Жанр: Научная фантастика
Меж двух времен
... пролеткой, ожидавшей седоков.
Открыв дверцу, я помог своей спутнице вскарабкаться внутрь. Когда я
сел с нею рядом, голова у нее была откинута, веки смежены. Над нами
что-то зашумело - я посмотрел вверх и увидел, как в крыше сдвинулась
маленькая панель, образовалось квадратное окошечко и в нем появился
глаз, половина второго глаза, покрасневший от холода нос и часть больших
обвислых усов.
- К главному почтамту, - сказал я, вынул часы, нажал кнопку и,
откинув крышку, бросил взгляд на циферблат. Было почти пять. - За
полчаса довезете?
- Почем я знаю, - ответил извозчик с отвращением, цокнул языком и
дернул поводья. Мы выбрались на середину улицы. - Движение нынче что ни
день, то хуже, никогда теперь ничего не знаешь. Попробуем - может, еще
проскочим вниз по Пятой до Вашингтон-сквер. А там свернем к Бродвею и
минуем эту чертову надземку - извините, мадам, за грубость...
Я тоже откинул голову на подушки и закрыл глаза. Я уже насмотрелся
вдосталь, места для новых впечатлений почти не осталось. Но когда панель
в крыше задвинулась, я не сдержал улыбки: все-таки Нью-Йорк во все
времена останется Нью-Йорком.
Глава 10
Цок-цок, цок-цок... Медленно, ритмично били копыта по плотно
утрамбованному снегу, чуть громче и звонче - по булыжнику, и цокот их
действовал успокаивающе, как и мерное, с легкими толчками, покачивание
пролетки на рессорах. Я начал приходить в себя, кое-как совладав с
избытком впечатлений, и время от времени даже открывал глаза.
Затем я услышал в отдалении исступленный звон колокола, он нарастал с
каждым ударом, а когда мы пересекали Тридцать третью улицу, достиг
прямо-таки сумасшедшей силы. Кейт судорожно выпрямилась, а я повернулся
и увидел, как прямо на нас несется упряжка огромных белых скакунов с
развевающимися гривами; оглушительно стуча подковами, они везли красную
с бронзой пожарную машину, кучер изо всех сил хлестал кнутом, и за
повозкой осталась плоская лента белого дыма, как за кораблем. Наш
извозчик стеганул своего коня и дернул поводья, чтобы убраться
подобру-поздорову с дороги. Пожарная машина промчалась через пятую
авеню, сверкая красными с позолотой спицами, и все кучера и ездовые
натягивали вожжи, уступая дорогу. Через четыре-пять кварталов мы опять
услышали тот же звук, теперь уже с другой стороны, и я сообразил, что
Нью-Йорк 1882 года, город деревянных балок, перекрытий и стен,
освещается и отапливается открытым огнем.
Движение становилось все гуще и гуще. И вдруг мы с Кейт резко
столкнулись, пролетка притормозила и юзом пошла к тротуару. Дернулась,
проехала еще чуток, я услышал яростную ругань извозчика, опустил окно и
высунул голову; шум на улице стоял невообразимый.
Мы были у перекрестка Пятой авеню с Бродвеем, и экипажи со стороны
Бродвея вливались в наш поток, что еще представлялось возможным, или
пытались пересечь его, что выглядело просто невозможным. Каждый экипаж,
за редким исключением, имел по четыре колеса, на каждом колесе имелись
железные ободья, грохочущие и скрежещущие по булыжной мостовой, и у
каждой лошади - четыре подкованных, грохочущих копыта, а об управлении
движением никто и не помышлял. Стучали, сталкиваясь друг с другом,
колеса, стонало дерево, трещали цепи, скрипела кожа, кнуты щелкали о
лощадиные бока, люди кричали и ругались, и вообще ни одна из улиц, какие
случалось мне видеть в двадцатом веке, не была и в половину так шумна,
как эти.
Наконец мы пробились через перекресток, и подковы мерно зацокали
дальше по Пятой авеню.
- Надо бы светофоры поставить, - крикнул я извозчику.
- Чего, чего?
- Поставить сигнальные огоньки, чтобы регулировать движение, - сказал
я, но он, естественно, смерил меня недоуменным взглядом и притворил
окошечко в крыше.
Главный почтамт занимал треугольный участок напротив сада ратуши,
там, где в Бродвей вливается улица Парк-роу. Пока мы с Кейт шли до
центрального подъезда, нас разбирал смех: здание было такое нелепое,
сплошные окна да декоративные колонны, поднимающиеся на все пять этажей
до самой крыши, а на крыше разместились башенки, обшитые кровельной
дранкой, чугунные перила, пузатый купол и еще флагшток, на котором реял
длинный остроконечный штандарт с надписью "Почта".
Внутри здания оказались кафельный пол, медные плевательницы, темное
дерево, матовые стекла и газовый свет. Мы обнаружили исполинскую панель
с вычурными прорезями для писем, и подле каждой прорези таблички:
"Центр", "Бруклин", "Стейтен-Айленд", "Пригородный район" <Современный
Нью-Йорк делится на пять основных районов: Манхэттен, Бронкс, Бруклин,
Куинз, Стейтен-Айленд.>; особые прорези предназначались для писем,
адресованных в каждый штат и каждую территорию, а также в Канаду,
Ньюфаундленд, Мексику, Южную Америку, Европу, Азию, Африку и Океанию.
Позади этой исполинской панели скрывалась еще стена с тысячами личных
пронумерованных почтовых ящиков. Было уже больше половины шестого; мы с
Кейт заняли позиции по обе стороны панели и стали ждать.
В течение ближайших пятнадцати минут человек пятьдесят, в основном
мужчины, подходили к панели и бросали письма, и надо было видеть
выражение удивления и отвращения, застывшее на лице Кейт. Ибо чуть ли не
каждый, не прерывая шага, издали сплевывал густую слюну, коричневую от
жевательного табака, и старался на ходу попасть в какую-нибудь из
десятков больших плевательниц, расставленных по залу. Некоторые были
снайперами, поражали цель точно и звучно и проходили дальше, донельзя
довольные собой. Другие промахивались сантиметров на тридцать и более,
и, как только глаза привыкли к тусклому освещению, мы увидели, что
кафель сплошь заплеван; Кейт нагнулась и, прихватив юбку пальцами,
брезгливо приподняла подол.
Минута шла за минутой, а мы все ждали; людской поток втекал в зал и
вытекал из него, беспрерывно поскрипывали и хлопали на петлях створки
прорезей для писем. Я был уверен, что Кейт, как и я, мысленно держит в
руках голубой конверт с обожженным углом и последними словами
самоубийцы. Предстояло ли нам сейчас увидеть его снова? Может статься, и
нет: отправитель с равным успехом мог опустить его в один из наружных
ящиков. Не успел я додумать мысль до конца, как во мне созрело
убеждение, что именно так оно и было и что мы никогда уже не увидим
"отправку сего" - письма, которому надлежит "иметь следствием гибель...
мира".
Но тут он появился, ровно без десяти шесть по стенным часам он
протиснулся через тяжелые двери зала. Вот он приблизился - быстрой,
целеустремленной походкой, типичный Джон Булль с черной бородой и
выпирающим животом, и во мне вдруг вспыхнуло такое волнение, что на
какую-то долю секунды я буквально ослеп. Он шел по необъятному
кафельному полу и, казалось, заполнял его собою целиком, шел прямо на
нас, сжимая в волосатой правой руке тонкий, длинный голубой конверт.
Низкая плоская шляпа самодовольно сидела на самой макушке, полы
расстегнутого пальто разметались от быстрой ходьбы, и из-под пальто
рельефно и воинственно выпячивался живот. Голова его была запрокинута,
так что жесткая борода торчала прямо вперед, словно он бросал вызов
всему миру; в углу рта, приподняв губу, висела сигара, и создавалось
впечатление, будто он огрызается.
Это был внушительный, запоминающийся человек, он не замечал меня, да
и никого вокруг; злые карие глазки его смотрели прямо перед собой, он
был поглощен своими заботами, своими помыслами, важностью того, что
вознамерился совершить. И наконец, мы пережили миг, ради которого
явились сюда из другого времени.
Он поднес длинный голубой конверт к медной прорези с табличкой
"Центр", и на мгновение я увидел знакомую лицевую сторону. Увидел
странную, немного вкось наклеенную зеленую марку - вспомнил ее со
штампом гашения и увидел наяву неправдоподобно чистой; увидел выведенный
с характерным наклоном адрес: "Эндрю У. Кармоди, эсквайру. Пятая авеню,
589" - вспомнил старые, выцветшие чернила и увидел наяву свежие, черные.
Край конверта, необгорелый и запечатанный, протолкнул медную створку
прорези внутрь, рука разжалась, блеснул бриллиантовый перстень. И
голубой конверт исчез, чтобы начать свой таинственный путь в будущее,
лишь слегка покачивалась в прорези медная заслонка.
А человек тем временем повернулся на каблуках и удалялся быстрыми
шагами, и... собственно, мы увидели все, что хотели, - но не могли же мы
позволить ему просто уйти и навсегда исчезнуть в ночи. Не сговариваясь,
Кейт и я последовали за ним.
Мы протиснулись в дверь - на улице уже стемнело. Человек, за которым
мы следовали, повернул к северу, туда, откуда мы недавно пришли. За
краем тротуара почти в полной темноте лежал Бродвей, все еще шумный,
хотя движение значительно спало. Теперь на мостовой видны были лишь
какие-то неясные очертания да разрозненные движущиеся тени. Иногда в
свете фонарика, качающегося на оси фургона, мелькали веера забрызганных
грязью спиц, но сама повозка, кучер и упряжка тонули во мраке; или же
блестела серебристая дверная ручка и трясущийся полированный кузов
кареты, освещенные боковым фонарем, - опять-таки больше ничего. И по ту
сторону улицы в окнах и подъездах нигде не было света, виднелись только
очертания дверных и оконных проемов, смутно вырисованные горящими в
полсилы ночниками. Мимо нас спешили пешеходы, - вероятно, запоздавшие
конторские служащие; тусклые уличные фонари на мгновение вырывали их
лица из тьмы, окрашивали желтизной - и тут же эти лица вновь бледнели и
исчезали до следующего фонаря.
Кейт крепче ухватилась за мою руку, прижалась ко мне - я понимал ее
состояние. Незнакомая, мглистая улица, где железо все еще грохотало по
булыжнику, мрак, прерываемый квадратами, прямоугольниками, конусами
неяркого света, самый оттенок которого был непривычен, - все это,
пожалуй, пугало и меня. И тем не менее - господи, подумать только, мы
здесь, среди таинственно торопливых, едва различимых в ночи людей! -
теперь я знал наверняка, что Рюб Прайен сказал правду: это действительно
самое увлекательное приключение на свете.
У очередного фонаря мужчина внезапно шагнул к обочине и сошел с
тротуара на мостовую. Он остановился в слегка трепещущем круге желтого
света и стоял на булыжнике, выпятив живот, сдвинув блестящую шляпу на
затылок; нас он по-прежнему не видел, вертел головой то туда, то сюда -
так ведут себя люди, нетерпеливо высматривающие омнибус в потоке
экипажей. Мы волей-неволей продолжали идти, чуть замедлив шаги, и, когда
поравнялись с ним, он еще раз взглянул вдоль улицы и порывисто кинулся
назад на тротуар.
- Омнибус? - произнес он вслух вопросительно, будто сам себе
удивляясь. - Ни к чему мне теперь ждать омнибуса!..
Он вернулся на тротуар, а мы с Кейт устремили взоры на мостовую,
притворяясь, будто не обращаем на него ни малейшего внимания. Далеко он
не ушел - на ближайшем углу выстроились в ряд четыре-пять извозчиков, и
он быстрыми шагами приблизился к первому в очереди.
- Домой! - бросил он звонко и радостно, потянувшись к дверце. - До
самого дома с шиком!
- И где же это ваш дом? - язвительным тоном спросил извозчик,
нагибаясь с открытого облучка.
- Грэмерси-парк, девятнадцать, - был ответ. Дверца хлопнула, извозчик
цокнул языком, щелкнули поводья, и пролетка отъехала, затерялась в
жиденьком потоке покачивающихся фонарей и ламп. Я опять повернулся к
Кейт, но она стояла неподвижно, впившись глазами в землю.
На краю тротуара, у подножия телеграфного столба сохранилась
полукруглая лепешка неистоптанного снега. И на нем в тусклом свете,
падавшем от фонаря, виднелся четкий и ясный отпечаток - миниатюрная, но
совершенно точная копия надгробия, фотографию которого показывала мне
Кейт, надгробия на могиле Эндрю Кармоди на окраине городка Джиллис, штат
Монтана.
- Не может быть, - пробормотала Кейт каким-то бесцветным голосом.
Взглянула на меня и повторила:
- Этого просто не может быть!..
Теперь ее голос звучал неожиданно зло, и я вполне понимал ее: это
настолько не подходило под какое бы то ни было разумное объяснение, что
положительно сводило с ума.
- Знаю, что не может быть, - сказал я. - И тем не менее - факт...
Отпечаток оставался фактом; мы нагнулись, чтобы рассмотреть его
поближе. На снегу перед нашими глазами оттиснулись прямое основание и
прямые стороны, переходящие в точный полукруг - именно так рисуют
надгробия на карикатурах, - а внутри узор, образованный десятками
крошечных точек: девятиконечная звезда, вписанная в окружность.
Когда я поднял голову, пролетка уже исчезла, растворилась в темноте.
Я постоял еще немного, глядя в глубь улицы прищуренными глазами, однако
искал я уже не ее. За секунду или две до того сквозь постепенно
стихающий железный грохот Бродвея я разобрал звук, который
подсознательно отметил как знакомый, но только сейчас меня осенило, что
это за звук.
- Кейт, - спросил я, - хочешь выпить? Сидя перед ярко горящим
камином?
- Бог мой, да, конечно.
Я взял ее под руку, и мы прошли вперед десяток шагов до угла. На
стеклянном ящике фонаря читались названия улиц:
"Бродвей" и под прямым углом к нему "Парк-плейс". В одном коротком
квартале до Парк-плейс лежал источник знакомого перестука. Три высоких
узких окна, брезжущие красноватым светом, и двойной скат крыши,
чернеющий на фоне ночного неба: над улицей, как на насесте, приютился
старый-престарый друг, станция надземки.
Поднимаясь по лестнице, я радовался привычному рисунку витых чугунных
перил. Мальчиком я часто приезжал в Нью-Йорк и много раз катался на
надземке. И вот теперь, на этой маленькой станции, я вновь увидел голые
изношенные деревянные половицы, деревянные рифленые стены и деревянную с
выемкой полочку билетной кассы, отшлифованную и отполированную десятками
тысяч рук. На полу стояла плевательница, а под потолком висела
единственная керосиновая лампа под жестяным колпаком. Но даже тусклое
освещение казалось знакомым: такие станции существовали еще в
пятидесятых годах нашего века, и я бывал на них.
Я просунул две пятицентовые монеты через полукруглую дырочку в
проволочной решетке, отделявшей меня от усатого кассира. Тот взял их, не
поднимая глаз от газеты, которую читал, и выбросил мне два билета. Мы
прошли на платформу, и на какое-то мгновение я был опять-таки поражен
видом пассажиров, ожидающих поезда: женщин в чепцах и шалях, в юбках,
чуть не подметающих платформу, с муфтами в руках, и мужчин в котелках,
цилиндрах и меховых шапках, при бакенбардах, сигарах и тростях. Ту-у-у!
- послышался высокий радостный гудок, мы повернулись к рельсам, и тут я
был по-настоящему ошеломлен. Мартин, разумеется, говорил мне, показывал
картинки, но я совсем запамятовал: к нам приближался кургузый,
низенький, игрушечный паровозик, пыхтя и извергая искры из карликовой
трубы. Паровозик притормозил, стал пыхтеть пореже, выпустил в обе
стороны клубы пара, из окна высунулся машинист, и наконец поезд вполз на
станцию.
Вагон оказался почти полон, но я уже привык к облику окружающих нас
людей, а взглянув на Кейт, понял, что и она тоже привыкла. Мне и в
голову не приходило, что человек с каштановой бородой, усевшийся
напротив нас, едет на свадьбу: блестящий цилиндр был для него, как и для
многих других в вагоне, повседневным головным убором. Рядом с ним,
рассеянно уставившись в пространство, сидела женщина в темно-синем
шарфике, завязанном под подбородком поверх коричневой вязаной шали; на
ней было длинное темно-зеленое платье, а между краем платья и верхом
черных, на пуговицах, ботинок выглядывали толстые белые вязанные чулки в
поперечную красную полоску. Но теперь я видел не только одежды - я мог
уже разглядеть за ними женщину, нет, девушку. И видел, что она, каков бы
ни был ее наряд, молода и красива. Мне даже подумалось - почему, не
знаю, но подумалось, - что у нее хорошая фигура.
Кейт толкнула меня локтем.
- Никаких реклам, - прошептала она, показывая глазами на пространство
за окнами.
- Интересно, сколько лет пройдет, прежде чем подобная идея осенит
чью-нибудь гениальную голову?..
За окном было много огней, тысячи огней, но никакого блеска - просто
тысячи искорок, никак не разгоняющих темноту; в основном это были
газовые светильники - издали их пламя казалось белым и почти устойчивым,
- но, разумеется, водились в городе и свечи, и керосиновые лампы. И
никаких цветных огней, никакого неона, никаких надписей, лишь бескрайнее
черное пространство, усыпанное точечками света, и все эти точечки -
поразительно - ниже нас. Мы смотрели поверх крыш Манхэттена, и самыми
высокими строениями на всем его протяжении были десятки церковных
шпилей, вырисовывающиеся - ну да, на фоне реки Гудзон, которая виднелась
все явственнее в лучах восходящей луны. Через несколько минут, когда не
видимый нам месяц поднялся выше, поверхность реки стала ярче,
заблестела, и я вдруг приметил темные силуэты парусников, стоящих на
якоре вдали от берега, силуэты их голых мачт.
Мы сошли на конечной станции, на углу Шестой авеню и Пятьдесят
девятой улицы, всего в каком-то квартале от того места, где сегодня днем
выбрались из Сентрал-парка. Миновав перекресток, мы опять очутились в
парке и шли сквозь него в полном молчании; не сговариваясь, мы отложили
обмен впечатлениями до возвращения в наше убежище, в "Дакоту", - дом
высился впереди одиноким темным пятном на фоне лунного неба.
Потом мы с Кейт сидели в гостиной, держа в ладонях уже по второму
бокалу крепкого виски с водой. В камине ярко пылал огонь, и мы говорили
и снова говорили обо всем, что только можно было сказать по поводу
голубого конверта, его отправителя и миниатюрной копии надгробного
камня, отпечатавшейся на снегу. Наступила пауза, и наконец я сказал:
- Так все-таки что из виденного за день произвело на тебя самое
сильное впечатление? Улицы, люди? Здания? Вид города из окна надземки?
Кейт задумчиво отхлебнула виски и ответила:
- Нет, лица. - Я недоуменно посмотрел на нее.
- Лица не те, к каким мы привыкли, - продолжала она, покачивая
головой, словно я с ней спорил. - Лица, которые мы сегодня видели,
какие-то совсем другие...
Я подумал, что, возможно, она права, но сказал:
- Это просто так кажется. Люди одеты по-другому. Женщины почти не
накрашены. Мужчины с бородами, усами, бакенбардами...
- Не то, Сай, не то, да к бородам мы и сами привыкли. У них
действительно какие-то другие лица. Ты подумай об этом.
Я отпил из своего бокала.
- Может, ты и права. Даже наверное. Другие - но в чем?
Ни она, ни я не сумели дать немедленного ответа. Однако, глядя на
огонь и потягивая виски, я вспоминал виденных сегодня людей - в
омнибусе, на тротуарах Пятой авеню, в вагоне надземки, в освещенном
газом, отделанном мрамором и темным деревом зале незнакомого, давно
исчезнувшего почтамта - и чувствовал, что Кейт права. И вдруг меня
озарило: я только что произнес, хоть и про себя, слово "исчезнувший". Я
внимательно взглянул на Кейт и, проверяя себя, спросил:
- Слушай, Кейт, а где мы сейчас? Что там за окнами? Все еще
восемьдесят второй?
Она поразмыслила секунду-две и отрицательно качнула головой.
- Почему ты так думаешь?
- Потому что... - Она пожала плечами. - Потому что мы вернулись, вот
и все. Мы закончили свои дела, вернулись сюда, в эту квартиру и, стало
быть, в наше время, - сказала она и вдруг засомневалась:
- А разве нет?..
Мы поднялись и, сжимая в руках бокалы, нерешительно двинулись к
окнам, выглядывающим в темноту Сентрал-парка. Коснувшись лбами стекла,
посмотрели вниз, на улицу. И увидели длинную цепочку светофоров - в обе
стороны, на сколько хватал глаз, горел красный свет. Потом светофоры
переключились на зеленый, машины рванулись с места, какой-то таксист
злобно засигналил легковушке, вылетевшей из парка и пытавшейся
проскочить на Семьдесят вторую. Я обернулся к Кейт, пожал в свою очередь
плечами и поднес к губам остаток виски.
- Ну, вот мы и дома.
Неизбежную отчетную процедуру уже успели окрестить "перепроверкой", и
вот я опять сидел с микрофоном, висящим на груди, наговаривая на пленку
имена и факты. Одновременно я присматривался к людям, сидящим и стоящим
вдоль стен, и они в свою очередь не спускали с меня глаз. Я говорил и
говорил - монотонно, под аккомпанемент приглушенного клацанья
электрической машинки, а они все сверлили меня взглядами, сознавая,
видимо, что я теперь отличаюсь от любого из них. И, присматриваясь к
ним, я тоже сознавал это.
Рюб пришел сегодня в выцветших, но чистых и отлично отутюженных
армейских брюках и рубашке без знаков различия. Он откинулся в
пластмассовом креслице, заложив руки за голову и неотрывно глядя на
меня; усмехнулся, когда глаза наши встретились, скривил рот и покачал
головой в притворном трепете и благоговении - взгляд его был полон
хорошей, дружеской зависти. Доктор Данцигер стоял, ухватившись по
привычке за лацканы коричневого двубортного пиджака, и глаза его,
устремленные на меня, горели неистовой радостью. Полковник Эстергази,
подтянутый и невозмутимый, в сером костюме, прислонился к стене,
обхватил запястье одной руки пальцами другой и изучающе меня
разглядывал. Были там и профессора из Колумбийского и Принстонского
университетов, и знакомый мне сенатор, и другие, кого я уже встречал, и
трое-четверо, кого я видел впервые.
Когда я закончил, мы двинулись в кафетерий, чтобы переждать минут
сорок. Я сидел с Рюбом, Данцигером и полковником Эстергази и выпил три,
а может, и четыре чашки кофе. Все столы и стулья были заняты, люди
сидели даже на обшивке батареи отопления у дальней стены. Мне пришлось
отвечать на многочисленные шуточки - все, кто подходил к нашему столу,
спрашивали, как правило, догадался ли я по сходной цене купить земельный
участок на острове Манхэттен. На минутку к нам подсел Оскар и спросил:
- Что вас больше всего поразило?
Я попытался рассказать ему о человеке, сидевшем напротив нас в
омнибусе, о живом, не таком еще старом человеке, который вполне мог
помнить президентство Эндрю Джексона. Оскар кивнул с легкой усмешкой, и
я почувствовал, что он понял меня. Как только он отошел, Рюб наклонился
ко мне и переспросил:
- "Нас"? Кто еще был с тобой, Сай?
Но я ответил, что в омнибусе, на одной скамейке со мной, сидели один
или два других пассажира.
Быстрыми шагами вошел уже знакомый мне высокий лысоватый мужчина и
остановился около нашего столика; в кафетерии воцарилась мертвая тишина.
Усмехнувшись, он сообщил, что на данный момент все сверенные факты
сходятся, и выразил уверенность, что сойдутся и остальные. Тишина
немедленно взорвалась возбужденным гомоном.
В час пятнадцать собрался совет. Я сидел у края длинного стола в
конференц-зале и в четвертый раз за день пересказывал свои впечатления.
Оба ряда стульев у стола были заняты, с одной стороны добавили еще ряд
складных стульев, но свободных не оставалось и там. Насколько я мог
судить, оглядывая присутствующих, тут собрались все, с кем я сегодня уже
встречался, плюс по крайней мере десяток новых, неизвестных мне лиц.
Один из этих неизвестных, как позже сообщил мне Данцигер, был
специальным представителем президента.
Я опять говорил в единственном числе, не упоминая о Кейт. Я знал, что
мне еще придется рассказать о ней Данцигеру, но хотел, чтобы мы сначала
остались одни. Я описывал каждый свой шаг, каждую увиденную и услышанную
мелочь - и все это в абсолютной тишине. Вокруг стола и на раскладных
стульях сидело, наверно, человек двадцать пять, и ни один не кашлянул и
ни на секунду не отвел от меня взгляда. Может, кто-нибудь и закурил или
откинулся на спинку стула, переменил позу или скрестил ноги; вероятно,
да - отчет мой продолжался минут двадцать, не меньше. Но у меня осталось
впечатление недвижной тишины, которую нарушал только мой голос, и такого
сосредоточенного внимания, что я ощущал себя выступающим в луче
какого-то невидимого юпитера.
Потом в течение получаса я отвечал на вопросы. В основном они в
разной форме повторяли один и тот же, все тот же вопрос, на который не
находилось ответа: "А как оно все-таки было? Что вы чувствовали?" Теперь
они были возбуждены, они шевелились, хмурились, перешептывались, щелкали
зажигалками. Потому что, как ни старался я вникать в детали, я не мог
передать им сущности того, что со мной произошло; тайна оставалась
тайной.
Одна серия вопросов - те, которые задавал сенатор, - отличалась от
других по тону. По непонятным мне причинам он был настроен явно
враждебно. Создавалось впечатление, будто он подозревает или по меньшей
мере учитывает такую возможность, что я мистификатор. Сказать по чести,
принимая во внимание все обстоятельства, я не могу назвать подобное
подозрение совершенно безосновательным, но ведь, кроме него, никто и
виду не подал, что не верит. Сенатор, например, не помнил, чтобы его дед
когда-либо упоминал об омнибусе, похожем на тот, какой описал я.
Провозгласив это, он хитро посмотрел на меня, будто
...Закладка в соц.сетях
