Жанр: Научная фантастика
Меж двух времен
... поймал на лжи.
Естественно, мне не оставалось ничего другого, кроме как пожать плечами
и повторить, что я видел именно такой омнибус. Подозреваю, что он
просто-напросто следовал инстинкту ловкого политикана - обеспечить себе
путь к отступлению на случай, если что-нибудь потом обернется не так. Но
тут Эстергази ловко прервал его каким-то незначительным вопросом, а
затем позабыл предоставить ему слово повторно. Полковник поблагодарил
меня, попросив не уходить из здания, пока не кончится обмен мнениями. Я
сказал: "Да, конечно", он поблагодарил меня еще раз, и я принял это как
указание, что могу идти. Когда я уходил, мне даже немного
поаплодировали, и я покраснел.
Мне показалось, я целую вечность просидел в кабинете Рюба, листая
старые номера журнала "Лайф" и вновь убеждаясь, как бывало в приемной
врача, что совершенно невозможно определить, видел ты раньше данный
конкретный номер или нет. Я просмотрел также "Плейбой" и "Журнал
американской пехоты", а потом прогулялся по коридору в кафетерий за
бутылочкой кока-колы, которую так и оставил недопитой. Раза два ко мне
заходила секретарша Рюба и все допытывалась, как оно все-таки было
"взаправду", а я в который уже раз подыскивал слова, чтобы передать свои
ощущения. Наконец, в начале пятого, она зашла в третий раз - сообщить,
что меня просят в конференц-зал.
Мне ни разу не случалось попадать в комнату присяжных заседателей
после того, как они провели в ней взаперти несколько часов, но думаю,
что и вид и атмосфера там должны быть именно такими. В конференц-зале
имелась установка для кондиционирования воздуха, так что дым рассосался,
но пепельницы уже не вмещали окурков и над столом висел отчетливый
сигаретный запах. Пиджаки были сняты, галстуки приспущены, блокноты
исчерчены каракулями, на столе лежали мятые бумажные шарики и даже
переломленный пополам карандаш; лица у большинства были решителные, а
кое у кого - угрюмые. Едва я вошел, Эстергази встал с любезной улыбкой.
Он-то оставался совершенно спокоен, пиджак застегнут, рубашка не смята.
Непринужденным жестом он указал мне на стул, на котором я сидел раньше,
подождал, когда я сяду, сел сам, поставил локти на стол и изящно сомкнул
руки.
- Мне очень жаль, что мы заставили вас так долго ждать; вы, вероятно,
устали и физически и морально, - сказал он вроде бы участливо, и я
пробормотал какой-то вежливый ответ.
Видимо, я ждал, что первым возьмет слово Данцигер, и бросил взгляд
вдоль стола на него. Одна большая рука директора лежала на краю стола,
но стул был немного отодвинут, словно он - шевельнулась в голове мысль -
отмежевывается от остальных. И выражение лица было... рассерженным? Нет,
пожалуй; скорее всего лицо ничего не выражало. Никак не удавалось
определить, что он чувствует или думает, - а может статься, он просто
устал. Говорил Эстергази.
- Мы должны были заслушать все мнения, мы хотели учесть все оттенки
мнений, прежде чем принять столь важное решение, как то, с которым, - он
обвел глазами сидящих вокруг стола, - мы сейчас все согласны.
Он улыбнулся и секунды две внимательно смотрел на меня, и я вдруг
понят, что интересую его как личность, а не только как человек,
выполнивший трудное задание.
- Ваше первое "путешествие", если его можно так назвать,
осуществлялось со всеми возможными предосторожностями. Никто вас не
видел и не слышал, и никаких следов от вашего кратковременного
пребывания в прошлом не осталось. Вмешательства в события прошлого не
происходило вообще - вы не воздействовали на него ни на йоту. Однако
второе ваше путешествие было - умышленно, согласно плану - более смелым.
Вы опять-таки не вмешивались в события, если только не считать, - он
расцепил руки и поднял указательный палец, как лектор из военной
академии, требующий тишины. - если не считать само ваше присутствие
событием. Событие, конечно, незначительное, но на сей раз вас видели, с
вами, хотя бы кратко, разговаривали. Какие мысли могли возникнуть
вследствие встречи с вами? Могли ли они как-то, в большей или меньшей
степени, повлиять на последующие события? В этом заключалась опасность,
и серьезная опасность, но, - тут он стукнул кулаком по столу, впрочем,
совершенно беззвучно, и старательно подчеркнул каждое слово, - опасность
уже позади, риск оправдал себя. Мы пошли на этот риск, и вот перед нами
полный доклад, и опять-таки нет ни малейшего указания на то, что ваше
присутствие в прошлом хоть как-нибудь повлияло на события настоящего.
Он помолчал и вдруг добродушно осклабился.
- И должен вам сказать, что меня лично это нисколько не удивляет. Это
подтверждает гипотезу, с которой согласно большинство из нас и с
которой, я убежден, рано или поздно согласятся и остальные, - гипотезу,
которую мы назвали гипотезой "веточки в реке". Пояснить вам ее? -
обратился он ко мне, и я кивнул. - Как вам известно, время нередко
сравнивают с рекой, с потоком. То, что происходит в какой-либо точке
потока, во определенной степени зависит от того, что произошло когда-то
раньше выше по течению. Но каждый день, каждую секунду происходит
бессчетное множество событий, мириады событий, и некоторые из них
огромного масштаба. Так что, если время - река, то она неизмеримо шире и
глубже, чем Миссисипи в половодье. А вы, - он послал мне улыбку, - вы
представляете собой крошечную веточку, брошенную в ревущий поток. Не
исключено, по крайней мере теоретически, что самая маленькая веточка
способна воздействовать на поток в целом; она, например, может
где-нибудь застрять и положить начало большому затору, который в свою
очередь может оказать влияние даже на такой могучий поток. Стало быть,
теоретическая возможность, теоретическая опасность изменить историю,
по-видимому, существует. Но насколько она реальна? Каковы действительные
шансы что-либо изменить? Практически стопроцентная вероятность - за то,
что веточка, брошенная в невообразимо мощный поток, в необъятную
Миссисипи событий, не окажет на него никакого, ни малейшего влияния!..
На мгновение лицо его порозовело, потом снова приняло обычный
бледный, почти мертвенный цвет; он откинулся на спинку стула, положил
руку на стол и тихо закончил:
- Такова теория и таковы факты.
Воцарилось молчание, длившееся секунд шесть или семь; если бы в
комнате были часы, мы услышали бы их тиканье: затем Данцигер, не меняя
позы, не придвинушись к столу и не пошевелив даже пальцем, мягко
возразил:
- Теория такова. И я с ней согласен. И не удивительно, что согласен,
ибо, в сущности, теория эта моя. Но таковы ли факты? Думаю, что да,
полагаю, что да. - Он медленно повернул голову, оглядывая всех
присутствующих. - Ну, а если мы ошибаемся?
Я был поражен - Эстергази с серьезным видом закивал головой и
забормотал:
- Да, да. Существует и такая возможность. Несомненная и страшная. И
все же, - он медленно, с неохотой повел плечом, - если мы не собираемся
свернуть проект единственно по той причине, что он удался...
- Нет, конечно, нет, - довольно резко прервал его Данцигер.
- Никто за это не ратует, а я меньше всего. Единственное, что я
говорю...
- Знаю, - сказал Эстергази с сожалением в голосе. - Не спешить.
Следовать вперед с чрезвычайной осторожностью. Растянуть эксперимент на
недели, месяцы и даже годы, если это необходимо для полной уверенности в
успехе. Ну что ж, возможно, и я придерживался бы того же мнения, если
бы... если бы у меня был выбор. Но, как знает сенатор, как знаю я и
многие здесь присутствующие, - вам, доктор Данцигер, к сожалению, не
представлялось случая это узнать, - правительственные дела так не
делаются. - Он обвел широким жестом вокруг себя, словно обозначил
контуры приютившего нас здания. - Все это стоит денег, в том-то и беда.
И теперь по той простой причине, что опыт оказался удачным, мы обязаны,
именно обязаны оправдать расходы практичскими результатами. Мы все
согласились с тем, что мистер Морли вновь отправится в прошлое.
Совершенно немыслимо, чтобы он этого не сделал. Однако... однако
действовать ему придется быстрее и смелее, чем некоторым из нас,
возможно, хотелось бы. Чисто исследовательские работы, предоставленные
самим себе, могут вестись с бесконечным долготерпением. Но здесь вопрос
денег. Государственных денег. Израсходованных секретно. Без согласия
конгресса. Так что теперь, черт возьми, нам нужно выдать практические
результаты.
Он оглядел меня, затем - медленно-медленно - весь стол и продолжал:
- Тем не менее я хотел бы сейчас сказать мистеру Морли и всем
остальным - а вам, доктор, это известно и без меня, - что, хотя решения,
имеющие жизненное значение для проекта в целом, не могут, к сожалению,
приниматься доктором Данцигером единолично, он по-прежнему остается во
главе дела. Он здесь хозяин, только совет вправе отменить или заменить
его решения, и в тех редких случаях, когда это может потребоваться, это
произойдет лишь после самого тщательного и серьезного анализа его
мнения. Так что теперь, мистер Морли, - он опять улыбнулся мне, -
возвращаю вас вашему начальству.
Он встал, расправляя плечи, все последовали его примеру, начался
общий разговор, и заседание закрылось.
В кабинете Данпигера я заговорил первым. Выбравшись из
конференц-зала, он, Рюб и я двинулись по коридорам, перебрасываясь
ничего не значащими фразами. Когда мы зашли в кабинет, Данцигер сел за
стол, вынул из верхнего ящика половинку сигары и осмотрел ее, очевидно
размышляя, закурить или нет. В конце концов он сунул сигару в рот не
зажигая. Я молча ждал, пока он завершит процедуру, потом, не вставая,
перегнулся к нему через край стола; Рюб расположился слева от Данцигера,
чуть позади него, прислонив свой стул к стене.
- Доктор Данцигер, - сказал я, - мне не известно, кто такой полковник
Эстергази. Судя по всему, какой-нибудь полковник запаса эквадорской
армии. - Рюб ухмыльнулся, ему это понравилось. - Но кто бы он ни был, я
клятвы верности ему не давал. Ни тому или тем, кто за ним стоит.
Завербовали меня вы и Рюб, я работаю на вас и сделаю то, что скажете мне
вы.
Когда я заканчивал свою речь, Данцигер широко улыбался, явно
польщенный.
- Спасибо, Сай. Большое спасибо, - сказал он. Усевшись поудобнее в
своем вращающемся кресле, он вытянул нижний ящик стола и поставил на
него ногу. - Знаете, вплоть до вашего успеха все шло прекрасно. В самом
деле, без сучка и задоринки. Отчеты мои принимались без комментариев,
совет послушно рассматривал поднимаемые мной вопросы, в основном просьбы
о дополнительных ассигнованиях. Как правило, ассигнования выделялись,
хоть и не всегда в тех размерах, о каких я просил. Зачастую едва
набирался кворум, заседания редко длились более получаса. Не думаю,
чтобы большинство членов совета вообще хоть сколько-нибудь верили в
успех проекта, да они, как правило, люди просто назначенные. И мне,
по-видимому, начало казаться, что это моя личная вотчина. - Он вынул изо
рта половинку сигары, осмотрел ее задумчиво, снова взял в рот и, положив
локти на стол, сплел пальцы рук. - Но Эстергази, разумеется, прав. Это
не просто забава, и пора показать какой-то практический результат. Сам
знаю. Предпочел бы двигаться вперед медленнее, как можно медленнее. А с
другой стороны, полагаю, как и все остальные, что мы, вероятно,
достаточно осторожны. Вероятно... Предпочел бы обойтись вообще без
всякого риска, но права выбора у меня больше нет.
Тем не менее я соглашаюсь с решением. Я хочу, чтобы вы делали то,
чего от вас хотят все, конфликта здесь не предвидится. А то, чего мы
хотим все, напоминает мне, пожалуй, о нашем первом искусственном
спутнике Земли. - Данцигер по обыкновению откинулся в кресле. - Самый
первый, крошечный - сколько он весил? Несколько килограммов? И все
просили места на борту, помните? Биологи просили поместить мышей, чтобы
изучить воздействие космической радиации. Ботаники явились со своими
семенами, географы, метеорологи, да и военные желали установить
фотоаппараты. Связисты, радиоинженеры и 'бог знает кто еще - все
приходили со своими просьбами и даже требованиями, В конце концов была
создана капсула, в которой пытались дать место - или хотя бы видимость
места - каждому из претендентов.
То же самое, Сай, случилось теперь с нами. Именно поэтому совет
разрешил вам подсмотреть за вашим человеком с конвертом. Он,
по-видимому, каким-то образом связан с кусочком истории, с одним из
второстепенных советников президента Кливленда. Естественно, любопытно
было бы выяснить, что это за связь. В общем историки хотят убедиться в
том, может ли наш проект помочь им, открывает ли он новые пути
расширения исторических знаний, пути, о которых до сих пор и не
помышляли. У социологов есть свои вопросы, у психологов свои, ну а у
физиков, которых я здесь представляю, у тех миллион вопросов. Ваш
человек, связанный каким-то образом с маленьким примечанием к истории,
представляет собой такую же первую капсулу. Если вы сможете осторожно
понаблюдать за ним, изучить его и если результат окажется
обнадеживающим, тогда мы сможем постепенно перейти к более крупным,
более масштабным целям, к таким, где ощущаем серьезную нехватку знаний.
Итак, вот чего мы хотим, Сай. Мы хотим, чтобы вы, действуя с
чрезвычайной острожностыо, как мышь в углу, как муха на стене,
понаблюдали за ним. Узнайте все, что можно, - такова ваша основная
задача. Безусловно, это усилит ваше вмешательство в события прошлого, -
он помолчал, потом пожал плечами, - но постарайтесь свести его до
минимума, хорошо? Вы знаете, где живет ваш человек. Сможете вы вернуться
туда и сделать то, о чем мы вас просим?
Я кивнул было утвердительно, но, прежде чем я успел ответить,
заговорил Рюб - тихо, в высшей степени дружелюбно, но серьезно:
- Только давай в одиночку. На этот раз в одиночку. На этот раз
девочка Кейт пусть останется там, где ей надлежит быть.
Я открыл рот - и не нашелся, что сказать, и так и сидел, пока Рюб не
улыбнулся слегка.
- Ладно, не старайся объяснить. Я и без тебя догадываюсь, как все
произошло, и винить тебя, вероятно, трудно. Да ничего плохого, видимо, и
не произошло. Однако, право же, у нас достаточно хлопот и без
привлечения посторонних наблюдателей...
Я кивнул:
- Согласен. Я и сам собирался рассказать доктору Данцигеру, можешь
мне поверить. Но как ты узнал?
- Мы все знаем. В нашем хозяйстве, кроме тебя, немало других мелких и
нудных деталей. Ты у нас прима-балерина, и мы не пристаем к тебе со
всякими винтиками и гаечками. Но наблюдение за проектом ведется всеми
возможными способами, и никакие личные соображения - не оправдание.
Понял?
Это было предупреждение и, если угодно, угроза, но я заслужил ее, а
потому снес покорно:
- Понял.
Рюб улыбнулся своей широкой улыбкой, той самой, которая так
понравилась мне с самого начала. Выпрямился на стуле - тот смаху
стукнулся передними ножками в пластиковый пол - и встал.
- Ну что ж, тогда назад, в "Дакоту". Пошли, счастливчик, я тебя
подвезу.
Глава 12
На этот раз, выйдя из "Дакоты" на Семьдесят вторую улицу с саквояжем
в руке, я чувствовал в себе уверенность. Я двинулся налево, к
Сентрал-парку, лежащему по ту сторону улицы, и хотя никакой заметной
разницы не было, я твердо знал, в каком я времени. И когда через
перекресток впереди проехала повозка с сеном, запряженная парой лошадей,
меня это ничуть не удивило.
Но я кое-что вспомнил, поэтому на углу, вместо того чтобы пересечь
улицу и направиться в парк, повернул к северу. Я вспомнил незастроенное
пространство, сквозь которое смотрел с балкона несколько ночей назад,
черную пустоту между "Дакотой" и Музеем естествознания. Теперь я хотел
взглянуть на это пространство при дневном свете, и полминуты спустя,
когда оно вдруг раскрылось передо мной, я остановился, пораженный, и тут
же расхохотался.
Уж не знаю, что я ожидал увидеть, - вероятно, все что угодно, только
не это, - и, все еще посмеиваясь, я достал из саквояжа альбом для
эскизов. Я сделал грубый, но достаточно точный подробный набросок и
позже закончил его. Обитатели домишек четвертой улицы и
Сентрал-парк-уэст, этих лачуг, построенных явно собственными руками,
занимались сельским хозяйством! Я не преувеличиваю - они выращивали
овощи и держали скот, и я слышал блеянье овец, хрюканье свиней,
гоготанье гусей и одновременно грохот надземки вдали.
Наконец я направился дальше, пересек Сентрал-парк и надземкой
добрался до центра. Дом девятнадцать на Грэмерси-парк оказался давним
знакомцем. Он и сейчас стоит там, и мне случалось проходить мимо него и
мимо других солидных старых домов, окружащих квадратик маленького парка.
Насколько я могу судить, дом не изменился и поныне: простой трехэтажный
дом из бурого песчаника, с белыми крашеными оконными рамами, чисто
выскобленными каменными ступеньками и черными витыми чугунными перилами.
В углу одного из окон на первом этаже маленькая бело-голубая вывеска
сообщала: "Комнаты и пансион".
Я стоял на тротуаре, сжимая ручку саквояжа и разглядывая дом с
чувством человека, которому предстоит прыгнуть в воду с вышки куда более
высокой, чем все, на какие он дерзал подниматься до сих пор. Теперь я
собирался предпринять нечто неизмеримо большее, чем мимолетное обращение
к прохожему. Как бы осторожен и осмотрителен я ни был, теперь мне
предстояло окунуться в жизнь этого времени с головой, и я все стоял и
глядел на вывеску, бледнел и краснел от волнения и любопытства, но никак
не решался сделать первый шаг.
А надо было - в любую секунду может открыться дверь, кто-нибудь
выйдет и увидит меня торчащим здесь без дела. Я заставил себя
приблизиться, быстро взбежать по ступенькам и, пока не растерял
решимости, крутанул блестящий бронзовый набалдашник в центре двери; по
ту ее сторону резко звякнул звонок, и я услышал шаги. Теперь уж не
отвертеться - к лучшему или худшему, но я буду вовлечен в события.
Дверная ручка повернулась, дверь приоткрылась внутрь, и я поднял
глаза. На пороге, вопросительно глядя на меня, стояла девушка лет
двадцати с небольшим в сером бумажном платье и длинном зеленом фартуке;
зачесанные вверх волосы были замотаны белой тканью наподобие тюрбана, а
в руке она держала тряпку.
- Да?
Меня еще раз охватило ощущение чуда, свершившегося со мной, и я
безмолвно уставился на нее. Она начала хмуриться, готова была сказать
еще что-то, но я опередил ее:
- Я ищу комнату.
- С пансионом? Другими мы не располагаем.
- Да, да. С пансионом.
- У нас есть две свободные, - неуверенно произнесла она, будто
раздумывая, не отказать ли мне. - Одна фасадная, окнами в парк, десять
долларов в неделю. Другая окнами во двор, семь долларов двадцать пять
центов. Цены включая завтрак и ужин...
Я ответил, что хотел бы посмотреть обе, и она пропустила меня в
переднюю, выложенную черными и белыми плитками; стены были оклеены
обоями, а львиную долю площади занимала огромная вешалка со стойкой для
зонтов и вделанным посредине зеркалом во весь рост. Пока она затворяла
дверь, я в зеркале разглядел изящную шею, на которую из-под тюрбана
выбился завиток волос. Несмотря на волнение, я улыбнулся: что-то
невинное и притягательное есть в девичьей шее, если волосы зачесаны
вверх. До меня, наконец, дошло, что девушка хороша собой.
Вслед за ней я поднялся по лестнице, покрытой ковровой дорожкой. Она
подобрала платье у колен, и я увидел черные, застегнутые на пуговицы
ботинки со слегка стоптанными каблуками и толстые бумажные чулки в белую
и синюю полоску. На секунду мелькнули икры, полные и круглые, и я
оценил, несмотря на уродливые чулки и ботинки, что у нее красивые ноги.
"Она ведь давно мертва, - молнией пронеслось у меня в сознании. - Уже
много лет, как она умерла..." Я затряс головой, стараясь отогнать эту
мысль; на площадке девушка обернулась, жестом приглашая меня в комнату,
и улыбнулась - я увидел вблизи живую реальность ее лица, небольшие
морщинки, собравшиеся в уголках глаз, быстрое движение ресниц, когда она
моргнула, и вся она вблизи была такая живая и такая молодая, что
мимолетная мысль потеряла всякое значение.
Я оглядел комнату, а девушка ждала, стоя в дверях. Комната оказалась
большая, чистая, хорошо освещенная - два высоких окна смотрели в парк.
Обставлена комната была старомодно... да нет, конечно, вовсе не
старомодно. Деревянному креслу-качалке, тяжелой резной деревянной
кровати, приткнувшемуся между окон маленькому столику, накрытому зеленой
бархатной скатертью с бахромой, исполнилось не больше десяти лет отроду.
На полу лежал зеленый с розовым, местами истертый ковер с узором - то ли
исполинские розы, то ли кочаны капусты, выбирайте, что нравится. Под
одним из окон притулилась кушетка, обтянутая красным бархатом, на окнах
висели накрахмаленные, кое-где подштопанные кружевные занавески. У двери
красовалась гравюра в позолоченной рамке - пастух в домотканой рубахе
посреди овечьего стада, а обои несли на себе свирепый
коричневато-зеленый узор из мученически искривленных линий. Был еще
темного дерева комод с фарфоровыми ручками и белым мраморным верхом, а
на комоде - кувшин и большая чаша. Ванная, общая для всех жильцов,
сообщила мне девушка, находится в конце коридора.
- Мне нравится, - сказал я. - Очень нравится. Я беру эту комнату,
если можно.
- У вас есть какие-нибудь рекомендации?
- К сожалению, нет. Я только что прибыл в Нью-Йорк и не знаю здесь ни
одного человека. Кроме вас, разумеется. - Я улыбнулся, но она не
ответила на мою улыбку. Она нерешительно мялась, и я сказал:
- Правда, я беглый каторжник, профессиональный фальшивомонетчик и
убийца-любитель. Кроме того, я вою по ночам на луну. Но зато я
опрятен...
- Ну, в таком случае добро пожаловать. - Я все-таки заставил ее
улыбнуться. - Как ваше имя?
- Саймон Морли. Очень рад с вами познакомиться.
- Меня зовут Джулия Шарбонно, - сказала она сдержанно, даже несколько
свысока, но я понял, что мы уже друзья. - Дом этот принадлежит моей
тетке; вы встретите ее за ужином, который будет в шесть. - Она
повернулась, чтобы уйти, взялась за дверную ручку, но приостановилась и
снова обратилась ко мне:
- Поскольку вы приезжий, то запомните, что это газ, - она кивком
показала на круглый светильник наверху и на рожок над кроватью, - не
керосин и не свечка. Газ нужно не задувать, а выключать.
- Хорошо, я запомню.
Она кивнула, оглядела комнату последний раз и, не найдя, что еще
сказать собралась выйти.
- Мисс Шарбонно! - окликнул я, и она оглянулась; я тоже не знал, что
сказать, но в конце концов нашелся:
- Извините меня за невежество. Я в Нью-Йорке впервые в жизни,
незнаком со здешними обычаями...
- Полагаю, что они не слишком отличются от обычаев других мест. - Она
опять улыбнулась, на этот раз с легкой иронией. - Да по вас и не
скажешь, что вы надолго останетесь зеленым...
Она вышла, прикрыв за собой дверь. Я выглянул из окна на
Грэмерси-парк, на покрытые снегом скамейки, кусты, газоны. Я не мог
припомнить, давно ли я видел этот парк в последний раз и изменился ли он
- вроде бы нет. С тротуара и алеек снег счистили, смели в сугробы к
бровке мостовой. Снег почернел от копоти: город был грязный, как и в
наши дни, и особенно грязный зимой, когда десятки тысяч дровяных и
угольных печей и каминов изрыгали в воздух сажу и пепел. Но по крайней
мере все это было нерадиоактивно.
Не знаю почему, но впечатлений для меня оказалось слишком много; я
отошел от окна и прилег на длинную односпальную кровать, свесив ноги,
чтобы не выпачкать скромное белое покрывало. Закрыл глаза - и меня
обуяла внезапная тоска по родному дому, прямо-таки как брошенного
ребенка. Мне пришло в голову, что ведь я в буквальном смысле слова не
знаю ни одного человека на белом свете - все те и все то, что я знаю,
сейчас неизмеримо далеки от меня.
Я проспал с час, пожалуй, немного меньше. Разбудили меня голоса, стук
дверей, шаги в коридоре. В комнате было уже темно, но узкие
прямоугольники окон слегка светились - на улице выпал свежий снег.
Вполне сознавая, где я нахожусь, я спустил ноги на пол, подошел к
комоду, налил из кувшина в чашу воды и умылся. Потом надел чистую
рубашку, повязал галстук, причесался и решительно направился к двери в
коридор, навстречу этому дому и населяющим его людям.
По коридору из ванной шел худощавый молодой человек, в руках он нес
неглубокий тазик с водой. У него были темные волосы и усы с опущенными
книзу концами. Едва завидев меня, он остановился, широко осклабившись.
- Вы и есть новый постоялец? Извините, не могу подать вам руки, -
подбородком он указал на тазик, - однако разрешите представиться. Меня
зовут Феликс Грир. Сегодня день моего рождения, мне сегодня двадцать
один год.
Я поздравил его, назвал свое имя, и он тут же настоял, чтобы я зашел
к нему в комнату взглянуть на новую фотографическую камеру, кото
...Закладка в соц.сетях
