Жанр: Научная фантастика
Меж двух времен
...ее в то лето: это плита на могиле Эндрю. Когда-нибудь
мне хотелось бы съездить туда, взглянуть на нее...
Судя по снимку, плита возвышалась над землей не более чем на полметра
- она была заметно ниже соседних плит и к тому же перекосилась влево.
Могила у подножия плиты заросла редкой травкой, тут и там торчали
облетевшие одуванчики. И вдруг я не без удивления увидел, что значки,
выбитые на камне, вовсе не буквы: на ней не было вообще никакой надписи,
только непонятный узор. Я поднес снимок ближе к глазам, наклонил к
лампе, стоявшей у изголовья, - узор представлял собой составленную из
многих точек девятиугольную звезду, вписанную в окружность.
Я смотрел на снимок, вероятно, целую вечность - минуту, не меньше. Он
захватывал своей абсолютной достоверностью: где-то там, через всю страну
на окраине маленького городка в Монтане и по сей день, видимо, лежит
этот странный камень, испятнанный и выщербленный жарой и холодом, сменой
дождей и засух многих и многих лет. Наконец я поднял взгляд на Кейт:
- Жена поставила эту штуку ему на могилу? Кейт кивнула.
- Это-то и не давало Айре покоя.
Она опять пошарила в папке и вытащила длинный небесно-голубой
прямоугольник - конверт.
- Эндрю Кармоди застрелился. Однажды летом. Сидя у себя в маленьком
дощатом домике. И вот это он оставил на столе...
Я взял конверт. На нем была зеленая трехцентовая марка с профилем
Вашингтона - я такой никогда не встречал - и круглый почтовый штемпель:
"Нью-Йорк, штат Н. - Й., Гл. почтамт, 23 янв. 1882, 6.00 веч." Ниже,
черными чернилами, шел адрес: "Эндрю У. Кармоди, эсквайру. Пятая авеню,
589". Нижний правый угол конверта слегка обгорел, будто его подожгли, а
потом почти сразу же погасили. Я перевернул конверт: обратного адреса не
было.
- Загляни внутрь, - сказала Кейт.
Внутри лежал листок белой бумаги, сложенный пополам и с одной стороны
слегка обугленный - видно, он находился в конверте, когда тот поднесли к
огню. В верхней части листка черными чернилами было написано тем же
аккуратным почерком, что и на конверте: "Если вам интересно обсудить
некоторые вопросы относительно каррарского мрамора для здания городского
суда, соблаговолите прийти в парк ратуши в четверг в половине первого".
Ниже линии сгиба синими крупными полуразборчивыми буквами, с четырьмя
кляксами, было нацарапано: "Поистине невероятно, чтобы отправка сего
могла иметь следствием гибель (здесь как будто не хватало одного-двух
слов в конце строки, где бумага обгорела) мира в пламени пожара. Но это
так, и вина безраздельно (еще одно обгоревшее слово) на мне, и от нее не
уйти и не отречься. И вот, не в силах больше взирать на вещественную эту
память о том событии, я прекращаю свою жизнь, которой следовало бы
прекратиться тогда".
Губы мои вздрогнули, я едва не усмехнулся: уж очень все это казалось
неправдоподобно. Я глядел на обгоревший листок - и не мог представить
себе, что человек способен сочинить такую напыщенную, многословную
записку, а потом приставить к груди пистолет и застрелиться. И все же
факт оставался фактом: каков бы ни был стиль послания, передо мной - я
взглянул на него еще раз, и уже без усмешки - был крик отчаяния, суть
последних минут человеческой жизни. Я вложил записку в конверт и
посмотрел на Кейт.
- Гибель мира? - переспросил я, но она лишь качнула головой.
- Никто не знает, что он хотел сказать. За исключением, быть может,
матери Айры. Она вбежала в комнату - я так живо представляю себе это,
Сай, представляю вопреки собственной воле, мне эта сцена не по душе, -
звук выстрела еще отдавался в ушах, в комнате стоял запах пороха, тело
мужа неуклюже навалилось на стол; она схватила конверт, подожгла, потом
погасила пламя и решила сохранить письмо. Врача она не вызвала. На
дознании после похорон она заявила, что Эндрю выстрелил себе в сердце и
что было яснее ясного - он мертв. Тут же, не откладывая, она сама обмыла
и одела труп и не позволила ни гробовщикам, ни кому бы то ни было даже
зайти в дом, пока не подготовила тело для похорон.
В масштабах городка это был крупный скандал, и Айру в детстве
неоднократно им попрекали. Но мать Айры ничто не смутило. На дознании,
глядя следователю прямо в лицо, она заявила, что о смысле предсмертной
записки не имеет ни малейшего представления, а ее поступки после смерти
мужа - ее личное дело и никого не касаются. Десять дней спустя она
поставила на могиле плиту, так никогда никому ничего и не объяснив.
История эта преследовала Айру всю жизнь. Он задавал себе один и тот
же вопрос: почему, в чем дело? А теперь тот же вопрос задаю себе я.
И я задавал себе тот же вопрос. Мы о многом переговорили тогда. Я
рассказывал Кейт о своей жизни, главным образом о первом своем браке и
разводе и о том, что мне тут с течением времени стало ясно, а что
неясно, - тема, которой я раньше всячески избегал. Но даже рассказывая о
сокровенном - а слушательница мне попалась внимательная и
заинтересованная, - я невольно возвращался мыслями к Эндрю Кармоди и
спрашивал себя: почему, в чем же там было дело?
Пожалуй, самое сильное чувство, движущее родом человеческим, сильнее
чувства голода и чувства любви, - это любопытство, неодолимое желание
узнавать. Оно может стать, и нередко становится, целью всей жизни; из-за
него, случается, прищемляют себе не только носы - стремление
удовлетворить свое любопытство может вырасти в самую важную, самую
волнующую из всех эмоций. И вот утром в пятницу я сидел в кабинете
доктора Данцигера, с нетерпением ожидая, что же он скажет. Он меня
выслушал. Рассмотрел снимок, голубой конверт и записку, которые я
одолжил у Кейт. И долго сидел, молча глядя на меня из-за стола. Одет он
был сегодня в темно-синий двубортный костюм и белую рубашку с
галстуком-бабочкой; я пришел в своем вчерашнем сером костюме. Выдержав
паузу, он снова взял записку и прочитал вслух; "Поистине невероятно,
чтобы отправка сего могла иметь следствием гибель... мира в пламени
пожара. Но это так..."
- И вы хотели бы, - он неожиданно усмехнулся, - стать свидетелем
"отправки сего", не так ли? Ну что ж, не осуждаю. Я бы на вашем месте,
наверно, тоже захотел. Только, Сай, зачем вам это? Что вы надеетесь
выяснить? Самое большее - вам станет известен еще один обрывочек тайны,
и он будет преследовать вас всю жизнь, а вы ничего не сможете
предпринять. Надеюсь, вы понимаете, - он перегнулся ко мне через стол, -
что ни о каком даже самом пустячном вмешательстве в события прошлого не
может быть и речи? Изменить прошлое значило бы изменить вытекающее из
прошлого будущее. Последствия такого вмешательства совершенно невозможно
себе представить, и связанный с ним риск ничем нельзя оправдать.
- Ну, разумеется! Я все прекрасно понимаю. Просто хочу посмотреть,
кто отправил это письмо. Знаю, что это немного даст. Может, и вовсе
ничего... Но... как вам объяснить...
- Не надо мне объяснять. Я вас понимаю. И тем не менее...
- Если опыт удастся, я так или иначе буду наблюдать что-то.
Так почему бы не это?
- В принципе, конечно, возражений нет. Я боялся, что вы именно так и
поставите вопрос. Ну, ладно, Сай. Вчера после вашего ухода я позвонил
членам совета. Все равно у нас на днях было намечено очередное
заседание, и я попросил перенести его на сегодня. Правда, вчера я еще не
знал, что у вас на уме, но предположил, что, быть может, решение
придется принимать всем вместе. Вы понимаете, что я не всегда волен
действовать самостоятельно. Я доложу совету. Но уверен - они вам тоже
откажут.
Некоторое время спустя Данцигер представил меня членам совета.
Заседание проходило в довольно просторном конференц-зале наподобие тех,
какие бывают в рекламных агентствах: передвижная классная доска, на
стенах из прессованных панелей - изрядное количество крупных фотографий
и набросков, в основном декорации или проекты декораций для "Большой
арены", и длинный стол, за которым расположились мужчины в пиджаках и
без пиджаков. Данцигер повел меня вокруг стола, представляя всем
собравшимся по очереди. Некоторых я уже знал: в числе членов совета
оказался Рюб - он улыбнулся и подмигнул мне, - а также один инженер, с
которым Рюб познакомил меня вчера в коридоре. Были там также профессор
истории из Колумбийского университета, на удивление молодой человек с
интеллигентным лицом; лысый кругленький метеоролог из Калифорнийского
технологического института; профессор биологии из Чикагского
университета, в самом деле похожий на профессора; профессор истории из
Принстона, похожий на комика с афиши варьете; армейский полковник в
штатском - подтянутый, с проницательными глазами человек по фамилии
Эстергази; угрюмого вида сенатор и еще несколько человек. Компания
подобралась, я полагаю, довольно высокая, но по тому, как они смотрели
на меня, как жали мне руку, я вдруг сообразил, что явился сюда не
просителем, а почетным гостем. До меня, можно сказать дошло, что именно
ради меня да еще пяти-шести таких же, как я, собралось это заседание и
собираются другие ему подобные, дошло, что именно мы составляем соль
всего проекта. По дороге в кафетерий я осознал, так сказать, свою
значительность, потом сел за столик с чашкой кофе к принялся ждать
Данцигера.
Он пришел минут через двадцать с довольной и слегка удивленной миной,
сел со мной рядом и сообщил, что совет удовлетворил мою просьбу.
Оказывается, за меня вступились Рюб, профессор из Принстона и Эстергази.
Они заявили, что вреда от моей затеи не будет, а польза - не
исключается, и решение было вынесено благоприятное.
- Знаете, - с улыбкой сказал Данцигер, - вы вводите меня в искушение.
В 1882 году моей матери исполнилось шестнадцать лет. В день ее рождения
- 6 февраля - родители и старшая сестра повели ее в театр Уоллака
<Уоллак, Джеймс Уильям (1795-1864) - знаменитый американский актер и
режиссер, основавший в 1861 году собственный театр.>, и именно там она
познакомилась с моим отцом. Историю эту любили рассказывать у нас в
семье. Отец был жизнерадостный светский молодой человек. Перед
спектаклем он увидел тетушку Мэри, известную в те времена особу,
промышлявшую торговлей яблоками у театральных подъездов, - и, сам не
ведая почему, вдруг дал ей золотую пятидолларовую монету на счастье. В
ответ она сказала, что сегодняшний вечер будет для него поистине
счастливым; он вошел в фойе и обратил внимание на девушку в зеленом
бархатном платье. Людей, с которыми разговаривала она и ее родители, он
знал и подошел к ним, его представили, а через несколько лет они
поженились. Так что сами понимаете, на что вы меня натолкнули...
Я кивнул, а Данцигер откинулся в кресле.
- Часто, очень часто я теряю веру в этот проект. Все начинает
казаться бессмысленным, невозможным. Но если вдруг удастся, Сай, если вы
действительно попадете в Нью-Йорк той поры и, стоя незаметно где-нибудь
в уголке фойе, увидите их встречу... Раз уж есть одна личная причина,
почему бы не появиться и второй? Я был бы очень вам признателен, если бы
вы набросали для меня их портреты, какими они были тогда.
Я сидел, согласно кивая, внимая его словам, а сам чувствовал, что с
той радостной минуты, когда Данцигер сообщил мне о согласии совета, мое
возбуждение вдруг пошло на спад и вера в проект этого странного старика
начала убывать, будто из меня выдернули какую-то пробку. Чувство это
приходило и уходило вновь и вновь, так что к понедельнику я уже почти
привык к нему.
Глава 6
В воскресенье я побрился в последний раз. Утром в понедельник в
аудитории, куда Данцигер просил меня явиться, меня встретили десять
манекенов, выстроившихся у стенки и накрытых бумагой. Я прошелся вдоль
этой шеренги, борясь с желанием приподнять бумагу и посмотреть, что же
там такое. Но не успел я набраться духу и решиться, как в комнату вбежал
худенький человечек лет, как мне показалось, двадцати шести и
представился Мартином Лестфогелем, моим инструктором. Мы обменялись
рукопожатием и не медля решили, что будем обращаться друг к другу просто
по имени. Я присел на стул-парту и наблюдал, как он, стоя за кафедрой,
шарит в своем потрепанном портфеле; кожанные ремешки давно перекрутились
от старости, а пониже замка виднелись остатки истертой наклейки, на
которой некогда значилось: "Колумбийский ун-т".
"Ну и уродец", - подумал я. Подбородок у него был слишком мал, чтобы
уравновесить большой, острый и очень длинный нос; волосы тоже были
длинные - не стрижены недели три, а не чесаны, наверно, все четыре. Но
когда он поднял глаза, они оказались дружелюбными, живыми и умными,
позже я узнал, что у него очаровательная жена, считающая его гением, и
что лет ему ни много ни мало - сорок один.
- Ладно, - сказал Мартин, найдя искомое, а именно стопку карточек с
записями; он любовно провел большим пальцем по ребру карточек и положил
их аккуратным рядком на углу стола. - Я ведь никакой не преподаватель,
так что говорите сразу, если что непонятно или неясно. Я исследователь,
один из немногих счастливчиков, которые зарабатывают себе на жизнь тем,
что им действительно нравится. Мне нравятся исторические розыски.
Спросите меня, как освещались улицы в Париже четырнадцатого века, если
они освещались вообще, или из чего делались мужские парики в
восемнадцатом, или как заворачивали топленое сало в мясной лавке в Новой
Англии в 1926 году - и я буду рыться в мусоре прошлого, чтобы выискать
для вас ответ.
- Последние два-три дня, - продолжал он, - я ковырялся в
восьмидесятых годах прошлого века и буду ковыряться еще. Период очень
заброшенный, и непонятно почему - тогда происходило немало интересных
событий. Но меня приставили к вам не только с целью напичкать вас
фактами относительно того времени. Ведь и сегодня, в двадцатом веке, вы
прекрасно обходитесь без знания многих относящихся к нему фактов. -
Мартин вышел из-за кафедры, подошел к крайнему манекену и взялся за
прикрывавшую его бумагу. - Потому я и не считаю, что вам надо знать все
о восьмидесятых годах. А вот что вам надо - так это почувствовать их.
Он сдернул с манекена бумажное покрывало. Под покрывалом оказалось
старое обвисшее платье из какой-то тяжелой темной материи, и я поднялся
на ноги, чтобы осмотреть его. Оно безжизненно свисало с манекена, кайма
подола касалась пола, длинные широкие рукава беспомощно болтались по
сторонам. Ворот был высокий, а по груди и обшлагам шел сложный гарусный
узор.
- Мы одолжили это в Смитсониевском институте специально для вас, -
сказал Мартин. - Доставили самолетом. Платье сшито в начале
восьмидесятых годов и сношено тогда же. Люди приходят в музей
Смитсониевского института, рассматривают подобные экспонаты и делают
вывод, что вот так и одевались их бабушки.
- Он затряс головой. - Да ничего похожего! Зарубите себе на носу, что
ничего похожего! Обратите внимание на цвет - если это можно назвать
цветом. Старые краски были нестойкими, Сай!
- Он произнес это с таким пылом, будто я спорил с ним. -
Десятилетиями эта штука выцветала, тускнела, пока никакого цвета не
осталось совсем! А материал! Весь сморщился, в одних местах сел, в
других вытянулся, нитки и те истлели. Даже гарус успел стать черным. -
Мартин постучал пальцами мне по плечу. - Вот что вам надо понять, более
того - почувствовать: женщины восьмидесятых годов были не привидениями,
а живыми женщинами, которые ни за что не надели бы этот мешок! - Он
ткнул большим пальцем в ветхое платье. - Женщина, которой это
принадлежало, что же она носила на самом деле? А вот что! Вот что она
себе сшила на званый вечер!..
Мартин рывком стащил покрывало со следующего манекена, и я увидел -
нет, не платье, а роскошный наряд из темно-малинового бархата с мягким
неизношенным ворсом, ниспадающий спереди и сзади великолепными тяжелыми
складками. Гарусная отделка искрилась, сверкала красными блестками,
переливалась, словно платье двигалось. Зрелище было захватывающее - с
потолка шел ровный свет, и одеяние горело, как драгоценный камень.
Мартин пытливо поглядел на меня, потом взмахнул рукой, указывая на
новое платье, и спросил:
- Можете вы представить себе женщину, нет, девушку - живую, из плоти
и крови, - надевшую это платье и ставшую в нем совершенно неотразимой?
И я воскликнул:
- Черт возьми, да! Я представляю ее себе танцующей...
В течение целой недели - я то и дело ощупывал свою отрастающую бороду
- мы осматривали бесконечные коллекции мужских и женских платьев,
головных уборов, а также всякие сумочки, муфты, перчатки - оригинал и
следом копию, оригинал и копию. Однажды утром я держал в руках женскую
туфлю из ломкой, растрескавшейся серо-черной кожи. Носок и опояска по
верху туфли безобразно выцвели, перламутровые пуговки выщербились - не
обувь, а какая-то допотопная диковина. Но Мартин тут же подал мне
дубликат из свежей мягкой кожи, с новенькими пуговками из блестящего
перламутра, с ярко-алым носком и такой же опояской по верху. Мартину
нельзя было отказать в воображении: туфля была новая, да не совсем. Кожа
пахла как новая, но подошва была слегка поцарапана, каблук по краям
чуточку сбит, а на подъеме наметилась легкая складка.
- Вся беда с вещами, которые приходят к нам из прошлого, - сказал
Мартин, улыбаясь, - состоит в том, что они одряхлели. Они - реликвии, и
только. Они могут, конечно, рассказать нам кое-что о прошлом, но, как
правило, не возникает и намека на ощущение, что ими действительно
когда-то пользовался живой человек. - Он кивком показал на туфлю,
которую я держал в руках. - А вот эта могла бы принадлежать живой
хозяйке, хоть нам и пришлось воссоздавать каждый шов...
Я тоже кивнул: нетрудно было представить себе девушку, сидящую на
краю кровати: вот она надевает эту туфлю, застегивает ее и любуется ею,
поворачивая ногу туда-сюда, чтобы заставить блестящую кожу играть на
свету.
В течение нескольких дней мы с Мартином листали книги с пожелтевшими
страницами и заплесневелыми обложками. Уголки страниц рассыпались под
пальцами - только призраки могли бы читать такие книги. Затем Мартин
извлек из ящика точные копии тех же книг, но в ярких новых красных,
голубых, зеленых обложках с названиями, тисненными золотом, со свежими
белыми страницами, еще пахнущими типографской краской. Ясно было, что
эти книги никто еще не читал - пока не читал. И где-то в глубине моего
сознания восьмидесятые годы начали мало-помалу оживать.
Однажды в обеденный перерыв мы с Мартином встретили в кафетерии Рюба,
и он подсел к нам за столик. Потом, весь остаток дня, он водил меня по
кабинетам: мы заходили в столярную и слесарную, портняжную и сапожную
мастерские, в библиотеку, в конференц-зал, в диспетчерскую "Большой
арены", в крошечный кинозал и во все другие помещения, где работали
люди, и Рюб знакомил меня со всеми подряд.
Я познакомился с Питером Марплом, молодым художником - раньше он был
декоратором в одном из нью-йоркских театров, и совсем неплохим
декоратором: как выяснилось, я видел даже несколько спектаклей,
оформленных по его эскизам. Я познакомился с Лэрри Макдермоттом, главным
фотографом проекта, который раньше подрабатывал в том же рекламном
агентстве, что и я. Познакомился с техниками, стенографистками,
инженерами и бухгалтером. Познакомился с доцентом-историком, прибывшим
из Калифорнийского университета, и несколькими людьми, должностные
функции которых остались мне неизвестными; про одного из них Рюб сказал:
"Наш главный спец по взяткам", на что тот ответил просто усмешкой.
Познакомился я и со всеми своими коллегами - кандидатами в
путешественники по времени, кроме двух, уже занятых на "Большой арене":
Джона Макнотона, обитателя домика в Вермонте, и Джорджа Уинга, индейца
племени кроу, бывшего армейского старшины, ныне проживающего в одном из
виденных мной вигвамов. Среди кандидатов был тот, кого я наблюдал на
занятиях по старофранцузскому языку; у нас оказался даже общий знакомый,
имени которого ни он, ни я так и не смогли припомнить. Была еще мисс
Эйлин Джоргенсен, худенькая нервная молодая учительница из Линкольна,
штат Небраска, которая только что приступила к изучению Сан-Франциско
начала века в аудитории, соседней с моей. И была интересная девушка,
танцевавшая чарльстон, и мужчина, тренировавшийся в штыковом бою.
В коридоре по дороге к лифту Рюб заметил:
- Маху мы дали с этой парой. Началось с того, что они стали вместе
пить кофе, потом вместе обедать, потом встречаться вне работы. Ну, а
теперь, понятно, интересуются только друг другом. Они скоро поженятся;
это, конечно, славно, но у нас ведь не брачная контора. Маловероятно
теперь, чтобы они успешно справились со своими заданиями. Так что мы
поневоле вынуждены запереть каждого в своем стойле, и правило стало
такое; с другими кандидатами только здороваться и никаких приятельских
отношений, понятно?
- Ну, раз уж я упустил эту королеву чарльстона, так и быть...
Как-то утром я провел час в кабинете доктора Россофа - от обучал меня
самогипнозу. Оказалось, что это на удивление просто, во всяком случае
методика была нехитрой. Россоф усадил меня в свое большое, обтянутое
зеленой кожей кресло и посоветовал расположиться поудобнее.
- Закройте глаза, если хотите, хоть это и не обязательно. Я закрыл
глаза. - Теперь молча повторяйте про себя, что вам становится все лучше
и легче, что вы все больше расслабляетесь и душой и телом. И пусть оно
так и случится. Затем скажите себе, что вы медленно, постепенно впадаете
в транс. Легкий транс - вы бодрствуете и понимаете, что происходит. И
пусть вас не смущает само слово "транс" - это всего лишь удобный термин.
А потом устройте проверку: внушите себе, что вы временно не можете
поднять руку, и если вы действительно не сможете ее поднять, значит, вы
в трансе. Сделайте любое другое гипнотическое самовнушение. Например,
если болит голова, скажите себе, что досчитаете до пяти - и боль
пройдет. Или сотрите какие-либо мысли, эмоции, воспоминания, и пусть они
затем вернутся постгипнотическим внушением. Договорились? Это, между
прочим, удивительное оружие.
Я кивнул, и Россоф вышел, оставив меня наедине с собой. Я сделал все,
как он велел, и почувствовал себя на редкость хорошо и удобно. Затем я
внушил себе, что постепенно впадаю в легкий транс, и мне казалось - я
ощущаю, как транс завладевает мной. Сидя совершенно неподвижно, почти в
полусне, я уверял себя, что не могу поднять руку, что бессилен двинуть
ею. И наконец, уставившись на собственный локоть, попытался ее поднять -
рука подскочила так резко, что чуть не выбила мне глаз.
Я предпринял еще одну попытку - не торопясь, прочувствовав, как
расслабляется каждая мышца. И единственной частью моего тела, не
ведавшей, что я впал в состояние гипноза, оставалась моя рука. Каждый
раз она подскакивала, словно старательная, но глупая собака, которая
никак не может взять в толк, чего от нее хотят. Вернулся Россоф,
выслушал меня и предложил попрактиковаться дома, когда я в самом деле
устану и мне захочется спать.
И было еще одно утро, когда Мартин Лестфогель повесил на классную
доску экран, а сзади на стенде уже стоял проектор для диапозитивов.
Мартин сел рядом со мной, зажав в кулаке панельку дистанционного
управления. Щелкнул клавишей - в проекторе зашумел вентилятор, а на
экране возник белый квадрат с чуть размытыми краями. Еще щелчок - и
квадрат превратился в резкий черно-белый рисунок, в старую гравюру на
дереве. Гравюра изображала городскую сценку, по-видимому восьмидесятых
годов: оживленная улица, заполненная каретами, телегами, пешеходами.
Исполнение было неплохое, графикой художник владел просто хорошо, но к
такой манере не прибегали уже более полувека.
- Сделана скорее всего с фотографии, - сказал Мартин приглушенным
голосом; не отдавая себе в том отчета, он заговорил тихо, как обычно
говорят в темноте. - До изобретения растров многие гравюры для
иллюстраций делались прямо по фотографиям. Если я угадал, то перед вами
абсолютно достоверное воспроизведение реальной действительности.
Теперь я попал в свою стихию - и откликнулся:
- Сегодня мы так действительность не передаем. Картинка эта
напоминает мне японское искусство: плоская перспектива, и у всех без
исключения раскосые глаза. Для нас рисунок не реалистичен, однако для
зрителей того времени...
- Точно. Можете продолжить лекцию сами и лишить меня куска хлеба. А
ведь мне семью содержать надо. Ну, ладно. Мы дали копию этой гравюры и
кучу других Сиднею Эркхарту. Вы его знаете?
- Видел его работы: уличные сценки, городские пейзажи. В основном
акварель. Вполне приличный художник.
- Он умеет показать душу города. Как вы думаете, здесь это удалось?
Мартин нажал клавишу на своей панельке, и на экране появился Сидней
Эркхарт, какого я с удовольствием приобрел бы для себя. Та же сценка,
которую мы только что видели, та же во всех деталях. Но уже не гравюра,
а рисунок, к тому же в цвете: контуры, намеченные пером, залиты цветной
тушью разных оттенков. Сценка та же, но выполненная в манере
импрессионисто
...Закладка в соц.сетях
