Жанр: Научная фантастика
Сокровища звезд
...начит, мне тоже не светит?.. Соболь правду сказал,
мы все смертники… Кроме вас.
- Под Богом ходим, старшина. Только каждый под своим.
По улице прошли двое полицейских в касках и с винтовками. На минуту
остановились и о чем-то заговорили, глядя то на костел, то в небо, откуда падали
искристые отблески разрывов. Пронский нащупал рукоятку ножа под плащом, и те
словно почувствовали опасность, двинулись своей дорогой. Потом с тяжелым ревом
пронеслись в темноте две пожарных машины и грузовик с солдатами.
- Нет, я ничего, - прошептал Сыромятное, когда все стихло. - В Страстную
неделю убивать нельзя, нельзя приносить кровавые жертвы. А умирать можно. Если
мученической смертью, за веру, то вообще за Христом пойдешь…
- Ладно, христосик, сиди и молись, чтоб генерал пришел.
- Нельзя здесь молиться… Не могу… Уж не черная ли месса тут была… Душа
трепещет… Будто кровавые жертвы приносили…
Старшина затих и лишь изредка со всхлипом переводил дух, будто перед этим
долго плакал. И должно быть, даже в этом месте Господь услышал его: на улице
тихо заурчала легковая машина и скоро остановилась на противоположной стороне.
- Пропускаем в костел, - шепнул Пронский. - Встань за дверь.
Шофер давно уже вышел из машины и открыл заднюю дверцу, но оттуда никто не
появлялся. Наконец вылезли ноги в сапогах, и затем из тесного пространства
выдавился толстый человек в шляпе и распахнутом пальто, из-под которого
поблескивали детали генеральского мундира. С собой он вытащил угловатый
чемоданчик, который не выпускал из руки.
Когда выбрался второй, никто не заметил - все заслоняла спина, однако рядом
с толстым очутился тонкий, в шинели и каске - этакий типичный гитлерюгенд. Они
подошли к стальному заборчику перед костелом и оказались в пяти метрах от
разведчиков.
- Я говорил тебе, - громко сказал маленький солдат ломким подростковым
голосом. - Костел разбит американской авиацией.
- Не имеет значения, Томас, - отозвался генерал. - Даже в разрушенном и
покинутом храме идет служба.
- И священника там, наверное, нет…
- В этом костеле мы с тобой можем молиться без него. Ты умеешь искренне
молиться?
- За нас молится фюрер. Генерал склонился и снял каску с головы мальчика,
повесил ее на прутья решетки.
- Господь нас всех лишил разума.
- О чем они говорят? - в ухо зашептал старшина. - Ни слова не пойму… Он или
нет? Вообще-то похож, но что за мальчик с ним?
Пронский сделал знак - молчать. В это время шофер развернул машину поперек
дороги и въехал в проезд между костелом и соседним домом: если прятали
автомобиль, значит, приехали тайно и не хотели попадать кому-либо на глаза.
Генерал начал подниматься по ступеням и прежде, чем наступить, сдвигал сапогом
битую черепицу. Мальчик ступал за ним след в след.
- Нужно оставить оружие у входа, - поднявшись к двери, сказал генерал и
достал из-под пальто пистолет. - У тебя есть оружие, Томас?
- Зачем оставить? Идет война, а мы солдаты. Что если в костеле противник?
- Такого не может быть, сын, мы находимся в Берлине. Бог не допустит
русских в сердце Германии. Так что положи все, вплоть до ножа, вот здесь, на
ступенях.
- Не понимаю, мой генерал! Зачем вы бросили пистолет?
- В храм следует приносить только душу и сердце - то, что принадлежит
Господу.
- Сердце солдата принадлежит фюреру, мой генерал!
- Послушай меня, Томас, - генерал повернулся спиной ко входу. - То, что ты
сказал, нужно забыть. Я весьма огорчен, неужели мой сын так глуп, что повторяет
чужие слова? Повторяет, не вдумываясь в смысл. Тебе уже тринадцать лет!
- Это вражеская пропаганда, мой генерал!
- Почему ты называешь меня по званию, Томас? Я твой отец!
- Да, вы отец, но вы генерал фюрера, а я его рядовой солдат.
- Хорошо, хорошо, - сдался тот. - Называй, как хочешь, но оружие не вноси в
костел. Покажи свои карманы. Я знаю, мальчики очень любят оружие и набивают
карманы пистолетами и гранатами.
- Мой пулемет остался в крепости. Он очень тяжелый, станковый… А почему вы
оставили нож? Он у вас на поясе…
- Он мне понадобится во время молитвы…
- А чего они базарят? - Сыромятное горячо задышал в ухо Пронскому.
- Ты что, вообще не знаешь немецкого? - зло спросил Пронский.
- Ну, так, хенде хох, шнель, шиссен… А когда было учить?.. Товарищ
полковник, кто они такие?
- Вроде бы, отец и сын… Молчать. Генерал погладил мальчика по голове.
- Все будет нормально, Томас… Я очень хотел привести тебя в этот костел.
Здесь излечиваются все недуги… Самые страшные недуги. Твоя мать зачала тебя
только после того, как молилась здесь сто двенадцать дней. И мы так радовались…
- В костеле кто-то есть, я чувствую. Какая-то сила…. - гитлерюгенд шагнул
вперед, но отец удержал.
- Здесь только высшая сила - Божественная, Отца, Сына и Святого Духа. Это
замечательно, что ты чувствуешь ее, значит, еще не все потеряно. Идем, когда-то
надо войти в храм.
Они прошли сквозь распахнутые двери, и на Пронского пахнуло смесью
затхлости стареющей плоти и тяжелого одеколона. Генерал включил фонарик и повел
за собой мальчика в глубь костела. Они карабкались сквозь горы битого кирпича и
черепицы, пробирались через балки, гремели железом. В тонком луче, за
переплетением балок и железа высветился крест с распятием, абсолютно целым и
никак не пострадавшим от взрыва бомбы. Говорили негромко, но в храме с
разрушенной кровлей была странная акустика: любой звук усиливался и становился
вибрирующе-гулким, как в колодце, и невозможно было определить, где находится
его источник. Генерал добрался до креста, не торопясь, достал из чемоданчика и
зажег две свечи, после чего выключил фонарик.
- Иди займись шофером, - приказал Пронский старшине. - Без шума.
Сыромятнов прислонился к стене, стащил сапоги, аккуратно намотал портянки
на голенища и поставил за колонну. Выпавший нож сунул в рукав и тут же беззвучно
пропал в темноте. Пронский двинулся на свет свечей тем же маршрутом, по которому
прошли генерал с сыном, и, чтобы скрыть шорох щебня под ногами, не раскрывая
рта, горлом потянул тончайший, воющий звук. Два маленьких огонька под распятием
почти сливались, и мерцающего, приглушенного света хватало на все пространство
храма, кажущегося от этого огромным, и звезды на небе горели ярче, словно
приблизились к земле. По мере приближения к молящимся, звук становился мощнее и
ниже; отраженный от стен, он уносился ввысь, и уже оттуда падал на головы,
усиленный во много раз.
- Что это, мой генерал? - сквозь бормотанье отца, спросил сын. - Я слышу
голос… Нет, гул!
- Это глас неба, Томас… Нас услышал Господь! Молись!
- Нет… папа. Звук похож на вой самолета. Да, я много раз слышал! Это
русский пикирующий бомбардировщик!
- Не бойся, сын… Русские самолеты улетели. Нужно молиться, Томас. Повторяй
за мной… Мальчик зажал уши.
- Неужели ты не слышишь, папа! Это летит бомба! Это наша смерть!
- Сюда уже попадала бомба, Томас, - генерал обнял его. - Вторая уже никогда
не попадет. Поверь старому солдату… Ты умрешь не от бомбы. Я же когда-то
рассказывал тебе об Аврааме и его сыне Исааке? Помнишь эту библейскую историю?
- Нет, я ничего не помню.
- Ты был уже взрослым, Томас, и должен помнить. Господь потребовал от
Авраама принести в жертву своего сына, отдать самое дорогое…
- Б нашем взводе говорят, когда пойдут русские, мы их принесем в жертву. А
для того чтобы быть храбрым солдатом, надо съесть горячую печень врага. Или его
сердце…
За три шага от них Пронский вытолкнул из глотки звук, напоминающий короткий
рык льва, и первым, схватившись за голову, осел генерал. Грузный и толстый, он
взвихрил из-под себя столб пыли, который потянулся вверх, и в этом дымном,
озаренном свечами столбе, как в пожаре, забился, заметался подросток. Насмерть
перепуганный и безумный, он не мог кричать и лишь раскрывал рот, тараща глаза.
Пронский спутал по рукам и ногам мальчишку, затем приступил к толстому
генералу, лежащему, как соломенный матрац. Снял с пояса эсэсовский кинжал,
засунув под каменную глыбу, сломал его и лишь потом стал вязать генерала.
Закончив с ними, открыл и заглянул в чемоданчик - подростковый костюмчик,
ботинки и. плащ. Никаких документов!
В это время на свет свечей пробрался старшина.
- У меня все готово, - доложил. - Шоферюга не пикнул.
- Вытаскиваем этих! - полковник поднял генеральскую тушу с битого кирпича.
- Шагайте, барон!
Когда пленных стали грузить в машину, оказалось, что там, на заднем сиденье
лежит соструненный азиатским способом шофер-охранник в форме шарфюрера СС:
веревка перетягивала рот и, обернутая вокруг шеи, была завязана на горле как
удавка. Пронский выбросил его на землю, оттащил в сторону Сыромятнова, дыхнул в
лицо.
- Надо закончить работу, старшина.
- Соболь сказал, меня вместо талисмана…
- Все, брат, Страстная неделя для тебя кончилась, - добродушно произнес
Пронский. - Христос воскресе, началась работа.
- А что вы сделаете, товарищ капитан? Я остался последний, - показалось,
Сыромятное усмехнулся.
- Ладно, груз в машину и садись за руль, - Пронский разрезал путы на ногах
пленного - тот замычал, захрипел, стал грызть веревку, однако шел, как агнец на
заклание. В проходном дворе он сам наткнулся на глухую стену, повернулся и в тот
же миг получил короткий и сильный удар в грудь. Шарфюрер качнулся, захрипел,
однако сохранил равновесие, устоял, и неожиданно раскушенная пополам веревка
вылетела изо рта.
- Мой бог, - трезвым и спокойным голосом сказал он. - Как мне больно.
Пронский еще раз махнул ножом - фашиста бросило на стену, глухо стукнулась
голова, но в следующее мгновение он оттолкнулся спиной и сделал два шага вперед.
И остался стоять.
Стрелять в гулком проходном дворе было опасно, минут пять, как ушли
бомбардировщики, замолкли зенитные батареи, в небе стало тихо, а по улицам
заревели автомобили. И все-таки капитан СС приставил пистолет к уху и спустил
курок. Близкая вспышка выстрела ослепила, на миг высвеченная черная голова
мотнулась и рухнула в бездну, но секундами позже, когда Пронский отступил, пряча
пистолет, запечатленный зрением немец продолжал стоять.
Он нащупал ногой лежащий на брусчатке труп и, смаргивая видение, пошел к
машине.
Допрос полковник Пронский начал сразу же, как только выехали на улицу.
Генерал с сыном сидели рядом, прижавшись друг к другу плечами. Фон Вальдберг
довольно быстро отошел от звукового шока, зато гитлерюгенд продолжал дергаться,
втягивать голову и гримасничать, словно после контузии.
- Генерал, мне известно о вас практически все, - начал Пронский. - Ваши
заслуги перед кайзеровской Германией, перед Веймарской республикой и Третьим
рейхом. Мы с вами, господин фон Вальдберг, занимались одним и тем же делом, а
именно экономической безопасностью государств, каждый - своего. В двадцать пятом
году вы, будучи советником президента, всячески пытались убедить его не делать
шагов, которые приведут к краху немецкой экономики и банковской системы. Вы были
противником перевода германской промышленности в ценные бумаги, не так ли?
- Я не намерен разговаривать с вами, - через губу сказал генерал. - Не
знаю, кто вы и чьи интересы представляете.
- Мы коллеги, генерал. Вспомните: тридцать восьмой год, Вена, секретная
миссия, вопросы перевода банковских активов из Литвы, Латвии, Польши… Семи
календарных лет не прошло, а кажется, век минул.
- Пожалуйста, включите свет, - вдруг попросил генерал. - Я должен увидеть
ваше лицо. Полковник ткнул кнопку фонарика и осветил себя.
- Узнаете, господин фон Вальдберг? Вы еще спрашивали, откуда у меня шрам на
лице. А я ответил…
- Князь Пронский?..
- Да, барон, это я.
- Почему вы… в форме СС? Вы служили… служите рейху?
- Нет, вам не повезло, все мои предки служили России. Я не мог изменить их
славе, барон, и пришел с той стороны, чтобы встретиться с вами.
Томас после шока приходил в себя, но еще не воспринимал окружающий мир
адекватно.
- Отец, мы все еще в храме? - вдруг спросил он. - А что ты говорил об
Аврааме?..
- Да, Томас. Да, - заспешил генерал. - Мы с тобой пришли молиться.
- Но почему не горят свечи?
- Они уже сгорели, сын. Мы пришли давно… Читай про себя молитвы.
- Хорошо, отец…
- Барон, надеюсь, сейчас вы станете отвечать на мои вопросы?
- Что вас интересует? - насторожился тот.
- Пакет Веймарских ценных бумаг, принадлежащий сейчас НСДП. Вы отлично
понимаете, о чем я говорю.
Генерал сделал паузу, подтверждающую точное попадание полковника в цель, но
сказал отрешенно:
- Нет, князь, я не занимался бумагами.
- Я знаю. После того как вы с блеском провели операцию по возвращению
акций, вас перебросили на другой фронт - собирать и вывозить ценности из
оккупированных районов.
- Вывозил… Но накоплением и формированием партийных средств занимались
другие люди.
- Все режимы в Германии ценили ваш профессионализм, и потому фон Вальдберг
никогда не был забыт. А фюрер считал и считает вас самым честным и преданным
человеком рейха. Чуть больше месяца назад вас пригласил Борман. О чем вы
говорили - никому не известно. Однако после этого вы стали заниматься
подготовкой к эвакуации ценностей, для чего дважды вылетали в Южную Америку. В
частности, в Аргентину и Колумбию, чтобы подготовить надежные места хранения. В
вашем ведении там до сих пор находится батальон СС, в свое время переброшенный
из Голландии.
- Я слишком стар, чтобы изменять себе и Германии.
- Не спешите, барон, категоричность в вашем положении опасна, и я обязан
предупредить об этом, - капитан протянул руку и неожиданно похлопал Томаса по
щеке, как обыкновенно делал Гитлер.
Фон Вальдберг все понял, побагровел и затаился, как оцепеневший хомяк.
- Национал-социализм не может возродиться никогда в том виде, в котором его
трактовали вы. Фашизм умрет в течение ближайшего месяца и будет проклят на
долгие десятилетия, а возможно, и столетия. И я с удовольствием прикладываю к
этому свою руку. Да, некоторое время еще будет витать в умах желание реванша, но
ваша химера обречена на гибель, барон. Вы еще пока находитесь в заблуждении,
делаете отчаянные попытки спасти положение, создать для будущего возрождения
финансовую и материальную базу и одновременно понимаете, что все тщетно. Народы,
вольно или невольно втянутые в авантюру и испытавшие поражение вместе с немцами,
вас долго не простят, - Пронский говорил в сторону, словно генерала и не было,
однако тот все чаще дышал ему в затылок. - Но никогда не простят родственные вам
народы, имеющие одни корни и возведенные в статус противника. Уверяю вас,
генерал, ваш фашизм обречен на вечное непрощение только за то, что вы извратили
и обесценили арийскую идею, идею мирного и естественного объединения народов в
третьем тысячелетии. Вы извратили и опорочили всю арийскую символику и даже из
свастики - знака вечного движения света - создали знак смерти. И он еще долго
будет витать над миром, как ваша черная звезда. Вам казалось, вы завоевали
Вселенную, умы и сердца народов, но вас постоянно уводили от истины. Ваш фашизм
- игрушка в чужих руках.
Над Берлином вновь взвыла сирена воздушной тревоги. На сей раз самолетах
заходили с запада - в ту сторону были обращены лучи прожекторов: до запасной
базы на берегу Хафеля оставалось совсем немного. Пронский велел заехать под
мрачную, черную арку и дождаться бомбежки.
- Не понимаю, о чем вы говорите, - натянутым голосом проговорил генерал,
когда машина остановилась.
Последние его слова заглушили залпы зенитной артиллерии на набережной и
близкий громовой бомбовый гул. Капитан приказал старшине ехать к усадьбе с
садом, накануне освобожденной от хозяев.
- Ну а теперь, барон, вы готовы принести в жертву собственного сына? -
Пронский обернулся к Томасу. - Да еще в Страстную неделю? Посмотрите, что
делается в Берлине! Какие страсти! Апокалипсис!.. И вы готовы доказать любовь к
Богу, как библейский Авраам - зарезать собственного последнего сына. Во имя
фюрера? Вы же спасаете его идею, барон!
- Нет! Нет! - генерал заворочался, потянул руки. - Это мой единственный
сын!
- Зачем же вы ночью пришли в храм? И вошли в него с ножом?.. Это что, порыв
отчаяния? Или символическое соединения ваших идей с библейскими? А, может быть,
вы, барон, пошли по стопам своих предков, которые тайно служили черные мессы?
- Затмение разума… - пролепетал барон. - Отчаяние! Я хотел взять сына с
собой… Но он солдат…
- Вы не похожи на сумасшедшего. Вам дорог сын?
- Безусловно! Мой Томас!..
- Тогда следует быть благоразумнее, - полковник заговорил жестко. - Мне
известно, два дня назад в секретном хранилище началась опись и погрузка
ценностей, принадлежащих НСДП, с целью эвакуации. Там же находится пакет
Веймарских акций - два чемодана "Великая Германия", общим объемом в кубический
метр. Гитлер использовал эти бумаги для шантажа промышленников Германии. В
дальнейшем предполагается шантажировать новую Германию, которая возникнет после
войны, и таким образом прийти к власти. И вы знаете об этом! Я здесь, чтобы
изъять акции из оборота, и сделаю это в любом случае. Если вы, барон, не
утратили еще остатки разума и отцовской любви, правда, весьма странной любви,
обязаны помочь мне. На кон поставлена жизнь вашего сына.
Сыромятное подогнал машину к воротам усадьбы, несмотря на близкий обвал
небесного огня, не спеша открыл ворота и въехал во двор. В отблесках пламени от
зенитных орудий, мечущихся по кабине, лицо генерала стало зеленым. А его сын,
упершись тупым взглядом перед собой, что-то бормотал, скорее всего, молился.
- Мой сын - солдат, - со всхлипом, будто поперхнулся, вымолвил генерал. -
Умереть от руки врага - честь…
- Вы сошли с ума! О чем вы говорите в такую решающую минуту?
- Мой сын Томас - фон Вальдберг!
- Старшина, сходи, погуляй с этим ублюдком, - по-русски сказал Пронский. -
Он мешает нам разговаривать.
- Просто погулять? - осторожно переспросил тот.
- Пока да.
Сыромятное выдернул из кабины подростка со связанными руками и ногами,
кинул на землю.
- Давай, раб божий! Скачками!
Генерал не шевельнулся, не издал ни звука. Удерживая за шиворот Томаса,
старшина отволок его на несколько метров в сторону и сразу канул в темноту.
- Куда повели моего сына? - наконец спросил генерал.
- На прогулку. Он вам мешает думать, барон. В его отсутствии придут
нормальные, отцовские мысли.
- Вы приказали расстрелять Томаса?
- Нет, намазать ему бутерброд!
- Если он умрет, то как настоящий солдат…
- Даже звери защищают своих детенышей, барон, - тихо и со скрытой
ненавистью проговорил Пронский. - Никак не ожидал от вас… Интеллигентный,
образованный Герман фон Вальдберг превратился в людоеда. Это результат вашего
фашизма. Вы полностью деградировали. Неужели не чувствуете этого?
- Он не убьет Томаса, - вдруг с уверенностью вымолвил генерал. - Я молился…
Просил не карать сына - наказывать меня. Томас - ангел! Он еще не совершал
греха… И услышал голос. Этот человек не убьет. Томас будет спасен Небесной
силой.
Пронский пожалел, что отдал команду в присутствии генерала, и только сейчас
подумал - а вдруг он знает русский и все понял? Хотя по сведениям разведки, фон
Вальдберг презирал все славянское и этими языками не владел.
В тот миг сквозь канонаду и гром разрывов где-то рядом послышался
глуховатый щелчок, похожий на выстрел. Генерал насторожился, завертел головой.
- Что это было? Выстрел?
- Возможно. На своего бога надейся, да сам не плошай.
Он не понял пословицы, как бы Пронский старательно не переводил, вскинул
связанные руки, подержал перед собой.
- Не верю, нет! Господь спасет Томаса! Русский солдат не убьет!
И замер, словно ожидая еще какого-то грома с небес.
- Блажен, кто верует, - серьезно проговорил Пронский. - Вы же аристократ,
генерал! И это смешно - всецело полагаться на высшую волю. На небесах устали от
ваших молитв и сумасшедших поступков, вроде вашей попытки принести в жертву
любимого сына. Проявите свою волю, барон!
Тот как-то враз повеселел, даже вдохновился.
- Аристократия Германии потерпела крах, трагедию. Она сочеталась браком с
подонком Гитлером и утратила волю к сопротивлению против насилия.
- Ну да, теперь Гитлер стал подонок и насильник. А давно ли кричали ему -
хайль?
- Демократы, фашисты, коммунисты и прочие революционеры всегда ставили
аристократию в трагическое положение. Разве русская аристократия не продалась
Ленину-Сталину? Таким же подонкам, как Гитлер? Например, вы, князь, служите
большевикам так же, как я фашистам.
- Вы бы сейчас не рассуждали, а побеспокоились о сыне!
- О нем беспокоится Господь. Я слышал голос…
- Хорошо, барон. Я допускаю, что мой человек не убьет вашего сына. Но в
таком случае, я это сделаю сам.
- Вы сделаете, - сразу же поверил генерал. - Продавшийся аристократ не
имеет чести…
- О чести советую помолчать! - оборвал полковник. - Или вы забыли, кому
служите?.. Но у нас недостаточно времени, чтобы вести дискуссии. Предлагаю
обмен: ценности НСДП на жизнь сына.
- Томаса нельзя убивать, - иначе заговорил барон. - Он последний фон
Вальдберг. После смерти жены я женился во второй раз… И долго не было детей.
Потом Ингрид молилась в этом костеле и родился Томас, поздний ребенок.
Последний. Два старших сына погибли… Вы же понимаете, князь, что значит
последний?
- Что же вы его отправили в солдаты, барон?
- Я не хотел, всегда выступал против, но моя жена Ингрид… И сам Томас…
Подросток имеет очень большую страсть и совсем малый разум. Точно как молодая
женщина, как моя жена… И оба с повадками собак из бродячей стаи, готовы загрызть
любого, даже самого крупного пса, который живет у хозяина. У меня была одна
ночь, чтобы переубедить Томаса, взять его с собой и увезти из этого ада.
- Или принести в жертву, если не поедет?
- Да, я имел такие намерения, чтобы Господь увидел и остановил мою руку… Вы
же знаете историю об Аврааме?
- А если бы не остановил?
- Тогда следует полагаться лишь на свою волю…
- Ситуация резко изменилась, барон. Вы в плену вместе с сыном. Вас я
никогда не отпущу и в случае опасности - расстреляю. Но Томаса могу отпустить.
Так подумайте о нем! Пока есть время!
- Буду молиться за него, - отрешенно сказал он. - Я полагаюсь лишь на
высшую волю. Она гарантирует жизнь, вы гарантируете смерть.
- Молись, - разрешил Пронский и вышел из машины. - Даю тебе три минуты.
Сыромятнов сидел на земле, привалившись спиной к переднему бамперу. Павшая
на грудь голова делала его похожим на спящего. Вселенский громовой грохот над
городом прекратился, и почти разом умолкли зенитные батареи. Слышался лишь треск
и гул близких пожаров да редкие взрывы бомб замедленного действия.
- Где этот пацан? - Пронский поставил старшину на ноги.
- Это не пацан, - проговорил тот пустым, бесцветным голосом. - Хотел
сказать - не человек… От него исходит смрад, и еще улыбается - не убьешь… Или
безумный, или…
- Что - или?..
- Вы взяли меня за… духовный опыт… А его мало, или нет совсем! Меня отец
учил… А я не пойму, кто был передо мной - ангел или отродье сатанинское?..
- Где парень?
- Я отпустил… Нельзя, коль не уверен… Но он сам идет под нож…
- Ты понимаешь, что сделал?
- Что тут не понимать?.. Отпустил, а он не уходит, не убегает. Вон, сидит…
Только сейчас полковник заметил черную тень в двух метрах от старшины,
эдакий комок, сидящий на корточках.
- На твое счастье не убегает, - капитан взял Томаса за великоватый мундир,
потащил в машину.
Генерал встретил сына как ни в чем не бывало, разве что воскликнул
трепетно:
- Где ты был, Томас? Я начал волноваться…
- Гулял по саду, с русским солдатом, - сказал гитлерюгенд. - Там цветут
вишни…
- Чему ты улыбаешься?
- Мне весело!
- Где твои путы? Русский солдат развязал тебе руки и ноги?
- Да, разрезал ножом…
- Томас, тебе следует молиться за него…
- Я за него… обязательно помолюсь, папа. На кинжале…
- Барон, время молитв закончилось, - отрезал Пронский. - Или прощайтесь с
сыном, или выполняйте мои команды.
- Выбор сделан! Да, да, мой выбор - продолжение рода фон Вальдбергов, - он
пропустил голову сына сквозь кольцо связанных рук. - Готов выполнять команды,
князь, если вы сейчас же отпустите сына.
- Его отпускали - не уходит!
- Почему ты не уходишь, Томас?
- Я хочу быть с тобой, мой отец. Они погубят тебя, а я не дам сделать это.
Я вырву им сердца…
- О чем ты говоришь? Ты болен!
- Да… Со мной что-то произошло, когда мы вошли в разбитый костел… Помнишь,
был звук пикирующего бомбардировщика?.. А потом темнота… Это упала бомба, да? И
мы теперь на том свете?
- Нет, мы живы! Мы остались на этом свете и теперь не умрем!
- Но почему на этом свете так плохо? Война окончилась?
- Забудь, забудь, Томас! Для нас все окончилось, и это замечательно! Я
желал, чтобы ты оставил заблуждения, и это случилось чудесным образом… Теперь
сними форму вермахта и переоденься в цивильный костюм. Где-то со мной был
чемоданчик с одеждой для тебя.
- Мне хочется быть с тобой, мой отец….
- Нельзя. Я пленный. Мне нужно идти в русский плен, чтобы спасти тебе
жизнь. Так на войне случается… Переодевайся и уходи!
- Хорошо, мой отец, - он взял чемоданчик и полез из машины. - Переоденусь и
уйду.
- Продолжим, генерал. - Пронский сел с ним рядом. - Кто из высших чинов
рейха контролирует погрузку ценностей и отправку самолета? Борман?
- Лично он. О готовности к взлету я обязан лишь доложить. Время его
назначено на ноль часов четырнадцать минут.
- Сколько охраны будет с грузом?
- Девять офицеров…
- Они подчиняются вам?
- Да, по личному распоряжению Бормана я сам подбирал людей в бригаде СС.
Экипаж и охрану.
- На каком аэродроме стоит самолет?
- Это один из специальных аэродромов, близ Луккенвальда…
- Сопровождают истребители?
- Да, три машины, до французской границы.
- Где предполагается заправка вашего бомбардировщика?
- Установлены дополнительные баки, перелет в Аргентину без заправки.
- Сколько человек экипажа?
- Два пилота, штурман и четыре стрелка.
- Почему так много стрелков?
- На самолете четыре пулемета, на все стороны света.
От истребителей сопровождения можно было избавиться е
...Закладка в соц.сетях
