Жанр: Научная фантастика
Меж двух времен
...о настроение чувствовалось в тех, кого я видел в
Мэдисон-сквере. Вы могли заглянуть им в глаза и увидеть там радость -
радость от того, что они на свежем воздухе, на морозе, в любимом городе.
А мужчины в деловых кварталах Бродвея, торопливые, привыкшие ценить свое
время и деньги и замирающие в полдень, чтобы сверить свои большие
карманные часы с красным шаром на здании "Вестер юнион", - ну что ж, их
лица зачастую бывали сосредоточенны, а то и озабоченны, или жадны и
нервозны, или самодовольны до предела. Лица несли на себе всевозможные
выражения, как и сегодня, но на всех на них сохранился интерес к
окружающему, и самые занятые люди останавливались взглянуть, какую
температуру показывает гигантский градусник у аптеки. Но главное - никто
из них не растерял целеустремленности. Сразу было видно, что им не
скучно, черт возьми! И, глядя на них, я убеждался: они идут по жизни в
стопроцентной уверенности, что она имеет цель. А это очень нужная штука
- чувство цели, и потерять его - значит потерять нечто весьма
существенное.
Сегодня лица совсем не те: когда человек один, лицо его просто ничего
не выражает, замкнуто всецело в самом себе. Разумеется, мне попадались
люди парами и группами, они разговаривали между собой, иногда смеялись,
бывали даже более или менее оживлены - но лишь как отдельная группа. Они
были отделены от окружающей их улицы, обособлены и отчуждены от города,
в котором живут и к которому относятся с подозрением; в Нью-Йорке
восьмидесятых годов я такого не замечал.
Я решил проверить это свое впечатление. На углу Двадцать третьей
улицы я повернул и прошел полквартала до Мэдисон-сквер, встал у края
тротуара, в стороне от потока пешеходов, и бросил взгляд вперед. Внешне
сквер отсюда выглядел точно таким же. И люди двигались сквозь него и
вокруг него. Но никто - уверен, что вы и сами знаете это, - не получал
от этого сквера никакого особого удовольствия, Нью-Йорк стал другим,
совершенно другим городом, и притом во многих отношениях.
За исключением северной своей стороны, застроенной теперь сплошь
многоквартирными домами, Грэмерси-парк ничуть не изменился, так же как и
дом номер девятнадцать. И вот я опять стоял и глядел на него.
Единственным нововведением были жалюзи на окнах первого этажа, и
казалось невероятным, что там внутри нет ни Джулии, ни тети Ады, занятых
домашними делами. Я позволил себе поддаться искушению, пока оно не
ослабло: взбежал по ступенькам и - еще одно нововведение, но я не придал
ему значения - нажал кнопку электрического звонка. Секунд через
пятнадцать, когда я уже начинал раскаиваться в своем порыве, дверь
распахнулась, и на пороге появилась женщина лет сорока с лишним в
оранжевых брючках, обтягивающем свитерке под цвет и жилетке из какого-то
серебристого материала.
- Извините, пожалуйста, - сказал я, - но... тут когда-то жили мои
знакомые. Несколько лет назад. Мисс Джулия Шарбонно со своей теткой.
Однако, по-видимому, они здесь больше не живут...
- Нет, - ответила она вполне благожелательно. - Мы здесь живем уже
девять лет, а до нас люди жили четыре года, и их фамилия была не
Шарбонно.
Я кивнул, словно услышал то, чего ждал. А, собственно, чего еще я мог
ждать? Но все не уходил: мне хотелось заглянуть в переднюю, и женщина
вежливо отступила на шаг, предоставляя мне такую возможность. Стены
оказались оклеены обоями с хрупким голубым узором по белому, а с потолка
свисала роскошная хрустальная люстра. Передняя выглядела гораздо богаче
и была совершенно другой, за исключением черно-белой плитки на полу -
пол оставался тем же.
Она, конечно, не предложила мне посмотреть другие комнаты; где-где, а
в Нью-Йорке это не принято. Я улыбнулся, поблагодарил и ушел восвояси.
Сам не знаю, зачем я приходил сюда, - просто захотелось взглянуть. Я
вернулся на Двадцать третью улицу, взял такси и поехал "на склад".
На этот раз обстановка тут совершенно не походила на прежнюю. Мужчину
в маленькой конторке на первом этаже звали Гарри, во всяком случае так
было вышито красными нитками над нагрудным кармашком белой спецовки
фирмы "Бийки". Он сообщил, что ему приказано передать мне, если я
появлюсь, чтобы я поднялся в кабинет доктора Россофа, и я поднялся. Но
там меня встретила только медсестра, та самая крупная привлекательная
женщина с проседью в волосах. Она поздоровалась со мной, задала обычные
вопросы, однако, как мне померещилось, без особого интереса; возможно,
того и следовало ожидать. Мне придется немного подождать, сказала она:
сейчас она позвонит д-ру Россофу, и он через минуту придет.
Через четыре-пять минут он действительно пришел, протянул руку,
приветствуя меня как всегда, поздравляя, нетерпеливо расспрашивая, но и
он, несомненно, переменился. Буквально через минуту я почувствовал, что
он какой-то рассеянный, слушает меня вполслуха, иной раз даже
поддакивает невпопад. А вскоре в меня вселилась уверенность, что он
хочет от меня избавиться и вернуться к прежним своим занятиям, к тем,
которые прервал ради меня Потому что он отослал меня в "отдел
перепроверки", не предложив даже кофе, хотя на плитке рядом с нами стоял
далеко не опорожненный кофейник, - уж это на Оскара было вовсе не
похоже.
Но если бы дело сводилось только к кофе! Никто из других не пришел к
Оскару в кабинет повидать меня, и сам он покинул меня у двери "отдела
перепроверки", хлопнул по плечу и побежал прочь. В комнате оказался один
только техник, возившийся с магнитофоном, да через секунду вошла
девушка-машинистка. Я сел и начал говорить: изложил все, что случилось
со мной за эти два дня, очень кратко, но стараясь ничего не выпустить,
потом принялся называть произвольные имена и факты, все подряд, что
приходило в голову и поддавалось проверке.
Минут через двадцать я задал вопрос, где остальные, и техник ответил,
что они на большом совещании, которое началось еще вчера и продолжается
до сих пор. Это было объяснение и не объяснение, и я вдруг понял, что
обижен невниманием к своей особе, совсем как дитя. Да и техник продержал
меня вдвое дольше, чем в предыдущий раз. Когда я заявил, что иссяк, он
сказал, что ему ведено продолжать процедуру не меньше двух, в крайнем
случае полутора часов. На полтора часа меня кое-как хватило, правда
паузы к концу становились все длиннее и длиннее. Каждые двадцать минут
являлся тот же высокий лысоватый человек, что и раньше, и забирал у
машинистки отпечатанный материал.
Наконец Оскар Россоф вернулся. Девушка напечатала мои последние слова
и вытащила листок из машинки. Техник остановил магнитофон. Оскар жестом
показал мне на стул рядом с собой.
- У нас совещание, Сай, очень ответственное совещание.
Похоже, что мы должны вообще прикрыть весь проект; впрочем, тут я еще
не уверен. Мы приглашаем вас на совещание, но сначала я должен вам
кое-что рассказать - не прерывать же его ради объяснений. Все довольно
просто. Мы вам не говорили, но и до вас и одновременно с вами мы ставили
и другие эксперименты. Попытка у Вими провалилась. Там есть участок поля
боя, который не трогали с первой мировой войны. И вот Франклин Миллер
выскочил из блиндажа, где вместе с пехотным взводом и со вшами -
настоящими вшами - пересидел в грязи четырехдневный, хоть и поддельный,
артиллерийский обстрел. Но выскочил он на пустое поле с обвалившимися
окопами и проржавевшей колючей проволокой полвека спустя после
заключения перемирия. Сегодня он уже дома, у себя в Калифорнии.
К нашему общему удивлению и даже недоумению, попытка у Собора
Парижской богоматери, возможно, и удалась. Удалась в течение одной
неполной минуты, пока наш "француз" не утратил мысленной связи с
обстановкой и не перенесся мгновенно обратно в двадцатый век. Однако мы
всерьез полагаем - я вам как-нибудь расскажу об этом подробнее, - что
десяток-другой взволнованных вздохов он сделал на берегах Сены в три
часа ночи зимой 1451 года. Более пятисот лет назад, подумать только! А
попытка в Денвере увенчалась полным успехом. Тэд Брител очутился в
крошечной бакалейной лавчонке на углу, купил и выпил бутылочку содовой,
поболтал с хозяином. А потом вышел на улицу и попал в Денвер 1901 года -
тут нет и тени сомнения, у него получилось, так же как и у вас. Так же
как и вы, он с предельной осторожностью провел там полдня, а потом
подвергся перепроверке. Вот об этом и совещание, Сай. Вчера мы просидели
до половины второго ночи, а сегодня без четверти девять начали снова...
Оскар нахмурился, зажмурил глаза и вдавил ладони в глазные впадины -
то ли голова у него болела, то ли недоспал, а скорее всего и то и другое
сразу. Потом он взглянул на меня, часто моргая, и сказал:
- Закавыка получилась, Сай. Я имею в виду - после перепроверки. Тэд
назвал одного знакомого, с которым учился вместе в колледже Нокса, в
Гейлсберге, штат Иллинойс. Тэд даже встречался с ним несколько раз
потом. И живет он-де в Филадельфии, как и Тэд, и занесен в телефонную
книгу. Только вот теперь его нет. Никто никогда не слышал о нем там, где
он должен бы работать. Его нет в списках государственного страхования.
Ничего о нем нет и в архивах колледжа. Он, понимаете, не существует
более. - Оскар говорил спокойно и деловито. - Не существует, кроме как в
памяти Тэда и только Тэда. Что бы и как бы Тэд ни делал в Денвере в
середине зимы 1901 года, как бы осмотрителен ни был, но это повлияло на
какое-то происшедшее там событие или события. Что-то изменилось, и
соответственно изменились и последующие события.
- Оскар чуть заметно пожал плечами. - Так что теперь этот самый
человек как бы никогда и не рождался, только и всего. А что еще могло
перемениться, какие еще различия могут таиться в тех людях или в таких
вещах, о которых Тэд Брител просто ничего не знает? Кто это может
сказать? То ли изменилось многое, то ли вовсе ничего... - Несколько
секунд мы молча смотрели друг на друга, затем Оскар резко поднялся на
ноги. - Вот почему и совещание. А теперь пошли...
Когда мы вошли в конференц-зал, присутствующие подняли головы; народу
было много, свободных мест почти не оставалось. Некоторые рассеянно
кивнули мне и сразу повернулись обратно к доктору Данцигеру - тот
говорил, не повышая голоса. Он выглядел спокойным, чего никак нельзя
было сказать о большинстве других: пиджаки долой, галстуки тоже, никто
не старался выглядеть бодрым, и повсюду были окурки и чертики в
блокнотах. А Данцигер сидел откинувшись, удобно скрестив ноги, и его
большая, со вздутыми венами рука расслабленно перекинулась через спинку
стула.
- ...знания, которые мы приобрели в результате длительных
исследований, - говорил он. - Нет никакой необходимости поднимать и
тащить в лабораторию все океанское дно. Чтобы провести полный анализ
одной-единственной пробы и разобраться во всех побочных обстоятельствах,
требуются месяцы, даже годы. Именно так нужно подходить и к тем данным,
к тем пробам, если хотите, которые мы получили в результате трех наших
удачных попыток. Их можно изучать годами, и они будут раскрывать нам все
новые и новые знания. Но о новых попытках не может быть и речи.
Он не изменил позы, но голос его стал глубже, и в нем появились такие
авторитетные нотки, что мне лично выступать оппонентом Данцигера не
хотелось бы.
- Ибо наверно, совершенно неверно, если мы будем продолжать
эксперименты только на том основании, что у нас получается. И это
становится все более очевидным по мере того, как наука использует
открывшиеся перед ней принципиально новые возможности и докапывается до
глубочайших загадок Вселенной: незачем и нельзя предпринимать что бы то
ни было только потому, что мы знаем как. Нет нужды в данном собрании
приводить общеизвестные примеры и перечислять последствия непонимания
этой аксиомы. Урок ясен. И опасность любой новой попытки ясна не менее.
Мы не имеем права делать больше ни одного шага в прошлое. Мы не имеем
права вмешиваться в него даже самым незначительным образом. Не имеем
права, поскольку не знаем, что значительно и что незначительно. Нам еще
не известны результаты последнего путешествия мистера Морли, однако даже
если окажется, что наши осторожные попытки не повлекли за собой
по-настоящему серьезных последствий, - это слепая удача, и только. Но
один человек, пусть заурядный - хотя для себя самого он не был
заурядным, он был единственным, - этот человек не существует более.
Вернее будет сказано: никогда и не существовал, как бы странно это ни
звучало...
В зал на цыпочках вошел высокий лысый - тот, из "перепроверки".
Полковник Эстергази сразу заметил его, поднял руку, лысый быстро подошел
к нему, передал несколько бумаг, шепнул на ухо что-то, на что Эстергази
ответил кивком, и так же на цыпочках вышел. Данцигер продолжал:
- Во всех других отношениях мир наш, кажется, не изменился.
Однако в следующий раз все может кончиться по-другому, немыслимо,
катастрофически по-другому. Продолжать в том же духе явилось бы верхом
эгоизма и безрассудной безответственности. Полагаю тем не менее, что
наше совещание было необходимым, что мы обязаны были обсудить все в
мельчайших деталях. Но что касается решения, тут обсуждать нечего -
выбора у нас просто-напросто нет.
Он замолчал и оглядел сидящих за столом, словно ожидая вопросов и в
то же время сомневаясь, могут ли они найтись. Через несколько человек от
него один из присутствующих поднял руку, опустил ее, снова поднял. Имя
его, к сожалению, вылетело у меня из головы, - это был профессор
истории, представитель какого-то университета одного из восточных
штатов.
- Вы, разумеется, полностью правы, доктор Данцигер. И я, безусловно,
не собираюсь с вами спорить. Я не присутствовал на всех предыдущих
совещаниях, не имел такой возможности - и не собираюсь притворяться,
будто глубоко понимаю все происшедшее. Я только думаю... то есть мне
претит мысль об отказе от любых дальнейших попыток, если есть хоть
малейший шанс... Нельзя ли было бы каким-то образом ввести - я бы
сформулировал так - "абсолютного наблюдателя"? Никому не ведомого и не
видимого, не влияющего ни на какие события... Скажем, человек, надежно
спрятавшись, незримо присутствует на первом представлении "Гамлета" -
подумать только! Если бы он спрятался задолго до прихода зрителей и
актеров и оставался в укрытии, пока они все не уйдут. Или "абсолютный
наблюдатель" при... в общем было по крайней мере одно заседание кабинета
Дизраэли, за любые сведения о котором я продал бы душу, - никто не
знает, о чем там говорилось, а это очень важный момент. Единственное,
что я прошу, - изучить возможность направить в прошлое "абсолютного
наблюдателя". Поискать способ...
Но Данцигер начал медленно и недвусмысленно качать головой, и
говоривший не закончил фразы.
- Прекрасно понимаю вас, - сказал Данцигер. - Понимаю искушение,
какое вы испытываете, поскольку и сам испытываю его. Но можно ли
представить себе негласное присутствие со стопроцентной гарантией, что
оно останется негласным? Уверен, вы тоже понимаете, что нет. А раз
гарантии нет, то остается и риск. И идти на такой риск нельзя - теперь
мы это знаем, и этого не оспоришь...
Он выжидающе помолчал. Но никто не произнес ни звука, пока Эстергази
не начал - спокойно, самым обычным тоном:
- Думаю, что мог бы почти дословно повторить то, что сказал здесь
доктор Данцигер, - я слушал его с предельным вниманием. Так же как,
надеюсь, и все присутствующие. Мудрость совета, который дал нам доктор
Данцигер, просто не подлежит сомнению.
- При этих словах рука его совершила легкое движение, словно принося
извинения. - И тем не менее мы обсудили еще не все. И не во всех
деталях. - Он старательно подчеркивал, что его донельзя удручает
необходимость противоречить Данцигеру по какому бы то ни было поводу. -
Дело в том, что у меня есть данные, которыми еще несколько минут назад
мы не располагали...
Рядом с Эстергази сидел Рюб. Он держал перед собой принесенные только
что машинописные листы и читал их, наполовину съехав со стула. Эстергази
головой показал на эти листы и продолжал:
- Мы только что получили отчет по последнему путешествию мистера
Морли: общий обзор всего, что с ним приключилось, в высшей степени
занятный, а также данные перепроверки. Мы сейчас размножаем текст и
скоро раздадим его вам. А пока что разрешите сообщить вам самое главное
- результаты перепроверки. На сей раз мистер Морли отсутствовал уже не
несколько часов, а два дня, и контакты его с людьми уже не были ни
случайными, ни мимолетными. Это был рассчитанный риск, мы сознательно
пошли на него - и вот результат...
Рюб взглянул на Эстергази, и тот ответил ему разрешающим кивком.
Тогда Рюб вновь обратил свой взор на машинописные листы и подвел итог
тому, что там было изложено:
- Абсолютно никаких изменений. - Голос у него звучал бесстрастно,
даже монотонно. - Все проверенные данные полностью совпадают.
Эстергази двинул головой - почти незаметно и почти печально; он
словно говорил тем самым, что факты упрямая вещь, что они не им
придуманы и ему не подвластны и что не остается ничего другого, кроме
как принять их.
- А если это так, - заявил он, и тон вполне соответствовал выражению
его лица, - то, на мой взгляд, совершенно ясно, что мы не исполнили бы
своего долга - перед доктором Данцигером, перед самим проектом, перед
каждым и перед всеми, - если бы не обсудили и вытекающих отсюда выводов.
Он обвел глазами сидящих за столом, будто приглашая их заново начать
дискуссию, и Рюб тут же откликнулся:
- Ладно, - сказал он, словно принял предложение выступить первым. -
"Каковы факты? Никаких последствий, никаких перемен, никакого вреда от
посещения, хотя бы и кратковременного, города Парижа - точнее, деревни
Париж - в 1451 году. Если цепь событий и была где-нибудь нарушена, то
это нарушение выправилось задолго до нашего времени. Никаких
последствий, никаких перемен, никакого вреда от первого краткого
путешествия Сая Морли. Ничего и после второго путешествия, которое было
уже довольно продолжительным и в ходе которого он проехал, и притом не
один, через полгорода. И наконец, никаких последствий, никаких перемен,
совершенно никакого вреда от последнего путешествия, длившегося два дня.
А ведь на сей раз он жил под одной крышей с другими людьми и не только
вмешивался в события, но дал толчок событиям, и притом таким, что я в
них, - тут он кивнул на машинописный отчет, лежащий на столе, - просто
не поверил бы, если бы не знал, что на то, чтобы сочинить все это, у
него не хватило бы воображения.
Он послал мне через стол улыбку, и по залу прокатился легкий смешок.
Потом улыбка исчезла с его лица, он пожал мускулистыми плечами и сказал:
- Подвожу итог. Брител вызвал перемену? Да, вызвал. Но
незначительную. - Он быстро посмотрел на Данцигера. - Безусловно
значительную для того человека, которого она непосредственно коснулась,
однако...
- И которого не спросили, - вставил Данцигер, - желает он пойти на
эту жертву или нет.
- Да, не спросили, и я сожалею о случившемся, но повторяю сказанное
раньше: по сравнению с огромными потенциальными благами для всего
остального мира - давайте мыслить реалистически - перемена была
незначительной. Еще важнее, что вредный эффект всех других удачных
попыток, длившихся дольше, с участием большего числа людей, оказался
равным нулю. Нулю! Из чего следует, что результат Бритела - чистейшая и
редчайшая случайность. И потому на вопрос, продолжать нам или нет, я при
всем уважении к мнению доктора Данцигера отвечаю, что с равным успехом
можно высказаться в пользу рассчитанного риска.
- Да черт вас возьми! - Кулак Данцигера опустился на стол с такси
силой, что пепельница подскочила, перевернулась в воздухе и упала
обратно вверх дном, разбрасывая окурки. - Какого такого "рассчитанного
риска?" Ненавижу эту фразу. Риск - да, черт возьми, да! Риска больше,
чем надо!.. - Он резко повернулся и, навалившись грудью на стол,
уставился на Рюба в упор. - Но покажите мне, что вы там рассчитали!..
Наступило томительное молчание: Данцигер все так же пристально
смотрел на Рюба, а тот не отвернулся и не отвел глаз, лишь несколько раз
кряду добродушно сморгнул - всем своим видом он демонстрировал, что не
чувствует к Данцигеру никакой враждебности и отнюдь не собирается
вступать с ним в состязание, кто кого переглядит. В конце концов
Данцигер откинулся назад на спинку и уже спокойно произнес:
- Что мы знаем? Мы знаем, что из четырех или пяти успешных опытов мы
один раз несомненно воздействовали на прошлое. И, следовательно, на
настоящее. Вот и все, что мы знаем. И еще, что следующая попытка может
иметь катастрофические последствия. Нечего даже и говорить о
"рассчитанном риске", Рюб. Потому что расчета-то нет, есть один только
риск. Кто дал нам право решать за весь мир, что на этот риск нужно
пойти? - Он еще несколько секунд смотрел на Рюба в упор, потом медленно
обвел взглядом сидящих за столом. - Как создатель и руководитель проекта
я говорю - и прикажу, если надо, - что работы должны быть
приостановлены, за исключением анализа уже полученных материалов. Вряд
ли найдется человек, которому подобная необходимость более ненавистна,
чем мне. Но это должно быть сделано и это будет сделано.
После такого заявления неизбежно последовала длительная пауза. Когда
наконец заговорил Эстергази, то голос у него был преисполнен
неуверенности и сожаления, чтобы все ясно поняли, как это болезненно для
него самого.
- Я... - Он смолк и сглотнул слюну. - Я... мне трудно решиться
оспаривать суждения доктора Данцигера, любые его суждения, какие бы он
ни высказал в отношении проекта. Есть сильный соблазн внести предложение
сделать перерыв, чтобы мы все могли обо всем поразмыслить и все
взвесить. Но многие из нас приехали издалека. Никто не ожидал, что
придется провести здесь еще и сегодняшний день, - видимо, у нас нет
возможности откладывать решение. А поскольку вопрос теперь поставлен
именно в такой плоскости, я вынужден уже не спорить, а напомнить -
поймите, доктор Данцигер, я обязан это сделать, - что любое жизненно
важное решение, связанное с проектом, считается принятым, если за него
проголосовали трое из четырех старших членов совета, а если голоса
разделились, решающее слово остается за президентом страны. Первым из
четырех, безусловно, является доктор Данцигер, за ним идут мистер
Прайен, мистер Фессенден - представитель президента - и я. Я,
разумеется, не хотел бы подходить к вопросу чисто формально, но все же:
мнение доктора Данцигера нам ясно, так же как мнение мистера Прайена и
мое собственное. Стало быть, мистер Фессенден, слово за вами. Вы пришли
уже к какому-то определенному решению?
Пока он не начал говорить, вернее, не кашлянул перед тем, как начать
говорить, я понятия не имел, кто тут в зале мистер Фессенден. Ему было
лет пятьдесят, и он успел основательно полысеть, хоть и зачесывал прядь
седеющих волос с одной стороны головы на другую, скрывая лысину, по
крайней мере от себя самого. Нижняя часть его лица выглядела
одутловатой, и носил он очки в металлической оправе, такой тонюсенькой,
что они казались вовсе без оправы. Если я и встречал его раньше, то в
памяти моей он никак не запечатлелся.
- Я предпочел бы обдумать свое мнение, - сказал он, - если б только
видел такую возможность. Предпочел бы взвесить все "за" и "против". Без
нажима, не торопясь. Но, если говорить начистоту, я склонен
присоединиться к вам.
Эстергази открыл было рот, хотел что-то сказать, но Данцигер его
перебил:
- Значит, так? Решение, значит, принято?
- Не думаю, что есть формальные... - начал Эстергази, но Данцигер
опять его прервал, на сей раз резко, грубо.
- Перестаньте юлить! Это решение? - Он выждал секунду, затем гаркнул:
- Ну?..
Эстергази сжал губы и покачал головой. Момент был щекотливый.
- Получается так, доктор. Ничего не...
- Я выхожу в отставку.
Данцигер встал и отодвинул стул, чтобы выйти из-за стола.
- Подождите! - Эстергази тоже встал. - Мы просто не может допустить,
чтобы это произошло подобным образом. Я хочу с вами поговорить. Один на
один. Буквально через несколько минут.
Нужно отдать старику должное: он никогда не терял чувства
собственного достоинства. Вот и теперь он не стал бурно отказываться или
хлопать дверью - такая мелодрама претила ему.
Он лишь помолчал немного, потом сказал:
- Пожалуйста. Но ведь уже свершилось: никто не передумает и не
отступит. Я буду ждать вас у себя в кабинете, полковник.
В полном молчании он направился к двери и вышел.
- Не нравится мне это, - произнес кто-то на другом конце стола, и все
обернулись на голос. Говорил молодой, но уже полнеющий и лысеющий
человек, кажется, представитель одного из калифорнийских университетов.
У него было интеллигентное лицо, но сейчас оно было еще и рассерженным.
- У меня нет права голоса, почти нет права высказывать свое мнение, да и
интерес во всем этом предприятии небольшой: я метеоролог и нахожусь
здес
...Закладка в соц.сетях
