Жанр: Научная фантастика
Искуситель
...ы, и в целом их роль сводилась к роли служанок, а не нужных, хоть и
подчиненных, членов рабочего делового коллектива.
Уильямс опередил свое время, поняв, какую важную работу могут выполнять в
конторе женщины в качестве личных доверенных секретарш, сотрудниц фирмы и
даже ответственных администраторш. В верхних помещениях безостановочно
цокотали пишущие машинки, взад-вперед сновали стайки молодых женщин. Что до
личных секретарш, то руководящему составу он советовал подбирать
компетентных молодых женщин, способных досконально изучить наше
делопроизводство.
Само собой разумеется, у Уильямса секретарши сменялись как перчатки.
Наконец, он нашел такую, которая справлялась с работой и даже стала
незаменимой. Звали ее Мэриен Сомерсет. Много лет подряд она была в курсе
всех дел конторы и еще много лет после этого разделяла все жизненные
интересы Уильямса, поскольку ей суждено было стать его второй женой. С тех
пор она ничуть не изменилась, такая же тихая, застенчивая, компетентная,
внимательная к другим, деликатная, но сразу превращается в тигрицу, стоит
только кому-нибудь задеть Уильямса или его друзей.
Мы с ней сразу подружились. Нас объединяли общее восхищение Уильямсом и
беззаветная преданность ему. В том, что касалось его секретов, мисс Сомерсет
была тверда, как скала, но все же ухитрялась держать меня в курсе общей
атмосферы, общего положения вещей. Не кому иному, как ей, обязан я многими
материалами своих мемуаров - теми материалами, с которыми мне не приходилось
непосредственно соприкасаться по службе. С частью она познакомила меня тогда
же, а с остальными - много позже, когда описываемые события отошли в прошлое
и никто уже не страшился огласки.
Наступил период новых назначений. Долгое время Сойер фактически
возглавлял строительные работы на стапелях, не имея никаких официальных
полномочий; теперь его сделали начальником отдела. С тех пор Паркер попал к
нему в подчинение. Адамса официально назначили главным механиком. Этот
долговязый сутулый блондин отличался практической сметкой опытного механика
и знал решительно обо всем, что творится на заводе. Я неоднократно
пользовался удобным случаем поговорить с ним, но ни разу не заметил и
проблеска интереса к чему бы то ни было, выходящему за пределы его
обязанностей.
Уильямс повел меня обедать в клуб, как и обещал. Мне всегда импонирует
клубная обстановка, клуб же "Да Винчи" особенно привлек меня. Мне
понравилась атмосфера небрежного приятельства пополам со сдержанностью, при
которой личные излияния не только не обязательны, а прямо-таки неуместны.
Мне понравились вечерние партии в бридж, давшие мне возможность дружески
общаться с прочими членами клуба и в то же время сохранить внутреннее
одиночество.
Я понял, что, предложив мне рекомендацию а члены клуба, Уильямс сделал за
меня мудрый выбор. Его предложение я принял с сердечной признательностью. На
другой же день он выдвинул мою кандидатуру. Она прошла, и я перебрался на
новое жилье.
Однако все свое время я не мог там проводить, поскольку у меня в
Наррангасетском заливе было забот по горло: предстояло сперва развернуть там
новые предприятия, а позднее ознакомиться с их работой. На заводе у меня был
просторный, хоть и непритязательно обставленный кабинет, в смежной с ним
комнате стояла для меня койка.
Из-за моего неамериканского происхождения Уильямс с крайней готовностью
посылал меня иногда в заграничные командировки.
Светлыми пятнами в моих поездках были собеседования с Вудбери. К тому
времени я освоился с идеями старика и без особых затруднений самостоятельно
одолевал новые его статьи. А они появлялись в большом количестве, и это
доказывало, что концепция проблемы управления у него беспрерывно
развивается, а ее отдаленные последствия растут.
Не стану утверждать, будто его статьи читались легко; легкость чтения так
и не пришла, но, по крайней мере, я наталкивался только на те трудности,
которые были неизбежно обусловлены самим предметом, а также своеобразным
складом ума Вудбери и нестандартным путем самоучки, каким он продвигался к
своим выводам. Вудбери всегда был личностью, иногда - чудаком, но
обскурантистом - никогда.
Узнав его получше, я понял и простил ему многие странности. Родился он на
Тайне в семье рабочего-судостроителя, семье настолько бедной, что, хотя
нормальным питанием там считали трехразовое, трижды в день им удавалось
поесть лишь от случая к случаю. Братья у него были покрепче здоровьем,
радовали отца энергичностью и ярко выраженным стремлением вырваться из своей
среды в низшую прослойку среднего класса. Мать Вудбери умерла, когда он был
еще мальчиком. Ребенок рос хилым, но обещал успешно бороться с
обстоятельствами, которые складывались для него крайне неблагоприятно, да
как будто и не испытывал особого желания побороть их. Должно быть, именно в
детстве он перенес мастоидит (воспаление сосцевидного отростка), приведший
его к глухоте.
Все это я выведал у владельца Тайнсайдской верфи, у которого работала вся
семья Вудбери и который сам любопытствовал о курьезном старом чудаке,
занимающем столько времени на заседаниях и столько места в журналах.
Когда Вудбери подрос, отец пристроил его было на работу клепальщиком.
Силенок ему не хватало даже на день. Видимо, он не был пригоден ни к какому
труду, кроме самого легкого, и в конце концов его взяли уборщиком в
чертежную.
Подметал он с усердием. По правде говоря (он сам мне рассказывал), его
снедало любопытство, разжигаемое чертежами на кульманах да обрывками
случайно подслушанных разговоров между чертежниками и конструкторами.
Дважды сторож застигал его в тот миг, когда он раскрывал снятую с полки
техническую книгу, и оба раза делал ему суровое внушение. Один из
чертежников, расположенный к Вудбери, предостерег:
- Берегись, как бы тебя опять не застукали, иначе выгонят. Но если ты
действительно хочешь знать, что написано в этих книгах, то их ведь можно
найти в городе, в Рабочем институте.
И вот Вудбери стал часто посещать Рабочий институт, просматривать там
книги по технике. Он столкнулся с множеством препятствий: целые страницы
были написаны совершенно неведомым ему языком математики. Он даже не знал,
что это и есть математика: в школе его обучали только начаткам арифметики,
алгебра же осталась для него за семью печатями. В конце концов, собравшись с
духом, он заговорил со своим покровителем-чертежником, спросил, что означают
странные значки. Последний снял с полки несколько учебников алгебры,
геометрии и тригонометрии и посоветовал Вудбери поискать такие же в Рабочем
институте.
Так состоялось знакомство Вудбери с математикой. Поначалу дело шло со
скрипом, но постепенно он понял, что чудные закорючки все же имеют смысл и
могут пригодиться инженеру. Вудбери приходилось не просто учиться, а в
известном смысле самостоятельно "открывать" математику с самых азов. В
результате он постиг глубины предмета, но подход и терминология остались у
него свои, не так-то легко передаваемые другому.
Тщедушным человечком, который на вопросы отвечал лишь после того, как их
повторят дважды, и так мужественно искоренял в себе ограниченность,
заинтересовались и прочие чертежники. Кончилось тем, что его зачислили самым
младшим чертежником, положив такой оклад, чтобы он только-только ног не
протянул с голоду. Новая работа пленяла Вудбери, и он прилежно выполнял все
то, что имело к ней хоть какое-то отношение.
Спустя несколько лет он начал посылать редакторам всевозможных научных
журналов заметочки о своих наблюдениях, оформленные как письма в редакцию.
Постепенно в узком кругу серьезных инженеров он приобрел известность как
человек, чьи замечания зачастую оказываются дельными. Вскоре он стоял на
верном пути к тому, чтобы превратиться в одну из мелких знаменитостей
технического мира. И пусть благодаря этому он получил постоянную работу, все
равно на ступенях лестницы, ведущей к преуспеянию, он так и не закрепился.
Кому нужен чертежник, который, когда ему дают срочную работу,
бессмысленно сидит да размышляет о теориях, лежащих в основе этой работы?
Добро бы еще предлагал практичные, реальные усовершенствования, годные к
немедленному внедрению! Но нет, хоть Вудбери так и сыпал идеями, идеи эти
могли окончательно вызреть не ранее чем лет через пять.
К тому же повышению по службе препятствовала растущая глухота. Тот, кто
не хочет упускать удобного случая, должен знать каждую сплетню, улавливать
каждую мелочь, каждую необычную интонацию.
Глухота, ставшая помехой продвижению, замкнула Вудбери в самом себе и
позволила всесторонне продумывать проблемы техники.
Итак, способности Вудбери, принесшие ему какое-то подобие репутации в
стороне от службы, на самой службе завели его в тупик. Даже чертежником он
продержался недолго. Лет в тридцать пять, когда к большинству мужчин
только-только приходит второе дыхание, Вудбери уволили. Во-первых, глухота
его, прогрессируя, достигла такой стадии, что с ним трудно стало общаться;
но мало того - на нем сильно сказывались вторичные последствия глухоты. По
мере того как общаться с ним становилось все сложнее в физиологическом
отношении, он наращивал в себе эмоциональную компенсацию, из-за чего общение
еще пуще усложнялось в отношении психологическом.
Он знал о своих зарытых в землю талантах и прозревал, что ему не суждено
преуспеть в мире сем. И вот он нацелил себя не на то, чтобы завоевать
репутацию человека, чего-то достигшего, а на то, чтобы по-настоящему чего-то
достигнуть. В нем росли неуемная всепожирающая гордыня и решимость никогда
не поступаться своею независимостью, невзирая ни на какие лишения. В нищете
Вудбери родился, в нищете жил. Поистине и умереть ему было суждено в нищете.
При своем образе жизни, которого он не выбирал, но с которым смирился,
Вудбери нажил множество врагов, виной чему были его язвительный язык,
язвительное перо и нежелание идти на компромиссы. Даже уважавшие его люди
называли его чудаком и придурком.
Правда, по малейшему поводу он хорохорился, как бойцовый петух. Правда,
даже очень привязанным к нему людям (а таким, льщу себя надеждой, был я) он
неразборчивой рукой наносил удары, и люди терпели. Но все же те, кто дали
себе труд сойтись с ним покороче, под устрашающей оболочкой обнаруживали
море чуткости, дружелюбия и ребяческого отсутствия эгоизма.
Он вовсе не был персонажем рождественской пьески, не был милым старым
джентльменом, отбрасывающим прочь заскорузлую личину ворчливости, за которой
укрывался вплоть до последнего акта. Никогда не был Скруджем из первой части
диккенсовской повести, он так и не стал Скруджем из второй части. Он весь
щетинился, он критиковал всех и вся, он ненавидел сантименты и лживость их
изъявления. Но зато любой безвестный юный коллега мог рассчитывать на столь
же внимательное выслушивание и столь же критическое, но честное обсуждение,
какими Вудбери удостоил бы, скажем, новоиспеченного лауреата Нобелевской
премии. После такого собеседования с Вудбери (это я отлично знаю, ибо
несколько раз присутствовал на обсуждении своих работ и выслушивал
комментарии Вудбери, а также участников помоложе) появлялось ощущение, будто
ты выскочил из адского пекла и окунулся в прозрачный, прохладный ручей.
Бывало, посоветуешься с Вудбери относительно своих работ, и все неясные
пункты, все смутно ощущаемые недочеты начинали сиять вовсю, как звезды в
ясную зимнюю ночь. Вудбери заставлял меня осознать мои же идеи, хоть при
этом и навязывал свое прозрение, критичность и дисциплинированность. Он
проделывал большую часть работы, но никогда не притязал даже на ничтожную ее
долю. Мне он щедро приписывал авторство на идеи, которые, возможно, и
мелькали у меня в невразумительной форме, но по-настоящему я их не понимал.
Более того, перед всяким похитителем идей, который, возможно, только и
подстерегал удобного случая выкрасть и прикарманить одно из изобретений
Вудбери, он был беззащитен. Не один раз публиковал Вудбери какую-нибудь
заметку, которая, позаботься он только о том, чтобы защитить свой приоритет,
послужила бы отличной основой для патента. Подобное безразличие к
собственным интересам отчасти объяснялось, скорее всего, наивностью, отчасти
же, безусловно, сознанием того, что внедрение этих идей - дело далекого
будущего, и защищать их до тех пор, пока они не созреют, под силу только
богачу.
Вудбери был горд. Гордости его сопутствовали сознание своей высокой
миссии и нежелание, чтобы его беспокоили по мелочам. Встречи с Вудбери были
для меня интеллектуальным и духовным пиршеством. Верю, что они приносили
радость и Вудбери, у которого близких было не много. В ту пору, как я
надеюсь и верую, он считал меня настоящим другом.
Часто задумывался я над тем, что подвигает Вудбери на научную работу. Как
и всякий ученый творческого склада, работал он в основном потому, что не
работать не мог. Бурлившие в нем идеи рвались наружу. Научные теории он
развивал с той же естественностью, с какой рифмует поэт или щебечет птица.
Однако на природу его самовыражения, на эмоциональную окраску
деятельности влияло множество посторонних факторов. Врожденная вспыльчивость
в сочетании с проницательностью направляла его стрелы туда, где они ранили
больнее всего. Глухота, невзрачная внешность, ссоры с людьми преградили путь
к карьере инженера. Скромное происхождение наглухо закрыло перед ним двери
английских университетов, какими они были в то время. Естественным
результатом ущемленности стала насущная потребность что-то делать и чего-то
добиться, наперекор всем внешним силам проявить способности, которыми, как
ему было известно, он одарен. Он родился в семье нонконформистов, получил
нонконформистское воспитание, но с формальной религией порвал. Тем не менее
зароненные в детскую душу искры нонконформистской праведности разожгли во
взрослом Вудбери пламя неистовой принципиальности.
В 1912 году Хелен проводила со мной последние свои каникулы. На Балканах
уже вспыхнула война. Будущее Европы представлялось всем в мрачном свете.
Хелен показалась мне постаревшей и изможденной, от прежней веселости и
ясности уцелела только напускная оболочка. Что-то тяготило Хелен, но я так и
не сумел выяснить, что же именно, да и не хотел усугублять ее настроение
назойливыми расспросами. Ко мне она проявляла тоскливую нежность, не
сравнимую с прежним ее отношением. При расставании вложила мне в руку
запечатанный конверт.
1913-1917
Внезапно со страшной силой разразилась буря мирового конфликта (мы-то
надеялись от нее упастись, после того как был урегулирован балканский
конфликт). В Сараеве убили наследного принца австро-венгерского престола, а
армии европейских стран - армии, непобедимые вот уже лет шестьдесят, - гибли
одна за другой. Какое-то время мы прожили в робкой надежде, что через три
тысячи океанских миль не перепорхнет даже облачко войны, что нам удастся
избегнуть Армагеддона. Но даже тогда многие из нас чувствовали: особенно
рассчитывать на это не приходится.
Наша отрасль процветала. Европа бросила на конфликт все свои ресурсы, и
ее верфи были перегружены военными заказами. Те заказы, которые Америка
прежде отсылала за рубеж, доставались теперь американским фирмам. Нам
начинала перепадать малая толика барышей, обычно утекавших в Европу.
Поначалу весь этот бум я считал временным, полагая, что через несколько
месяцев, когда в Европе победит та или иная из воюющих сторон, он
прекратится. Уильямс же к идее непродолжительной войны относился
скептически.
- Может, ты и прав, - говорил он. - Даже хотелось бы верить в твою
правоту. Ведь если война не затянется, то, кто бы ни одержал победу, у нас
все вернется к тому положению вещей, которое тянулось более полувека, и мы
прекрасно поймем, чего можно ожидать впредь. Но если силы обеих сторон
примерно равны, и война продлится годы, то всем странам достанутся такие
колотушки, что вернуться к привычному образу жизни люди уже не смогут. Так
или иначе, вероятность того, что нам придется вступить в войну, прежде чем
она окончится, крайне высока. На нас это отразится больше, чем на ком бы то
ни было. Мы ведь занимаемся морем, а море - именно та сфера, где наши
интересы в первую очередь сталкиваются с европейскими. Начинать подготовку
сейчас вовсе не преждевременно. А тем временем надо принимать новый бизнес
таким, каков он есть, и упрочить наши отношения с правительством, в
частности с военно-морским департаментом. Мне известно, что кое-кто из моих
служащих являются военно-морскими офицерами запаса. Когда мы ввяжемся в
войну, таких станет много больше. Мой вам совет: станьте офицером запаса, и
тогда, если грянет гром, мы будем лучше знать, что предпринять. В случае
войны многих из вас, скорее всего, направят сюда, по месту прежней работы,
курировать судостроение. По крайней мере, нам не придется кланяться в ноги
правительству, чтоб вернуло наших работников: оно само нам в ножки
поклонится.
Мы вняли намеку Уильямса. Несколько человек добровольно вступили в ряды
офицеров запаса. Тех, у кого был опыт плавания, приписали офицерами к
определенным судам. Остальных, меня в том числе, взяли на заметку как
военно-морских конструкторов. Независимо от того, в какое ведомство нас
прочили, каждого из нас, хоть и не одновременно, отправляли в
непродолжительный морской круиз, чтобы ознакомить с буднями военно-морского
флота.
На мою долю выпало несколько подобных круизов. Обычно меня посылали
испытывать новые суда непосредственно перед тем, как их примет заказчик, и
сразу после приемки. Я наслаждался романтикой таких круизов: ветер в лицо,
быстрый ход корабля, ощущение могущества от того, что мощные двигатели
влекут меня вперед, а я над ними хозяин, перепады настроений моря - от
мерцающей ряби в ясную погоду, под голубым безоблачным небом, до тайн и
опасностей тумана, свирепо вздымающихся валов шторма и свинцовых нависших
туч, из-под которых пробиваются последние лучи заходящего солнца.
Помимо развлекательных впечатлений, я воспринял много такого, что мне
впоследствии пригодилось. Осмыслил военно-морскую дисциплину - где надо,
жесткую и в то же время гибкую в соответствии с переменчивыми требованиями
моря. "Отныне, - думал я, - имея дело с военными моряками, я буду понимать и
даже в какой-то мере разделять их чувства".
Постепенно, как кое-кто и предвидел, нас втянуло в войну. С тех пор мы
удвоили свои усилия в кораблестроении, обслуживали зарубежные и
отечественные рынки; особенно много шло заказов из военно-морского
департамента. Жили мы в обстановке неослабного напряжения, решали текущие
задачи день за днем, по мере того как их перед нами ставили, и очень мало
задумывались над общей картиной войны, тем более что непосредственного
касательства к нашей работе она не имела.
Для многих текущей задачей были сражения в вооруженных силах или, на
худой конец, подготовка к таким сражениям. Стих активного участия в
конфликте наций нашел и на мисс Олбрайт: молодых людей в штатском она
патриотично хватала за пуговицы и спрашивала, отчего они не на фронте.
А нашим делом было строить корабли, не новые, не усовершенствованные
модели, а просто стандартные суда, зато их можно было в какие-то считанные
недели спустить на воду, зато они могли принять на борт груз, доставить его
в Европу и возместить ущерб, который непрерывно причиняли немецкие субмарины
и миноносцы. То было не время понимать, а время работать, и мы работали под
неумолчный грохот клепальных молотков.
Волей-неволей я приучился по целым дням не покидать своего кабинета,
оборудованного рядом с верфью, никогда не переодеваться, есть за письменным
столом (когда сторож принесет еду), поглощать бесчисленные чашки кофе, чтобы
не заснуть, и дремать лишь урывками, если напряженность работы на минутку
ослабевает, а кофе уже не действует.
Пусть большая часть военных событий до непосредственного нашего
восприятия либо вовсе не доходила, либо, если и доходила, то как отдаленный
раскат грома до фермера, скирдующего сено, - один вопрос я никак не мог
выкинуть из головы, а именно: о революции в России. Мне давно было известно,
что царский режим там держится лишь из-за непостижимого долготерпения богов
и не столько благодаря темным своим сторонам, сколько вопреки паразитической
несамостоятельности. Я прекрасно знал, что есть в России революционеры,
готовые воспользоваться этими слабостями и направить Россию по новому пути;
больше того, одно время я и сам чуть не стал таким революционером.
Но отвлекающие моменты - отвлекающими моментами, а работы у меня
скапливалось все больше и больше, и, казалось, войне не будет конца. Во
время перемирия работа стала напряженнее, чем когда бы то ни было. Мы
разрабатывали план новой серии, рассчитанной не на месяцы, а на годы вперед,
и перемирие пришло, так сказать, не в конце наших стараний, а в самом их
разгаре.
Первой нашей реакцией на перемирие была смесь великой радости и великого
смятения. Теперь можно было вернуться к мирной жизни и строить долгосрочные
планы. С другой стороны, никто не знал, какой будет эта мирная жизнь. Многие
надеялись вернуться в мир образца 1914 года, я же с самого начала понимал,
что это исключается.
Что касается нашей фирмы, то я, хоть и представлял себе, чем отныне
следует заниматься, но ждал команды твоего отца. Какое-то время мы уделили
завершению принятых на себя обязательств и ликвидации начинаний, ставших
ненужными. Наконец ранней осенью 1919 года мы настолько почили на лаврах,
что твой отец созвал совещание в нашей нью-йоркской конторе.
1917-1919
Мы собрались все вместе - впервые за несколько лет. Присутствовал Уотмен
в форме лейтенанта военно-морского флота. После службы на эсминце,
сопровождавшем торговый транспорт по северной части Атлантического океана,
где рыскали немецкие субмарины, он возмужал и обветрился. Присутствовал
Олбрайт, вернувшийся из военно-морского департамента и напустивший на себя
такую важность, словно в нем, как в драгоценном сосуде, хранятся все секреты
военной мощи и военно-морской стратегии. Каммингс тоже служил в Вашингтоне;
во внедрении изобретений, которые так помогли нам в войне, ему принадлежала
немаловажная роль.
Совещание Уильямс проводил в своем просторном кабинете.
- Предлагаю совместно обсудить вопрос о послевоенном курсе фирмы, -
сказал он. - Конечно, придется это потом провести через правление. Но мы, я
думаю, должны знать, чего хотим, и стараться получить санкцию правления, а
не ждать, пока оно само проявит инициативу. Мы переживаем переломный момент.
Это не значит, что в настоящее время дела у нас плохи. Напротив, в
финансовом отношении все обстоит как нельзя лучше. Однако война позади, и мы
должны решить, что же теперь делать. Мистер Олбрайт, будут у вас
предложения?
- Мне кажется, - сказал Олбрайт, - что вследствие войны тоннаж торгового
флота всех стран, в том числе и нашего, значительно уменьшился. За рубежом у
нас недурные связи. Пусть даже работа, которую мы там заказываем, не так
окупается, как та, что мы выполняем своими силами, - все равно, я думаю,
немалую прибыль можно получить, продавая за рубеж лицензии на производство
судов.
- Согласен с вами, - сказал Уильямс. - В ближайшем будущем здесь никакие
проблемы не возникнут. Пожалуй, бум в судостроении продержится еще долго. И
все же я бы не стал целиком и полностью на это полагаться. Лично я в дальних
перспективах не уверен. Джеймс, вот вы неплохо изучили Англию и многое
узнаете от своих английских корреспондентов. Не можете ли сообщить, как там
обстоят дела?
- Не берусь рисовать радужную картину, - ответил я. - Конечно, вследствие
войны повсюду имеет место острая нехватка товаров, и при восполнении этой
нехватки нам будет где руку приложить. По-моему, бум не за горами. А что
потом? Не знаю, представляете ли вы, до какой степени пострадала от войны
Европа. Во Франции и Бельгии фронт проходил по участкам, наиболее насыщенным
промышленными предприятиями. Те, что уцелели в боях, разграблены противником
в затишье. Но даже если отвлечься от этого, то пять лет лишений выведут из
строя любой завод. Пока что налицо пустота, которую необходимо заполнить, и
страны, где промышленность на ходу, заполнят ее первыми.
Меня часто удивляет, как много внимания вынуждены мы уделять
контрольно-измерительной технике. Контрольно-измерительные приборы принимают
от нас приказы и передают машине на понятном ей языке. На таких приборах
следует сосредоточиться. Поясню подробнее. Рулевое управление корабля -
устройство как устройство, оно принимает приказы рулевого и осуществляет их
с мощностью, достаточной, чтобы повернуть руль огромного лайнера. Да и
погрузочно-разгрузочные устройства в значительной своей части фактически
осуществляют ту же функцию. Портовый грузчик, наматывая виток каната на
лебедку, по существу, отдает приказ сравнительно слабым натяжением каната
или же
...Закладка в соц.сетях
