Жанр: Научная фантастика
Сокровища звезд
...муро спросил Кужелев. -
Значит, так, моего совета не послушал - пеняй на себя. Может случиться все что
угодно, ситуация непредсказуемая, потому как информации мизер.
- А ты что так смело-то, по телефону? А вдруг?..
- Телефон у тебя чистый, кто контролирует квартиру, установить пока не
удалось. Не исключено, что редакция или хозяин газеты. Так, в целях твоей
безопасности. У него есть собственная служба, лучше любой разведки. Закладку в
гардине пока не трогай. Боюсь, что и на телефоне повиснут, но я сразу же
предупрежу, если что… Все понял?
- А что ты такой добрый? - спросил Андрей.
- Ботинки жмут, а обувь надо разнашивать, чтоб мозолей потом не натирать…
- Это верно.
- Позвони нашему знакомому адвокату. Пощупай его, понюхай, какой пастой
чистит зубы.
- Я вроде как журналист, а не нюхач. Кужелев не мог да и не хотел скрывать
раздражения.
- Ну да, как информация, так нужна! И за здорово живешь. А помочь - уже и
брезгует. Успокойся, пехота! За информацию все платят информацией. Не ты первый!
- Ладно, не ори, - пробурчал Хортов. - Что надо сделать?
- Для твоей же пользы, пехота. Позвони, потолкуй. Он не такой уж и
убогонький, каким представляется…
В этот момент кто-то вступил в разговор и Кужелев замолк. Потом явился
голос барышни, сообщивший, что Берлин на проводе.
Голос Барбары отдавался эхом в эфире и напоминал глас неба.
- Почему ты отключил мобильный телефон? - с тревогой спросила она на
немецком, поскольку Андрей запрещал говорить ей на русском, чтобы не оскорблять
великий и могучий. - У тебя все в порядке?
- Села батарея, - соврал как обычно Хортов. - Не проследил.
Мобильник два дня уже лежал в машине, а машина, в свою очередь, стояла в
"ракушке"…
- У меня есть предложение съездить на неделю в Грецию, - как всегда
непререкаемым тоном заявила законная жена. - Обещают солнечную погоду.
С год назад она купила дом на острове Лефкас, невероятно гордилась своим
приобретением, позволяющем думать о себе, как о богатой женщине, но ездить туда
в одиночку отчего-то боялась. После объединения Германии она осталась жить в
Восточном Берлине, но, будучи в прошлом комсомольской вожачкой, посредством
своих связей забралась сначала в муниципалитет, который ликвидировал
социалистическую собственность, затем быстренько оказалась "новой немкой",
приватизировав несколько молодежных курортов и домов отдыха на побережье
Балтики.
- У меня обширные творческие планы, - сказал в ответ Хортов. - Отдыхать нет
времени.
- Андрей, у тебя появилась новая женщина, - не поверила Барбара. - Я же
чувствую и вижу.
Она и в самом деле обладала способностью видеть на тысячи километров, через
границы, материки и океаны. По крайней мере, трижды звонила в самые неподходящие
минуты, словно и впрямь знала, что у законного мужа новая любовница. Первый раз
из Берлина, второй - с острова Лефкас и третий - из Аргентины. И он признавался,
что это так. Супружество у них было обречено с самого начала, и Хортов несколько
раз предлагал развестись, но Барбару это по некоторым соображениям не
устраивало: она была тесно связана с бывшими советскими комсомольскими вожаками,
теперь банкирами и крупными бизнесменами, и даже намеревалась получить двойное
гражданство.
Однако у этой истории была еще одна сторона: их супружество было без
брачного контракта - в пору горячей комсомольской юности он и не требовался, и
теперь Андрей подозревал, что разбогатевшая жена боится развода как огня, ибо
придется поделить имущество, если муж будет настаивать. По крайней мере, она при
случае спрашивала об этом и убеждала его, что он не имеет морального права на
половинную долю и даже откупалась, приобретая Хортову квартиру, машину и посылая
деньги на жизнь.
Состояние альфонса его не устраивало, впрочем, как и семейное положение, но
вырваться из порочного круга можно было лишь при условии, если будет хорошая
работа и согласие Барбары на развод. А тут в последнее время с законной женой
стало твориться что-то странное: ее ревность и особое зрение не имели пределов.
- Да-да, я вижу! Твоя новая женщина лежит рядом и ласкает тебя! - На том
конце послышались звуки, весьма приблизительно напоминающие плач.
- На сей раз ты не угадала, - злорадно сообщил Андрей и глянул на гардину.
- Сижу один в квартире и работаю.
- Я имею плёхо душа, - по-русски заговорила она. - Скушать долго нет ты…
- Не скушать, а скучать! - поправил он. - Скушать - значит съесть.
Точно так же она владела английским и французским. В Россию всегда
приезжала с переводчиком (в другие страны - с другими), который хвастался, что
дед его - русский офицер, полюбивший бабушку в сорок пятом году. И отсюда у него
такая любовь ко всему российскому. Хортов терпеть не мог всех переводчиков
Барбары, поскольку хоть брак и оставался формальным, но развесистые рога были
вполне настоящими.
- Тебе неприятно слышать, что я скучаю? - голос показался жалобным.
- Если хочешь говорить по-русски, дай трубку переводчику, пусть переводит.
- О, Андрей, ты ревнуешь?
С ней нельзя было шутить, говорить иносказательно или ерничать; Барбара все
понимала в прямом смысле.
- Ты свободная женщина, - отозвался Хортов, играя браслетом цыганки. - Мы
же договорились.
- Не хочу свободы! Желаю неволи, рабства, но чтобы ты был мой господин!
Поскольку она вообще не понимала юмора и не умела шутить, то все сказанное
следовало принимать за правду.
- У тебя что-то случилось? - спросил, а про себя подумал: наверняка покинул
очередной переводчик…
- Случилось, Андрей. Стала много думать о тебе и скучать. Приезжай. Я
требую, чтобы ты приехал!
- Позвони через неделю, - увернулся он. - Очень много работы!
- Тебе нужны деньги? Я пришлю…
И прислала бы, но потом потребовала отчета, на что потрачены. Точно так же
она призирала за квартирой, автомобилем и телефоном. Ему уже давно не хотелось
ничего брать у жены, а скорее бы и от взятого избавиться…
- Нет, теперь я зарабатываю неплохо, - он попрощался и положил трубку.
Барбара умела хитрить, изворачиваться, но эти ее заявления Андрею хотелось
расценить как порыв чувств. В юности с ней подобное случалось, когда она ночью
прибегала в офицерскую гостиницу, подкупала часового сигаретами и, если
удавалось, пробиралась к Хортову в комнату. Если нет, то, бывало, ночевала в
комендатуре под замком…
После разговора с законной женой он сразу же ощутил желание борьбы: это
было ее самым главным недостатком - умение или страсть подавлять всех
окружающих, и чем ближе был к ней человек, тем больше он страдал от ее напора и
власти. Совместная жизнь у них не получилась лишь по этой причине: мужа, друзей,
партнеров - всех она видела у себя под каблуком.
Даже вольные переводчики долго не выдерживали…
Он смахнул навязчивый образ Барбары и с ужасом услышал, что телефон снова
зазвонил.
- Я слушаю вас, - по-немецки сказал он, ожидая нового потока признаний.
- Господин Хортов, с публикацией статьи о смерти Кацнельсона вы поступили
весьма легкомысленно, - голос был мужской, незнакомый и по своему тону напоминал
тихий, журчащий рык дремлющего льва.
- С кем имею честь? - он глянул на гардину и пошел в ванную.
- Ваш читатель, - был ответ. - В завтрашнем номере следует напечатать
опровержение. Но не навязчивое. В форме пояснений автора, что факты, описанные в
материале, вымысел. Убедите редактора в необходимости такого действия.
- Это что, пожелание? Или рекомендация?
- Читательское мнение, - неизвестный положил трубку.
Хортов тоже отключился и секундой позже понял, что сделал глупость и не
воспользовался определителем номера. Если это был не розыгрыш, то определенная
угроза, звучащая мягко и жестко одновременно.
И номер мобильного телефона откуда-то узнали…
В голову почему-то сразу пришел адвокат Бизин и просьба Кужелева позвонить
ему. Сейчас было самое время.
Адвокат оказался на месте, то есть в обществе "Сохнут", и звонку
обрадовался. Но голос в трубке никак не походил на львиный рык.
- Собирался вам позвонить! А вы тут как тут! Это не случайно, господин
Хортов!
- Совпадение интересов, - обронил он.
- Прочитал вашу статью и должен сказать, замечательно! Замечательно, мой
дорогой! Когда выйдет продолжение?
- Продолжение следует, - сухо отозвался Хортов. - Виктор Петрович, почему
вы скрыли от меня происхождение исчезнувших акций?
На том конце пауза длилась три, но выразительных секунды.
- Хотите поговорить конкретнее - приезжайте ко мне в Переделкино.
Собственно, поэтому я и хотел звонить. Для вас есть очень важный разговор. Место
у меня подходящее, природа, тишина и полное отсутствие чужих ушей. Жду через два
часа.
Он не ждал такого оборота и в первый миг ощутил провал времени - еще не
успел осмыслить звонок с угрозами, а тут новое предложение, прямо
противоположное. Мелькнула мысль позвонить Кужелеву, сообщить или спросить
совета, но это было бы слишком уж не самостоятельно.
- Сегодня не могу, - Андрей решил выдержать паузу. - Ни через два, ни через
три. Только завтра.
- Как вам угодно! Буду ждать вас завтра.
Первое, что пришло в голову, - отключить оба телефона и не звонить самому,
однако он тут же поймал себя на мысли, что именно сейчас, после публикации,
пойдет свежая и неожиданная информация, которую потом не сыщешь. Так оно и
вышло: спустя десять минут раздался звонок квартирного телефона.
- Могу я услышать журналиста Хортова Андрея Александровича? - голос был
молодой и бойкий, как у секретаря.
- Я вас слушаю, - напористо сказал он. - Но вначале представьтесь.
- Заведующий отделением нейрохирургии областной больницы Клименко.
- А кто дал вам телефон?
- Получил его в редакции.
- Каким же образом? У кого?
- Не знаю… Весьма любезный женский голос.
- Этого не может быть! В редакции не дают домашних телефонов.
- Я представился, и мне дали, - не сразу и виновато ответил собеседник.
Хортов ругнулся про себя.
- Извините, просто достают звонками…
- С вами будет говорить схимонах Гедеон. Звоню по его просьбе. Он сейчас
находится в нашей больнице. Я даю ему трубку.
- Хорошо, - обескуражено проговорил Хортов.
- Я хотел бы побеседовать с вами, но только не по телефону, - через
несколько секунд задребезжал старческий голосок. - Прочитал вашу статью… Это
первая публикация, я все годы внимательно следил… Сейчас нахожусь в больнице…
Приезжайте ко мне, поговорим. Я давно ушел от мирской суеты, но описанные вами
факты не дают мне покоя.
Он говорил так тихо, что приходилось вслушиваться и улавливать каждое
слово.
- Простите, но сегодня не располагаю временем, - как можно мягче проговорил
Андрей. - Если можно, то послезавтра.
- Я очень стар, и остался последним из живых, кто ходил в тыл врага за
этими ценными бумагами.
В голове у Хортова словно молния блеснула.
- Хорошо, я сейчас приеду!
Менее чем через час он уже был в нейрохирургическом отделении, где из
уважения и трепетного отношения к Гедеону уже готовились к встрече. Заведующий
предложил для такой цели свой кабинет, объяснил, что старец недавно после
операции - вынимали осколок из черепной кости, - что говорить с ним можно не
более десяти минут, и, посадив Хортова в мягкое кресло, попросил подождать.
Спустя некоторое время дверь открылась и две сестры ввели старца в черной рясе,
исписанной молитвами. Под капюшоном виднелись бинты - повязка в виде чепчика. Он
подал слабую и ледяную руку, обозначил рукопожатие и на правах хозяина попросил
сесть. Сестрицы тотчас же удалились.
- Мне казалось, вы старше, - проговорил он. - Да… Дела давно минувших дней,
преданья старины глубокой… Как вы отважились написать об этом? Неужели так
изменилось время?
- Изменилось, - обронил Хортов, стараясь угадать, когда же начнется
разговор о деле: судя по всему, прелюдия могла затянуться.
- Только за то, что я однажды проявил интерес, немедленно получил десять
лет. Это было сразу после войны…
- Вы знали Кацнельсона?
- Нет, его не знал… Я попробовал разыскать полковника Пронского, и меня
сразу арестовали.
- То есть вы были знакомы с Пронским?
- Я принимал участие в операции, - медленно проговорил Гедеон. - Всю войну
прошел в разведке… Разумеется, тогда я ничего не знал, куда идем, зачем… И егото
не знал. Пронский всегда был в форме капитана СС. Только после того, как
вернулся из Берлина… В одиночку вернулся, все остальные погибли или пропали без
вести… Меня сначала арестовали смершовцы. Вроде бы я не должен вернуться ни при
каких обстоятельствах. И расстреляли бы… Но Соболь мне сказал, когда раненого на
мотоцикле везли… Дескать, операция проводится по личному приказу маршала Жукова…
- А кто такой Соболь? - осторожно спросил Хортов, воспользовавшись паузой.
- Начальник разведки дивизии… Был командиром группы. На второй или третий
день его ранило в ногу, задело кость… В общем, мы его оставили в развалинах,
чтоб немцы подобрали и поместили в госпиталь…. Он мне другом был всю войну, один
меня понимал. Но так и канул, ни слуху ни духу… - старец на миг загоревал, но
тотчас стряхнул воспоминания. - Когда арестовали, я стал требовать встречи с
Жуковым. Тут СМЕРШ и взял меня в оборот… Они не знали, кто отправлял людей в
Берлин и зачем. Но тогда и я ничего не знал… Ну, думаю, Соболь не зря мне про
маршала сказал. Буду стоять на своем - ничего не сделают. Тогда Жуков был
фигура…
Видно было, что старцу тяжело говорить, голос его мерк и переходил на
шепот. Он часто делал паузы, закрывал глаза и, похоже, пережидал боль.
- Они и правда как меня только не крутили, а я приползу в камеру, помолюсь,
и снова дух крепок. Да… Пожалуй, забили бы. Но как-то раз во время допроса зашел
какой-то подполковник, послушал и забрал меня от этих аспидов. Я ему тоже про
Жукова… Привел генерала Трофимова, он мне когда-то орден Красного Знамени
вручал… С его помощью я и попал к Жукову. А он сразу ко мне с вопросом: кто
сказал про меня? Я сослался на Соболя… Он только зубами заскрипел, но не
заругался - расспрашивать стал, как да чего…
Гедеон начал глотать окончания фраз - спешил. Хортов вслушивался и мысленно
связывал отдельные, непонятные обороты.
- Рассказал я… Мы в Берлине делали… Немецкого генерала взяли, барона…
мальчишка с ним, гитлерюгенд… Гляжу, немного отошел… сам все губы жует. А
смершовцам, говорит… рассказывал? Нет, говорю… Не имел права, только вам…. И
смотрю, глядит на меня и думает, что делать… Жить оставить, на тот свет… Я про
себя помолился и перед глазами образ Божий держу… Тут он подобрел, справедливый
стал… Если полковник Пронский отпустил… если через СМЕРШ… значит, живи… Но
молчи, куда ходил, с кем, зачем… Пока в газетах про то писать… Да мы не дотянем…
Я дотянул…
Хортов не знал, что делать, и собрался уж доктора звать, но старец понял,
отрицательно замахал рукой.
- Рано… В сорок седьмом согрешил, стал Пронского искать… На фронте, пока
страшно было, до Господа - рукой подать… А остался жив, земное тщеславие
одолело. Обида была: вместо награды, чуть на тот свет… хоть бы медаль какую…
Смотрю, одного героя награда… второго… И я возжелал… Стал писать везде, и
Жукову… Меня за этот грех Господь и наказал… Колымскими лагерями, на девять лет…
А еще сказали, мол, погиб Пронский, после войны… На смерть погнали, да выжил…
Всего рассказывать… при Хрущеве трепали, я уже в сане был… При Брежневе тоже…
Выпытывали, зачем я к Жукову ходил… Писал… Тогда у меня и созрела… Маршал-то
много чего сам по себе делал… Без ведома… Вот его Хрущев и давил… Эх, брат, ты
пишешь, тайны империи… В семьдесят втором заболел, после лагерей легкие слабые…
Отпустили меня на лечение, в Крым. Поселился я у местного батюшки на квартире, в
Ялте. Год прожил - улучшения нет… Отец Николай повез меня в Соленую Бухту, на
дыхательную гимнастику и на массаж, мол, человек один лечит… Грех, конечно, да
уж задыхался… А привез меня к Пронскому. Живой и здоровый, оказывается. Только
не признался он. Да и лечить не стал, говорит, только женщин пользую, а тебе,
дед, помирать пора… Я его сразу признал, примета хорошая, шрам от виска до
горла… Я так, эдак - ни в какую… Бог судья, говорю… И говорю, дескать, мальчишку
того я отпустил. Тут он и выдал себя, отяжелел, замолчал… Потом говорит… Икнется
еще этот ублюдок. Сатану отпустил, бесовское отродье. А сам, вроде, Божий
стражник, святоша… И ушел… долго потом не видел, года три…
В это время в кабинет заглянул заведующий и лишь глянув старцу в лицо,
тотчас же заявил, что беседа окончена. Гедеон оказался послушным, обнял доктора
за шею, знаком подманил Хортова под другую руку.
- Завтра приходи, - зашептал. - Рано утром… я еще тогда бываю крепок…
Пронский-то ох не простой был… Вот где тайны имперские… А этого… не смог
расстрелять… Подниму руку, а он улыбается, зубы кажет… Думал, святой, потому и
смерти не боится… Это уже после Страстной недели, можно было… Он и в самом деле
отродье сатанинское!
- Кто отродье? - заведующий уже оттаскивал Андрея за полу куртки. - Кого не
смог расстрелять?
- Мальчишку… Который с генералом… Гитлерюгенд, Томас, сынок этого барона… А
Пронский приказал… Я ему так ничего не сказал, и зря… Убить - грех, и не убить…
Вот мне и наказание… Они за мной смотрят, смотрят…
Он выламывался из детства, как птенец из скорлупы; он уже не чаял, когда
оно закончится и наконец-то начнется взрослая, самостоятельная жизнь.
Первый толчок этой жизни он ощутил после возвращения из третьего и
последнего побега: родители считали, что он убит, отец поднял на ноги весь
военный округ и прокуратуру, узбеков, которые напали на Андрея, арестовали и
держали в каталажке, выбивая из них признание, куда спрятали труп. Они
признались в убийстве, но никак не могли указать другого места, кроме детской
площадки.
Он вернулся ровно через год как с того света; отец с матерью наглядеться на
него не могли, боялись чем-либо обидеть и дали полную свободу. В школе его
посадили сначала в седьмой, но скоро перевели в восьмой, и он стал учиться со
своим классом. Сверстники смотрели на Андрея, как на героя, особенно после того,
как он на глазах у всех случайно порвал канат в спортзале; учителя тоже вроде бы
сначала радовались - "неблагополучный" подросток, прежде перебивавшийся с двойки
на тройку, вдруг стал отличником по всем предметам.
И это как раз настораживало учителей больше всего: быть такого не могло,
чтобы отставший от программы на целый год ученик догнал свой, а потом и обогнал
весь класс. Дома он не отходил от мольберта и вел себя не менее странно - мазал
краской холсты и утверждал, что это портреты неких близких ему людей. Когда
родителей вызвали в школу из-за этого каната, отец осмотрел его и сделал
заключение, что он просто гнилой, и добыл на армейских складах новенький. А мать
начала потихоньку расспрашивать сына, где он был и что делал.
И тогда Андрей стал рассказывать все, что было: как его высадили с баржи на
берег, где он встретил Драгу - хранителя земных путей, с которым они кормили
перелетных птиц и убирали на зиму речную судоходную обстановку. Когда же Обь
замерзла, они с Драгой пошли на реку Ура, где на трех Таригах живут молодые гои
- Бродяги, как он, начинающие Странники и юные Дары.
И начал пересказывать сказку о мертвой царевне и семи богатырях. Будто бы
он выдержал все испытания, ходил сквозь огонь, сутки просидел на дне реки и семь
- пролежал закопанным в земле. И за это он удостоился поруки Вещего Гоя,
называемого еще владыкой Атеноном, который привел ему и вручил маленькую Дару -
будущую вечную спутницу, которую еще предстоит найти в том мире, куда Андрей
вернется.
И при этом показал маме ее портрет - серебристое пятно среди огненного
моря, где вместо волн перекатывается пламя, и добавил, что он теперь знает много
путей и будет ее искать.
А вскоре к нему неизвестно откуда пришел странный, явно сумасшедший старик
с огромной седой бородой и в белой, расшитой красным, рубахе. Они заперлись в
комнате и не выходили оттуда более суток. То отец, то мать по очереди дежурили
возле двери и старались подслушать, о чем идет беседа, но Андрей с гостем
разговаривали на каком-то тарабарском языке. Когда же старик ушел, мать
спросила, кто это был.
- Ко мне приходил Авега, - просто ответил сын, чем-то сильно расстроенный и
огорченный. - Он есть у меня на полотне, разве не узнали?
- А зачем он приходил?
- Приносил соль Знаний, - Андрей загоревал. - Если б ты знала, мама, как
горька эта соль! Но сколько на Земле путей! Я уйду в любой момент, как захочу,
потому что все равно не буду жить в этом пошлом и однообразном мире изгоев.
Родители перепугались, решили, что у Андрея опять появились мысли о
самоубийстве и вызвали "неотложку".
Его положили сначала в госпиталь при военной части, но когда подросток
через сутки убежал оттуда, увезли во Фрунзе, в детское отделение
психоневрологической клиники. И снова затребовали тетрадки, дневники, картины.
Поместили его в общую палату, однако Андрею надоели больные дети и он через
несколько часов пришел домой в Ташкент. Мать уговорила вернуться назад, посадила
в поезд и отвезла в клинику, где его заперли в палате с решетками. Но когда
приехала обратно, сын давно уже был дома и мазал краской очередное полотно.
Мать снова вызвала "скорую", на Андрея натянули смирительную рубашку и
повели в машину, однако тринадцатилетний подросток разорвал ее в клочья, и тогда
ему поставили первый укол, подавляющий волю.
Собственно, из этого и состоял трехмесячный курс лечения. Его выписали в
марте с неизлечимым диагнозом - паранойя, а отец к этому времени по совету
врачей добился досрочного перевода в Ленинградский военный округ.
На новом месте Андрею стало лучше, и к пятнадцати годам исчезли все
симптомы болезни. Он никогда не вспоминал свой третий побег и все злоключения, с
ним связанные, не хотел больше переустраивать мир, учился, как все, и никакого
особенного надзора не требовалось. От прошлого осталась лишь тяга к рисованию,
тайная любовь к дорогам и бродяжничеству. Однажды он увидел на улице группу
водных туристов, пристал к ним и уехал в Карелию, спускаться на лодках по горным
рекам. В другой раз прибился к студенческому стройотряду и оказался в
Нижневартовске; была еще такая же стихийная поездка на Байкал, в Крым и на
Валдай, но родители уже смирились, опасаясь обострения болезни, не противились
его внезапным путешествиям, из которых он возвращался сам.
Матери не нравилось его творчество, однако она устроила выставку в
гарнизонном Доме офицеров, куда случайно забрел ценитель абстрактной живописи,
человек с французской фамилией Олеар. Через месяц Андрея пригласили участвовать
в Ленинградской выставке: абстракционисты в то время были гонимы, страстно
боролись за свое существование и место в советской живописи. Первая их большая
выставка была в Москве, прямо на пустыре, и позже получила название
"бульдозерной", поскольку власти пригнали бульдозер и произведения искусства
смешали с землей. Теперь они отвоевали свои права и развесили картины в фойе
кинотеатра. Андрей поехал без картины, только для того, чтобы несколько дней
побродяжить по Ленинграду.
Потом этот Олеар приезжал еще несколько раз, называл Андрея гениальным
творцом, сравнивал с ранним Пикассо и уговаривал родителей воздействовать на
сына, чтобы тот посвятил себя живописи.
Но они уже не смели ни советовать ему, ни исподволь подвигать к чему-либо;
уверовав, что он неизлечимо болен, отец с матерью готовы были всю жизнь держать
его при себе, однако после школы Андрей заявил, что намерен сделать военную
карьеру. Упорный и волевой офицер, вечный старший лейтенант чуть не лишился
чувств и сам стал отговаривать сына, мол, с таким диагнозом тебя даже на срочную
в армию не возьмут.
Тогда Андрей достал свою тощую медицинскую карточку, где ни единым словом
не упоминалось ни о диагнозе, ни о лечении в психушках.
5
Он еще в Архангельске понял, что приключения не закончились, и что лучше
всего по дороге переодеться в гражданское, перескочить с поезда на поезд или
вовсе задержаться где-нибудь на недельку, пока не прекратится активный поиск.
Однако для таких манипуляций требовались деньги, и не малые, а их-то как раз
было в обрез, поскольку Мавр все до последнего лишнего рубля отдал Томиле,
оставив только на дорогу.
Встреча его на вокзале в Москве означала вовсе не уважение к ветерану, а
неожиданную заинтересованность его фигурой, ибо по специальной инструкции органы
госбезопасности никаким образом не имели права привлекать внимание к нему, если
это не обусловлено особыми обстоятельствами или легендой прикрытия, как,
впрочем, вести скрытую слежку, не связанную с его личной безопасностью.
И эта инструкция не подлежала изменению или реформированию, как
общественное устройство, экономика, политика, поскольку была написана не
чекистами, а много раньше, еще царскими жандармскими чиновниками, и, возможно,
корнями своими уходила в старину, более глубокую, к тем временам, когда возникло
понятие государственности, в каком виде бы ее не представляли.
Всякая новая власть рано или поздно становилась перед необходимостью ее
соблюдения, иначе бы не существовали ни империи, ни княжества, ни государства с
самым прогрессивным и самым демократическим строем. Инструкция эта чем-то
напоминала знаменитый ядерный чемоданчик, передаваемый из рук в руки, независимо
от того, что бы ни приключилось в мире и каким бы образом не поменялся
правитель.
Мавр допускал, что в нынешней России новоиспеченная власть еще не
разобралась в государственном устройстве, не открыла всех тайн рухнувшей
империи, но что-то о них слышала, узнала имена их хранителей, и теперь, как
всякий ребенок, стремится познать мир и его содержание, грубым способом ломая
игрушки. Она, младенческая, самолюбивая, претенциозная власть, в принципе могла
делать это, и ей потом все бы простилось, но Мавр не имел права потакать
варварской психологии детей, в чьих руках оказалась судьба государства.
Он сразу же решил уклониться от услуг встречающих, но, в любом случае,
остановиться недели на две в Москве, чтобы изучить обстановку и похлопо
...Закладка в соц.сетях
