Жанр: Научная фантастика
Сокровища звезд
... к старцу в одиночку. Из
соображений секретности вопросов, которые намерен задать…
Телефон зазвонил лишь в половине десятого. Хортов схватил трубку, готовый
сказать все, что думает, однако услышал знакомый журчащий рык.
- Сегодня я купил газету и ваших пояснений не обнаружил. Вы разочаровали
меня, господин Хортов.
- Ну что же, я вам сочувствую, - бросил он.
- Я вам тоже, - добродушно проворчал старый лев. - Старец Гедеон сегодня
ночью скончался от сердечной недостаточности. Должно быть, вы разволновали его
вчера. Дабы исключить такие досадные потери в дальнейшем, советую вам вести себя
благоразумно. Не расстраивайте…
Хортов не дослушал и бросил трубку на аппарат. И вдруг заметил, что у него
трясутся руки, чего раньше не бывало. А левая, перехваченная золотой косичкой,
вообще отмерла и заледенела. Он пошел на кухню за водой, но теперь зазвонил
мобильник.
- Когда я говорю - не кладите трубку, - механично прорычал лев. - Имейте
терпение выслушать своего читателя.
Неизвестный таким образом поставил точку и отключился. Хортов напился воды,
несколько раз отжался от подоконника - тряска не проходила. Тогда он вышел на
улицу к своей "ракушке" и стал звонить Кужелеву, набрал сначала его рабочий
телефон, затем мобильный - нигде не отвечали.
Он бесцельно выгнал машину, сел за руль и вспомнил, как вчера ехал от
старца и радовался, и ждал завтрашнего раннего утра…
И вдруг подумал, что он живет всегда с некоторым опозданием: только копнул
тему деятельности Коминтерна и вышел на фигуру Кацнельсона, как тут же его
убрали. Стоило прикоснуться к таинственной истории полковника Пронского и
единственный раз поговорить с участником операции, как и он умирает от сердечной
недостаточности.
И от недостаточности ли?..
Кто следующий? Куда еще он опоздает?..
Хортов вернулся домой, чтобы взять деньги и документы, прыгнул в машину и
помчался в аэропорт. Браслет вроде бы чуть расслабился, и он попробовал снять
его на ходу и чуть не слетел с трассы. Пришлось оставить эти попытки. В
полупустом зале аэропорта суетливость как-то незаметно растаяла, предчувствие
дороги, как в детстве, радовало его и одновременно располагало к определенному
ритму - это все равно как шагать по шпалам. Андрей изучил расписание, сунулся в
кассы, и оказалось, билетов в Симферополь нет на две ближайших недели -
бархатный сезон был в разгаре, а количество рейсов сократили до одного в день.
Он вспомнил об удостоверении специального корреспондента, подошел к
окошечку начальника смены, однако выяснилось, что газета не имеет брони.
Пресса в аэропорту не пользовалась уважением, на него смотрели как на
пустое место.
У начальника отдела перевозок сказали почти то же самое, правда, записали в
очередь, если кто-то откажется от полета, но не раньше, чем через неделю.
Он побродил по залу, соображая, что еще можно предпринять - звонить
Стрижаку или самому Артельянцу нельзя, Кужелев намертво ушел со связи, и
оставалось лишь набраться хамства и предложить кассиру взятку - до отправления
рейса оставалось менее трех часов. Хортов вложил в паспорт двести долларов,
подошел к кассе. Очередь двигалась быстро, поскольку билетов не было никуда, и
все равно он добрался до окошечка, когда объявили регистрацию и одновременно
посадку.
Андрей попросил посмотреть что-нибудь на Симферополь. Грузная женщина с
круглыми глазками отлично видела деньги, но вернула все назад.
- С удовольствием бы, но сегодня выбрана даже правительственная бронь.
- А на завтра?
- Завтра и подходите.
Это была полная безнадега, судя по тону кассирши.
Длинная вереница счастливчиков давно уже выстроилась у стойки регистрации,
продвигалась быстро, минуты летели неотвратимо и подхлестывали его в поисках
вариантов. Андреи выбрал жертву среди пассажиров - коренастого, усатого мужика с
рюкзаком, но оттащить для разговора в сторонку не смог. Пришлось объяснять
ситуацию и предлагать деньги прямо в очереди.
- За штуку баксов? Две недели торчать в Москве?..
И недоговорил, не уточнил своего отношения зашевелил усами - люди смотрели
на Хортова, с интересом и страхом, как на сумасшедшего.
- Кто уступит место за тысячу долларов. - теперь уже у всех сразу спрашивал
он. - Плюс стоимость билета?
Больше он предложить не мог - оставалось на билет в один конец: деньги
Артельянца решил не трогать.
Цепочка пассажиров неукротима текла мимо, и выстраивалась другая, возле
дверей зоны спецконтроля. Андрей отошел от стойки, пристроился возле колонны и
неожиданно для себя вспомнил свои путешествия в ранней юности, когда было так
просто пускаться в дорогу: запрыгнул в поезд, и уже в пути, а нет - так в трюм
баржи или вовсе пешком, по шпалам.
Или как с хранителем Земных Путей, по неведомым дорогам, то ли по небу, то
ли по земле - в общем, как во сне, вышли с восходом солнца с берегов Оби и к
закату оказались на реке Ура…
Он огляделся по сторонам, словно лез в чужой карман, зашел за колонну и,
чтобы отвлечься от воспоминаний, стал слушать мерцающий гулкий голос под сводами
аэровокзала. Он гремел почти все время, как особый, всегда волнующий и зовущий в
дорогу фон, как музыка, по силе одухотворения подобная "Маршу славянки".
Хортов воспринимал лишь это высокое пение, совершенно не вдаваясь в смысл
объявлений, пока вдруг не услышал своей фамилии и что-то о справочном бюро. Он
замер, сосредоточив внимание только на голосе из поднебесья и уже через
несколько секунд готов был бежать сломя голову.
- Пассажир Хортов, вылетающий в Симферополь, подойдите к справочному бюро,
вас ожидают.
Андрей уже не задумывался над тем, кто его может ожидать, если никому не
известно, где он и куда летит. Сейчас это было не важно, не имело никакого
значения; он шел через зал по прямой, и загустевшая перед посадкой, нервная
толпа раздвигалась, образовывала коридор, и самое странное, пропускала
совершенно безмолвно. Оказавшись возле окошка справочного, Хортов огляделся и не
увидел, а почувствовал за спиной человека.
- Здравствуй, Бродяга, - голос был тихий и чуть насмешливый.
Он быстро обернулся и наткнулся взглядом сначала на билетную книжечку -
синий, желанный флажок трепетал в чьей-то руке перед самым лицом.
- Это твой билет. Возьми!
Хортов непроизвольно отпрянул, взял билет и будто пелену с глаз снял: перед
ним была молодая женщина в коричневой, плотно обтягивающей голову косынке из
тяжелого шелка, отчего лицо казалось маленьким, а глаза огромными…
В первое мгновение ему показалось, он знает ее, видел, встречал и,
возможно, разговаривал, и между ними есть какая-то глубинная и вечная связь, как
у матери с сыном. Но миг этот был похож на всплеск молнии - озарил, высветил
контуры неведомого мира и угас, ослепив ярчайшим световым пятном.
И все кануло, растворилось в белом мареве…
- Иди! - ее голос будто привел в чувство. - Регистрация заканчивается!
Ни спросить, ни сказать он ничего не успел, понес перед собой билет через
толпу и оглянулся, когда оказался перед стойкой.
- Не опаздывайте, - зачем-то сказала регистраторша и выхватила из руки
книжку - должно быть, не узнала, не спросила, откуда у него билет, хотя он около
часа вертелся перед ней.
В зону спецконтроля он тоже вошел под занавес, до последней минуты стоял
среди толпы и вертел головой, выискивая головку в коричневом шелке, пока авиабарышня
не оказалась в дверях.
- Пассажиры на Симферополь есть?
Хортов беспрепятственно прошел сквозь стальную арку и побежал догонять
виляющий хвост цепочки, стремящейся к автобусу. Уже в самолете, когда он
продавливался сквозь пластилин встречного потока и искал свое место, схватили
его за рукав жесткой и сильной рукой.
- Кто взял? Эй, кто пошел?
- Куда пошел? - Андрей увидел усатого.
- На штуку баксов?
- Никто, - с трудом вырвал руку.
Место оказалось у двери аварийного выхода - самое удобное, можно ноги
вытянуть. Хортов сел и хотя самолет еще стоял на земле, сразу же ощутил тяжесть
перегрузки; его придавило к креслу, отяжелели руки и веки опустились сами собой.
Было полное ощущение, что он снова в промерзшем чреве баржи…
Когда же открыл глаза, лайнер уже заруливал на стоянку и в иллюминаторе,
словно продолжение грез, возникла дрожащая картинка симферопольского
аэровокзала.
Соленая Бухта стояла у самого моря, вытянувшись вдоль берега единственной
улицей и отгороженная от остального мира высокими, скальными уступами с
графическими росчерками виноградников. Из плотной зелени садов торчали крыши,
разлапистые пальмы и высокие столбы кипарисов - райский уголок после московской
дождливой осени. Сначала Хортов прошел поселок из конца в конец, рассматривая
дома, и на обратном пути двинулся уже медленнее, по стороне, примыкающей садами
к морю.
Старец Гедеон не знал ни адреса Пронского, ни его теперешнего имени (а
может, и знал, да сказать не успел), но дал два верных направления: шрам от
виска до горла и его лекарское занятие. Дома, как и везде на юге, были
кирпичные, разнокалиберные, опутанные виноградниками и прилепленные друг к
другу. И почти всюду высокие каменные заборы с маленькими, чаще всего стальными
калитками. Хортов постучал в одну, другую, но в ответ лишь лаяли собаки и на
улице никого - послеобеденное время, жаркое солнце, тихий час… Наконец,
достучался, но пожилая татарка не захотела разговаривать, сказала, не понимает.
Тогда он свернул в проезд к морю, где трое парней выкладывали из бетонных блоков
пристройку к домику.
- Я ищу лекаря, - сказал Андрей. - В возрасте… Массажи делает. У него еще
шрам на щеке.
Парень, что мешал раствор в железном корыте, разогнул спину, оперся на
лопату.
- Лекарь?.. Не знаю.
- Да Мавр, наверное, если шрам, - отозвался со стены другой. - Только он
массаж делает исключительно отдыхающим женщинам.
Все засмеялись.
- У него что, фамилия - Мавр?
- Да нет, вроде… Он черный такой, - парень указал мастерком. - Вон стоят
шесть кипарисов, так это у него во дворе. Дом весь в узорах… Но ты лучше с моря
зайди, через сад. А то к нему не достучаться.
С моря усадьбу отделял мощный дувал из дикого камня с кованой калиткой,
запертой на замок. Сквозь нее виднелся неубранный сад, смутные в зелени
очертания дома и времянок. Хортов вскарабкался на стену, осмотрелся еще раз и
спрыгнул на землю.
- Хозяин! - позвал он и поднял огромное яблоко - с утра во рту ни крошки…
Из-под деревьев молча выскочила крупная овчарка, привстала на задних лапах,
будто на привязи, и гулко залаяла. Хозяин появился почти следом - высокий,
загорелый до черноты человек, о возрасте которого можно было судить лишь по
серебристо-белым волосам.
Он действительно походил на мавра, и хватило одного взгляда, чтобы понять -
адресом не ошибся: от виска к подбородку и ниже, к горлу, тянулась глубокая
складка, весьма похожая на шрам.
- Ну что, попал? - хмуро усмехнулся он и взял собаку за ошейник. - Штаны не
жалко - через забор полез?
- Здравствуйте! Сказали, у вас времянка свободная, - по дороге Андрей
придумал, под каким предлогом поселиться у Пронского.
- На воротах по-русски написано: мест нет. Читать не умеешь?
- Но у вас же никого нет, а я всего на недельку! В море покупаться…
Мавр не ответил, достал из карманчика шортов ключ и стал открывать калитку.
- Вон море, иди купайся, - прогудел, стоя спиной к Хортову. - В этот сезон
я отдыхаю сам.
Овчарка замолчала, но держала незваного гостя под прицелом.
- Здравия желаю, товарищ полковник, - тихо сказал Андрей и откусил яблоко.
Хозяин замер и, медленно повернув голову, глянул через плечо. Взгляд был
спокойным и даже высокомерным - признак сильного человека.
- Вы полковник Пронский, - добавил Хортов. - Александр Романович.
- Кто такой? - с усмешкой спросил он.
- Журналист из Москвы, Андрей Хортов.
- А, вот ты какой! - вроде бы обрадовался он. - Ну, а еще что знаешь?..
Впрочем, ладно, пошли!
Пронский запер калитку и направился через сад к дому. Андрей пошел за ним в
сопровождении овчарки. Над землей, заваленной киснущими фруктами, кружились осы.
- Видишь, что творится? - сказал полковник, безжалостно раздавливая
кроссовками переспелую айву. - Надоело, убирать не стал. Вон и виноград потек…
Пусть все в землю уйдет.
Он завел Хортова в беседку, велел подождать, а сам удалился в дом.
Отсутствовал он минут пять - время, чтобы посоветоваться с кем-нибудь или
позвонить. Вернулся с графином вина и двумя стаканами, поставил все на столик,
молча разлил и, протянув руку, сорвал горсть слив.
- Ну?.. И как ты нашел меня, журналист?.. Давай, пей, чокаться не будем.
- Схимонах Гедеон откликнулся на публикацию, - признался Хортов: играть с
этим человеком не имело смысла. - Лежал в больнице…
- Это какой Гедеон? - сделал насмешливо-недоуменный вид.
- В миру фамилия Сыромятнов. Тот, что участвовал в операции.
- А что он язык распустил? Перед смертью, что ли?
- Да нет, еще ничего был, - Андрей отпил вина. - Только рассказал и ночью
скончался от сердечной недостаточности.
Пронский вскинул голову, взгляд теперь был жесткий и пристальный.
- А этот старик - от чего? Про которого писал?
- Инсульт, - осторожно сказал Хортов.
- Ну-ну… Пожилые люди, ничего удивительного, смерть причину найдет.
- Не так все просто. У меня есть данные, оба погибли насильственной
смертью.
- Почему, как думаешь? - это уже был экзамен.
- В обоих случаях фигурируют прямо или косвенно так называемые Веймарские
акции. Те самые, за которыми вы ходили в Берлин.
Мавр махнул залпом полный стакан вина, довольно крякнул и поиграл пальцами.
- Когда Сыромятнов-то умер?
- Сегодня ночью.
- И ты уже в Крыму? Сидишь в моем саду и пьешь вино?
- Да, я посчитал, что…
- Что я следующий? - он усмехнулся добродушно. - И полетел предупредить
меня?.. Неплохая версия. А теперь, парень, как на духу. Кто послал?
- Я приехал самостоятельно. Никто не знает, что я здесь.
- Конечно, на самолете?
- На чем же еще…
- Не проходит, - Пронский озабоченно вздохнул. - Из Москвы в Симферополь
билетов нет на ближайшие две недели. Сейчас только звонил… Тебе что, зайцем
удалось проскочить? Знакомая кассирша? Командир экипажа? Тогда бронь ФСБ или
кремлевской администрации.
- Дал взятку, - рассказывать, как у него оказался билет, Андрей не мог,
чувствуя внутренний запрет.
Мавр, естественно, не поверил, и не то чтобы в угол загнал, но вроде бы на
лжи поймал, однако добивать не стал - отступил.
- Не принимай близко к сердцу, ерунда… Ты мне лучше скажи, если человек
самостоятельный и разумный… Статьи вон пишешь в газетах! Роешься в психологии
времени, проводишь интересные параллели относительно судьбы и личности. И везде
у тебя звучит слово рок - ты сам-то заметил? Просто фаталист!.. И вдруг не
врубаешься в вещи простейшие. Сыромятнов и этот старик из Коминтерна погибли
после встречи с тобой. Так?
- Получается так, - согласился Андрей. - Хотя с Кацнельсоном я встретиться
не успел, а только получил информацию. Хотите сказать, я каким-то образом
причастен…
- Хочу сказать, ты и ко мне смерть привел. Не чувствуешь, она крадется за
тобой? А ты наводишь ее на людей. Или мистика?.. - и опять отпустил, не заставил
оправдываться. - Но это хорошо, что приехал, знаю, чего ждать… Ты пей вино! Это
урожай прошлого года, смотри, какой цвет! Я один фокус знаю, ни в одной бочке
чернил нет, - он подал стакан. - Пей. А хочешь коньяка? Семнадцать лет выдержки,
называется "Мавр". Ты же слышал, как меня здесь зовут? "Наполеон" - самогонка
против него.
Ему не важно было желание гостя, встал и ушел, и не было его теперь минут
десять. Хортов потихоньку тянул вино, на самом деле отличного вкуса и с
несравнимым, южным запахом солнца, и гадал, с чем на сей раз вернется Пронский.
Он принес черную, шершавую от ракушек и наверняка поднятую со дна моря
бутылку с горлышком, залитым свежим сургучом, откупорил на глазах с помощью ножа
и разлил коньяк в два серебряных стаканчика.
- Давай за знакомство, журналист. Коль сумел меня найти - будь гостем. Меня
редко кто наведывает вот так…
Коньяк прокатился до желудка и оставил горячий, приятный след. Пронский не
смаковал - опрокинул стаканчик и облизнулся.
- Весь смысл вин - в послевкусии. Ты должен чувствовать внутреннее7
Два человека, отправленные к костелу, не вернулись.
Уже на рассвете приехал на мотоцикле Соболь, с мокрой от крови штаниной и
осколком в бедре - попал под бомбежку. Скорее всего, то же самое случилось и с
другими разведчиками: едва улетели наши бомбардировщики, с запада нагрянули
американские. Воздушная тревога длилась до утра, а на восходе солнца с востока
потянулись косяки наших штурмовиков и во дворе пивоварни заработал зенитный
пулемет.
Сыромятное, как мог, прочистил и обработал рану на ноге Соболя, однако
закончив перевязку, сказал Пронскому, что дело худо, скорее всего задета кость и
сухожилие: в горячке хоть и хромал, но шел, а полежит день - не встанет.
Должно быть, Соболь понимал свое положение, весь день лежал тусклый и
задумчивый, пил только воду и о чем-то шептался со старшиной. Когда стемнело,
капитан сел рядом с раненым, пощупал лоб.
- Плохи твои дела, брат…
- Не надейся, стреляться не буду, - сказал Соболь в стену. - Если тебе…
если сам можешь - давай. Прямо здесь. И сразу. Целый день ждал, когда подойдешь…
Пронский молчал, глядя ему в затылок. Двадцатишестилетний майор был
кадровым офицером-разведчиком. Из всей группы, теперь уже погибшей, он
единственный был вызван к Командующему фронтом Жукову и получил от него личный
приказ подобрать людей и поступить в полное распоряжение Пронского.
Маршал не назвал его фамилии, а лишь представил, добавив, что начальство
нужно знать в лицо, как Господа Бога.
- Я и раньше понимал, мы все - смертники, - он по-прежнему говорил в стену
и как бы даже слегка сжимался - возможно, ждал выстрела. - Но всегда же
думается, тебя не коснется, ты выживешь… Раненым быть страшнее смерти. Видишь, а
тебя не тронуло. И Сыромятнова… Но он-то верующий, святоша, над ним ангелхранитель
порхает… Но почему тебя, товарищ Глория, Бог бережет?
- Не скажу, майор, не пытай. - Пронский достал пистолет, снял с
предохранителя. Соболь услышал, резко обернулся.
- Погоди! - заслонился рукой. - Знаешь, как жить хочется?.. Как тебя там…
Глория! Нет, ты имеешь право, я понимаю. Не повезло, в рот ее!.. Но есть выход!
Конечно, утопающему соломина… В немецкий госпиталь!
- У тебя плохое произношение. Для допросов военнопленных…
Сыромятное стоял среди бочек и, кажется, молился: возможно, отходную читал…
- Зато документы хорошие, сам подбирал. Я немец из Западной Украины. Сейчас
в Берлине началась паника и неразбериха. Бомбежки чуть ли не круглые сутки.
Войск нагнали отовсюду, госпитали забиты!.. Вряд ли станут разбираться, тем
более, с лейтенантом СС… Ну на последний случай буду изображать контуженного!
Меня и в самом деле по ушам вдарило, кровь шла, и лицо сводило… Ну помоги мне
выжить! Ты же теперь как Бог надо мной!.. Я сразу хотел, когда раненых
подбирали. Но побоялся, вдруг посчитаешь предателем?
- Ты так подумал?
- Я тебя не знаю… Может, это и хорошо. Но сам маршал Жуков отдал приказ.
- Ладно, попробуй, - Пронский убрал оружие. - Может, выживешь… Но только не
в форме СС. Если немцы не угрохают, то наши. В плен не берут, даже раненых…
- В госпитале переоденут!
- Сам же сказал, неразбериха. А к СС сейчас массовая нелюбовь. Даже
лейтенант-зенитчик их ненавидит. Возьмут наши Берлин, санитары сдадут. Что было
в Кенигсберге?
- Как же, Глория? Все так близко… Эй, Сыромятнов! Помогите мне, мужики!
- Помоги ему добыть форму, - попросил Пронский старшину. - Ты же знаешь,
где. Все равно мы сегодня уйдем отсюда.
- Не могу, товарищ капитан, - старшина снял и положил на пол автомат. -
Страстная неделя… Что же я, уподоблюсь Пилату?
- Зачем тогда с нами пошел?
- Соболь знает… Нельзя мне. Воздержусь сейчас - потом наверстаю, не
сомневайтесь. Товарищ майор! Все время же щадили, три года… Что же теперь-то? А,
товарищ Соболь?
- Три года я тебя, теперь ты меня пощади - от смерти…
- Меня же Господь берег, потому что я… Помнишь, спорили: если Господь
существует над нами, меня не убьют. Помнишь, немчура тогда в упор… И ничего! А
мина рядом упала и не взорвалась?.. Ты же говорил, если меня Бог/сбережет, ты в
монастырь уйдешь. Значит, слова на ветер?
- Жить хочется, Сыромятное? - Пронский приподнял его автомат стволом
парабеллума. - Так хочется, что на командира наплевать? На товарища?.. Ну, а
если это промысел Божий?
- Эх, пропала моя душа, - у Сыромятнова потекли слезы.
- Пойди, арестуй зенитчиков и приведи сюда. За двое суток ни одного
самолета не сбили, патроны жгут, способствуют врагу… Да не забудь, говорить
нужно по-немецки!
Старшина поднял автомат, натянул на лицо маску тупого эсэсовца и, печатая
шаг, вышел из помещения.
Через несколько минут он привел всех троих, заспанных, красноглазых, ничего
не понимающих, поставил лицом к стене, приказал лейтенанту раздеться. Тот снял
фуражку, мундир, но, взявшись за ремень брюк, вдруг проснулся. Старики
продолжали дремать, уткнувшись в стену.
- Нет! Я стрелял!.. Мы стреляли! Были изношены стволы!
- Дайте я, - Соболь выпутал руку с пистолетом. - Отойдите!
- Смотри, майор, не подведи меня, - Пронский внезапно повернулся к
зенитчикам и выстрелил лейтенанту в голову.
Затем - так и не проснувшимся фольксштурмовцам.
Сыромятное держал в руке нож, был готов помочь командиру, но не успел и
теперь смотрел с облегчением и спокойным достоинством.
- Трупы забей в бочку, - приказал Пронский. - И чтобы никаких следов.
- Я наверстаю, товарищ капитан, - по-русски сказал старшина, стягивая брюки
с лейтенанта. - Война не кончилась…
Соболя, переодетого в форму зенитчика, посадили в коляску мотоцикла,
вывезли до свежих развалин и оставили в подвале. Вместе с темнотой небо над
Берлином вновь наполнилось гулом и раскрасилось прожекторными лучами. Ехать без
света по разбитым улицам было самоубийством, так что технику пришлось бросить в
воронке, куда по случайности заскочили.
К полуночи они добрались до Зеештрассе и водонапорной башни не обнаружили.
Старый парк лежал на боку, в завалах еще виднелись перевернутые орудия,
грузовики с зарядами. И здесь какие-то серые тени копошились в поваленном лесу,
звенели пилы и стучали топоры. Какие-то службы, теперь уже совершенно не нужные,
продолжали работать с упорством муравьев и немецкой дотошностью. И если деревья
повалило бомбежкой, то древесина не должна пропасть: дуб, бук и граб можно
пустить на мебель, сосны на доски, липу на дрова…
От прямого попадания башню раскидало на сотни метров, нечего было и думать,
что кто-то остался жив. Пронский побродил по пепелищу, заглянул в мятый, на
корабельных заклепках, резервуар, лежащий на земле, и сказал откровенно:
- Худо дело, старшина. Придется вслепую.
От разбитой башни они направились к костелу, откуда не вернулись
разведчики. И когда добрались к половине второго ночи, предположение Пронского
оправдалось: подчиненные Соболя не могли погибнуть под бомбами. Над этим районом
вчера самолеты не появлялись, налет был, возможно, несколько дней назад: у
готической церкви разбило кровлю, несколько снарядов упало на улицу, отчего по
обе стороны вылетели стекла вместе с рамами. Битым кирпичом, черепицей и прочим
мусором засыпали воронки, остальное смели с проезжей части и оставили кучами на
тротуарах.
Костел стоял в общем ряду домов, но не примыкал к ним вплотную, а имел
вокруг небольшой дворик и с тыльной стороны - проходной двор на соседнюю улицу.
Все окружающее пространство оказалось заваленным упавшей с кровли черепицей,
гремящей и звонкой, если тронуть ногой. Внутри костела было то же самое, только
еще с кровли и до пола свисало крепежное железо, и сразу от входа дыбилось
нагромождение упавших сверху деревянных балок и досок.
Зато над головой светились звезды…
- Здесь и подождем, - Пронский отыскал место в притворе, у распахнутых
дверей, чтобы видеть, что происходит на улице, и сел. - Сегодня должен прийти.
- Кто должен? - устраиваясь рядом, спросил старшина.
- Язык…
- Он что. придет в костел? - в голосе зазвучала неуверенность и легкое
напряжение. - А зачем?
- Не знаю… Зачем в Страстную неделю ходят в храмы? Скорее всего,
помолиться. Он верующий, как и ты.
Сыромятное на минуту затих, потом заскрипел плащом и прошептал:
- Что-то мне не нравится в этом храме. Нехороший он, черный.
- Может, потому что католический?
- Да нет… Христос везде чист и светел, хоть в православном, хоть в
католическом… Да хоть в пещере… А здесь кровью пахнет. И молиться совсем нельзя,
уста ссыхаются.
- Так… Еще что чувствуешь?
- Плохое место, - подумав, заключил старшина. - Что еще сказать? Лучше бы
уйти отсюда и не поганить душу…
- Терпи, Сыромятное, ты же дьякон, - проговорил Пронский. - Да еще и
солдат-разведчик.
- Поэтому меня и оставили в группе?
- Почему - поэтому?
- А чтоб я сказал, что в этом храме творится?
- Молодец, догадливый…
- А если бы я погиб? И не дошел?
- Куда бы ты делся? Над тобой же ангел-хранитель…
- Ну, а если язык не придет?
- У нашего языка сегодня последняя ночь. Уже сегодня вечером он загрузит
самолет и улетит из Германии, причем, в неизвестном направлении.
- Ничего себе информация… Потому и людей не жалели?
- Дорого яичко ко Христову дню…
- Кто хоть он такой?.. Или совсем нельзя?
- Нет, теперь можно. - Пронский послушал канонаду зенитных орудий и гул
разрывов. - Ты же один остался, некому рассказывать, а "смершовец" сейчас
далеко… Ждем мы с тобой, старшина, особо доверенную личность Третьего рейха,
генерала фон Вальдберга.
- Если фон, значит, аристократ?
- Из старых, роду лет пятьсот, барон…
- Интересно, - шепотом обронил Сыромятнов. - Наконец-то научились
улавливать нюансы. Князь барона берет, верующий верующего… И куда потом с ним?
Через линию фронта?
- Зачем?.. Здесь поговорим, может, поладим, напросимся к нему в попутчики-
Старшина замолчал и пересел чуть подальше.
- Никому не расскажу?.. Да, пожалуй…
- Ты о чем?
- Если доверяете такое, з
...Закладка в соц.сетях
