. В одежде и разговоре она всячески подражала
королевской фамилии. Муж ее оказался владельцем маленького гаража в Северном
Лондоне, здоровенным, как бык, молчаливым, но явно самодовольным.
Были здесь и двое младших сыновей Мэтью: один - бойкий юнец, работающий в
гараже у шурина; другой - младший продавец у Гаррода, учтивый и
обходительный. Их подавляла торжественность обстановки и чинное поведение
старших, но они нашли случай уединиться в уголке и теперь вполголоса
судачили о последних футбольных матчах и о том, какая лошадь придет первой
на скачках.
Старший брат Вудбери Артур приехал из Ньюкасла, где бойко торговал в
собственной галантерейной лавке. Высокий, суровый, с тощей седой бороденкой,
он всем своим видом фарисейской властности наводил на мысль о том, что он,
наверное, староста в своем приходе Позднее это мое предположение подтвердил
сын Артура, с которым я разговорился, - тонко чувствующий юноша, школьный
учитель. Он был восторженным почитателем дяди Седрика, который, тем не
менее, не снискал особой любви родных братьев.
Мария мне сказала:
- Рада вас видеть. Печально, что Седрик умер, очень печально. Но для него
это - желанное избавление. Он давно уже недомогал и не мог о себе толком
позаботиться. Был обузой для себя и для всех нас. Добрые люди говорят, что
при желании он мог бы хорошо зарабатывать и хоть сколько-то помогать семье.
Мы могли бы им гордиться, но никогда не видели от него добра.
Сухощавое, усталое, старое тело Вудбери лежало в гробу в гостиной, У
мертвого бросалась в глаза скульптурная точность лицевого костяка. При жизни
я замечал не лицо его, а идеи и мнения.
Меня так поражали его порывистые, птичьи жесты, что мне и в голову не
приходило присмотреться, каков же он в состоянии покоя.
Я перевел взгляд на книжные шкафы, которые, когда я их видел последний
раз, были битком набиты книгами и бумагами Вудбери. Сейчас полки опустели. Я
спросил об этом Марию.
- Книги и бумаги? Знать не знаю. Шкафы так и стояли, когда мы приехали из
Лондона. И вообще, там не было ничего стоящего. Просто старый хлам по
технике, никому не нужный. Да у букиниста не дали бы и по шести пенсов за
штуку.
"Значит, побывала у букиниста", - подумал я. Так или иначе, она уже
высказалась. Дальнейшие вопросы я решил адресовать другому члену семьи.
Спросил сына-продавца, не знает ли он поблизости какого-нибудь букиниста.
Быстрота и уверенность его ответа послужила мне лишним доказательством того,
что семейка совсем недавно якшалась с книготорговцем.
Наутро спозаранку я направился к букинисту. Строго говоря, он не был
букинистом, скорее торговцем газетами и табачными изделиями. Когда я
спросил, не продавала ли ему семья Вудбери книг последнее время, он,
восхищенный перспективой напасть на покупателя, охотно показал мне недавно
приобретенные тома. Меня не удивило, что цена каждого тома подпрыгнула с
шести пенсов до гинеи. Нетрудно было сбить ее на несколько шиллингов, но я
рвался приобрести эти книги любой ценой. Я считал непорядочным торговаться
из-за коллекционного товара, за который я бы с радостью выложил и более
значительную сумму.
Вернувшись в отель, я осмотрел свои приобретения. Половины томов
недоставало, так же как и всех писем. Я-то считал, что Мария отнесет
книготорговцу все до последнего листика. А он, в свою очередь, не колеблясь
продал бы все такому щедрому оптовому покупателю, как я.
Долгое время меня это озадачивало. Потом сын Артура объяснил мне, как все
получилось. Когда Вудбери слег в постель, он перенес часть книг и бумаг к
себе в спальню. Мария приехала его навестить, застала его уже мертвым и
сунула содержимое книжного шкафа к себе в хозяйственную сумку. Проходя через
гостиную, она увидела Артура. Он только что приехал, и она сообщила ему о
кончине Седрика. Но в его присутствии Мария не посмела разделаться с
содержимым книжных шкафов, находящихся в гостиной. Она поскорее ушла из
коттеджа - к букинисту. Тем временем Артур наложил лапу на оставшиеся книги
и распорядился ими по своему разумению.
Позднее я пытался купить и их, но их уже приобрел Блок от имени общества
"Руль и поршень". Лишь много лет спустя обществу удалось вновь полностью
собрать бумаги Вудбери.
От букиниста я заторопился в коттедж, где начались похороны. Уже пришел
священник-методист - молодой блондин, несколько застенчивый, но строгий,
прекрасно сознающий ответственность своего положения. Я воспользовался
случаем побеседовать с ним, чтобы расспросить о последних днях Вудбери.
- Я о нем мало знаю, - сказал священник. - Он ведь никогда не посещал
нашей церкви. Я заходил к нему во время последней его болезни и доподлинно
знаю, что он не был верующим. От его знакомых я узнал, что мистер Вудбери
был человек с причудами, но тихий и совершенно безобидный. Бакалейщик мистер
Стоун говорил, что мистер Вудбери был тяжкой обузой для родни, особенно для
брата Мэтью, который навещал покойного раза два в год. Мэтью не мог не
заметить, как опустился мистер Вудбери: от многообещающей юности к жизни,
исполненной лености и праздности, угасшей ныне по воле божьей. Господи,
помилуй его.
Но вот настало время перекусить перед похоронами. Я заметил, что грустный
повод не исключал пристыженной полупраздничной нотки, ибо семье редко
удавалось собираться в полном составе. Да и аппетит присутствующих нимало не
пострадал.
После трапезы начались последние приготовления к похоронам.
Церемония началась с положенного отпевания: "Бог дал, бог и взял;
благословенно будь имя Господне". Я размышлял о том, как мудро все устроено:
убитые горем близкие утешаются благородством и обезличенностью положенных
фраз. Звонкие слова молитв отвлекли наше внимание от печального события и
устремили его на торжественное, прекрасное и всеобщее.
Как нередко случается в нонконформистской службе, вторая
...Закладка в соц.сетях
