Жанр: Научная фантастика
Меж двух времен
...ю в мою сторону; лошадь низко пригнула голову, двигаясь
против ветра, впереди вагона тускло мерцали керосиновые фонари.
Я поднял руку, конка остановилась, я вскочил на переднюю площадку,
лошадь налегла на хомут, подкованные копыта тяжело заскользили по снегу,
и наконец мы покатились. В вагоне сидел всего один пассажир - мужчина в
круглом котелке со свисающими, как у моржа, усами. Под ногами шуршала
мокрая, грязная солома. С потолка свисала чадящая лампа с жестяным
козырьком, и от нее резко пахло керосином.
Конка неторопливо катилась в ветреной ночи, а я рассеянно смотрел в
окно, на захудалые магазинчики Третьей авеню; иные кварталы, мимо
которых мы проезжали, походили на декорации для низкопробного
"вестерна". Все это я уже видел, и вообще смотреть было не на что. На
площадке, разумеется, холод чувствовался сильнее, но я все-таки встал,
прошел вперед, открыл дверь и вышел, захлопнув ее за собой.
Кучер глянул на меня подозрительно: с чего это я вдруг вылез наружу
без нужды? На голове у него сидела плоская круглая суконная фуражка с
широким клапаном, прикрывающим уши и шею; поверх фуражки был намотан
рваный вязаный шарф. Еще у него были тяжелые сапоги, тяжелые заскорузлые
рукавицы, а под пальто, судя по всему, столько одежек, сколько он сумел
натянуть на себя: выглядел он бесформенным, как куль. Прошла минута, а
то и две, прежде чем я понял, что он далеко еще не стар, однако лицо у
него уже покрылось сеткой преждевременных морщин и склеротических жилок.
- Холодно, - сказал я, ссутулившись на мгновение; замечание, казалось
бы, глупое, но скорее это было не замечание, а просто произнесенное
вслух слово, чтобы обозначить свое присутствие.
- Да. Холодно, - подтвердил он не без сарказма.
Я помолчал, прислушиваясь к стуку копыт, и спросил:
- А можно привыкнуть к холоду? Через какое-то время?
Сдается мне, я бы ни за что не выдержал...
- Привыкнуть? Шутки шутите... - Он задумался на секунду-другую. - Да
нет, привыкнуть нельзя. Можно научиться терпеть, и все. Поручили бы мне
набрать экспедицию на Северный полюс, найти людей, которые выдержат
тамошний климат, так я набрал бы их среди кучеров. Уж тот, кто выдержит
нашу службу, выдержит все, что хочешь...
- И подолгу вам приходится работать?
- Полагается четырнадцать часов в день, а получается больше, пока
вагон помоешь да все приберешь... Не очень-то с семьей навидаешься, а? -
Я ответил, что нет, не очень, и он кивнул в подтверждение. - А сколько,
вы думаете, мы зашибаем? Доллар девяносто в день. Попробуйте-ка
прокормить жену и детишек на доллар девяносто в день. Многие из нас и в
воскресенье на работе - в этом городе бедному человеку и в божье
воскресенье не отдохнуть. Иногда, когда выдается в месяц раз выходной,
идешь с женой и ребятами в церковь. Вроде бы и не хуже других, как не
пойти? И вот встает священник и говорит: возблагодарите господа за все,
чем он вас благословляет, и как мы должны быть рады-радешеньки всем его
милостям. Может, для него-то, для пастора, все это и так, а только я вот
часто думаю: как же я могу возблагодарить бога за пищу и жизнь, что он
мне дает, если каждый кусочек, который я съел, я заработал своим горбом
и своими мучениями? Может, и есть оно, провидение для богатых, а в
бедности каждый сам себе провидение...
- Вы говорите - холодно. Раньше нам сидеть разрешали, так позапрошлой
зимой один насмерть замерз. Конка пришла в депо, а кучер сидит на своем
табурете, вожжи в одной руке, другая на тормозе, а сам уже как ледышка.
Задремал, да и не проснулся... А что после этого компания сделала?
Утеплила площадки? Нет, это денег стоит. Издали правило, что кучерам
запрещается садиться, чтобы, значит, не засыпали и не замерзали.
Говорят, такая смерть легкая - верю, потому как сам знаю, случалось:
задремлешь и мороза уже никакого не чувствуешь. Только я тогда
встряхиваюсь и принимаюсь ногами стучать - о малышах думаю: они хоть по
крайней мере не в сенных баржах ночуют, а не станет меня, так, может, и
придется...
- В сенных баржах? - переспросил я.
Он сердито посмотрел на меня, возмущенный моим невежеством.
- А где, по-вашему, ночуют мальчишки, да и девчонки тоже, которые
днем чистят вам ботинки и газеты продают? Они же сироты или брошенные,
которые никому не нужны. Идите хоть сейчас к Ист-Ривер да осветите
сенные баржи фонариком - там их сотни, барж этих, к берегу
пришвартованы. И на каждой увидите ребятишек - говорят, там целые тысячи
ночуют, да и я так думаю, хотя кто ж их считал! И некоторым пяти лет от
роду и то нет. Вот я и выучился терпеть любой холод ради своих. Иной раз
погреешься глотком виски, так потом, как хмель спадет, еще холоднее...
Конка замедлила ход, и я решил сойти, спустился на подножку - и все
раздумывал: что сказать кучеру на прощанье? "Счастливо вам"? Нет, не то,
вряд ли он когда-нибудь дождется счастья.
Конка остановилась, я обернулся к нему через плечо и произнес:
- До свидания.
- До свидания, - кивнул он.
В армии меня научили видеть в темноте: не надо прямо пялиться на то,
что хочешь рассмотреть. Вместо этого нужно взглянуть в сторону на
что-нибудь еще, тогда уголком глаза яснее увидишь то, что тебя
интересует. Мышление подчас работает таким же образом: вопрос, который
мучает тебя, иной раз лучше отложить, не форсируя ответа. Я дошел пешком
до Бродвея, а у отеля "Метрополитен" взял извозчика, и, когда мы
подъехали к Грэмерси-парку, мне уже было ясно, как поступить.
В предвечерние и первые вечерние часы город казался мне волшебным
царством - стремительный бег саней, звуки песен, искренний смех... Но
теперь, ночью, я понял, что это также и город кучера конки, с которым
только что разговаривал. И что, пока я мчался с Джейком на санях через
Сентрал-парк, множество бездомных детей копошилось в трюмах сенных барж
на Ист-Ривер, устраиваясь на ночлег.
Город перестал быть просто экзотическим фоном к моему удивительному
приключению. Он обрел реальность, и я сам наконец осознал, что мое
пребывание здесь, в этом времени, совершенно реально и что люди вокруг
меня живые. В том числе и Джулия.
Наблюдай, но не вмешивайся. Легко сформулировать подобное правило, и
для проекта оно, безусловно, необходимо... для них там люди этой эпохи
не более чем давно исчезнувшие призраки, от которых остались лишь
странные коричневатые фотографии в старых альбомах и в безымянных
пачках, засунутых под прилавки антикварных магазинов. Но в том мире, где
я нахожусь сейчас, эти люди - живые. В этом мире жизнь Джулии - отнюдь
не давно прошедший и позабытый эпизод: она вся еще впереди. И она не
менее ценна, чем любая другая жизнь. Тут-то и кроется ответ: если в
своем собственном времени я не смог бы стоять в стороне и созерцать, как
рушится жизнь девушки, которую я знаю и которая мне нравится, - а я не
смог бы созерцать, будучи в силах предотвратить, - то и здесь, я
все-таки понял это, я не могу поступить иначе.
Разрушит ли брак ее дальнейшую жизнь? Хотя знакомы мы с Джулией были
в общей сложности лишь несколько часов, я полагал, что главное о ней я
знаю. Если умеешь создать достоверный портрет человека, то, пока рисуешь
этот портрет, узнаешь о своей модели больше, чем за многие дни и даже
недели поверхностного знакомства. Мне всегда нравился рассказ, который
вы, возможно, тоже читали: про психиатра - в то время его, конечно,
называли "доктор по душевным болезням", - который долго вглядывался в
портрет одного из бывших своих пациентов, написанный то ли Сарджентом,
то ли Уислером <Уислер, Джеймс (1834-1903) и Сарджент, Джон Сингер
(1856-1925) известные американские художники-реалисты.>, уж не помню
точно. Так вот, постояв у портрета минут двадцать, психиатр сказал о
больном: "Теперь я наконец понял, что с ним было". Я, разумеется, не
Уислер и не Сарджент, нет во мне ни их таланта, ни их проницательности.
Но чтобы верно запечатлеть человека на бумаге или на холсте, нужно
разглядеть в нем больше, чем может увидеть фотоаппарат. И я - да, я был
уверен, что для девушки по имени Джулия Шарбонно жизнь в качестве жены
Джейка Пикеринга - это не жизнь, что на лицо, которое я нарисовал, ляжет
тогда печать неизбывного горького несчастья, - и я не собирался, я не
мог этого допустить.
Последствия для будущего от вмешательства в события прошлого? Я пожал
плечами: любое действие в прошлом неизбежно имеет последствия в любом
возможном будущем. Влиять на ход событий в моем собственном времени -
значит оказывать всякого рода непредвиденные воздействия на какое-нибудь
и чье-нибудь другое будущее, а мы только этим и занимаемся всю свою
жизнь. Так что придется уж тому будущему, которое для моих современников
настоящее, подвергнуться определенному риску. Теперь-то я твердо знал,
что не брошу Джулию на произвол судьбы, словно мы там у себя, в
двадцатом веке, боги, а она ничто. Я знал, что найду способ расстроить
ее помолвку с Джейком Пикерингом, и внезапно задал себе вопрос: а кто
поручится, что последствия моего решения, если они вообще будут, не
окажутся к лучшему? Уж какой-какой, а двадцатый век стоило бы улучшить
хотя бы отчасти.
Глава 18
Я выскочил на улицу сразу же после завтрака - у меня едва хватило
терпения высидеть его до конца. Вместе с завтраком тетя Ада подала
свежий номер "Нью-Йорк таймс", но я и не пытался читать; единственное,
на что я годился, - это вновь и вновь повторять про себя: "Сегодня
решающий день". Сегодня в полночь Пикеринг встретится с Кармоди в парке
ратуши. И я тоже буду там во что бы то ни стало и, если интуиция меня не
обманывает, узнаю, наконец, что скрывается за словами из голубого
конверта: "гибель... мира в пламени пожара". Слова казались совершенно
бессмысленными, но какой-то смысл в них был: именно из-за них много лет
спустя Эндрю Кармоди пустил себе пулю в сердце.
Сам не понимаю, как мог я оказаться настолько легкомыслен - да просто
глуп, - но мне представилось, что единственная моя задача - как-нибудь
убить день, пока не придет время отправиться в парк ратуши на свидание
Кармоди с Пикерингом. Я поднялся наверх, в комнату Феликса, и взял его
фотокамеру, благо он не только разрешил мне это, а даже настаивал и
вчера в таверне Гейба повторил свое предложение. Камера заряжалась
пластинками, которые хранились в коробке в шкафу. Там же я обнаружил
лакированный деревянный ящик для переноски кассет, а уж объектов для
съемки, которые меня интересовали, по городу набиралось больше чем
достаточно.
Остров Манхэттен в действительности совсем не велик - его можно за
день пройти пешком из конца в конец. Начал я с того, что надземкой
отправился к району Бэттери на южной его оконечности. Поезда пришлось
подождать, и я успел навести камеру на резкость; потом, откуда ни
возьмись, меня кольнуло беспокойство: а нет ли какого-то более важного,
совершенно необходимого дела, которым следовало бы заняться не
откладывая? Но платформа уже начала мелко дрожать у меня под ногами,
вдали со стороны центра показался поезд - не мой, но для снимка это не
имело значения, - и я поднял камеру наизготовку. Вот что у меня
получилось. И пока я снимал, а потом менял пластинку, мои сомнения
улетучились.
Надземкой же я добрался до Бруклинского моста и, как истый турист,
залез на башню по системе деревянных лестниц, старательно не глядя вниз,
пока не ступил на верхнюю площадку. Не дав себе ни секунды на
размышление, я двинулся дальше, по временным деревянным мосткам,
подвешенным над рекой. Но как они качались! А единственная опора для рук
- натянутый сбоку тоненький трос, и если споткнешься, то без помех
полетишь вниз, вниз, вниз... Где-то там, на границе бесконечности, текла
свинцово-серая вода, в строящейся проезжей части моста зияли страшные
пустоты. Десять шагов - и я изнемог. Попытался повернуть назад, но
навстречу шли двое мужчин. Разминуться с ними и вернуться к башне не
представлялось возможным; я твердо знал, что если попытаюсь, то
непременно свалюсь.
В течение бесконечных минут, часов и лет я принуждал себя
переставлять ноги - одну за другой, шаг за шагом, а рука судорожно
сжимала трос с такой силой, что ладонь почернела от грязи и начала
кровоточить. Наконец я достиг верхней площадки Бруклинской башни,
поразительно устойчивой, замечательно просторной, и долго стоял,
сглатывая слюну, ощущая, как на лице высыхает испарина страха.
Обратно на Манхэттен я отправился на пароме.
Не успел я отойти от моста и пятидесяти метров, как оказался среди
трущоб, а через два квартала увидел много больше, чем мне хотелось бы.
Снега на тротуарах не осталось, зато бочек с мусором собралось столько,
словно их не убирали неделями, да, наверно, так оно и было. А на
мостовых и того хуже: сточные канавы, забитые снегом, а поверх - почти
сплошная корка мусора, грязи, отбросов и помоев всех сортов. Взгляните
на снимок. В наше время мы не слишком-то заботимся о судьбах бедняков,
но в девятнадцатом веке, по-видимому, заботились и того меньше.
Назовите это трусостью, но что я мог тут поделать! А впечатление
создавалось слишком гнетущее, и я ускорил шаги, стремясь как можно
быстрее выбраться отсюда в центр. Я шел в направлении ратуши и,
достигнув Парк-роу, бросил взгляд влево, на здание "Таймс" и на соседний
дом, где Джейк оборудовал свою тайную контору. И вдруг меня словно
молнией обожгла мысль: да ведь они в парке не останутся! На секунду я
утратил способность двигаться. Как же я не сообразил раньше? Каким же
надо быть ослом, чтобы хоть на мгновение представить себе Пикеринга и
Кармоди сидящими в парке среди полуночной тьмы!
Я свернул на Парк-роу в сторону "дома Поттера". Но вся моя догадка,
несомненно, верна. Никаких документов Джейк в парк не принесет - хотя бы
потому, что их тогда могут отобрать силой какие-нибудь сообщники
Кармоди. Кроме того, ему ведь захочется пересчитать деньги. Что же
касается Кармоди, то он никоим образом не отдаст денег, пока не увидит
документов Пикеринга собственными глазами. Сделка совершится в конторе
Джейка - иначе просто не может быть. И я не сумею подслушать, о чем у
них пойдет речь.
Как и в прошлый раз, я остановился и окинул дом взглядом. Дом не
изменился: те же одинаковые ряды узких, закругленных сверху окон, те же
витрины на уровне улицы, по обыкновению грязные, откровенно вопрошающие
полнейшую безнадежность; те же наклонные вывески: "Скоттиш Америкэн",
"Удобрения, поля, фермы", "Оптовик" - на четвертом этаже, "Сайнтифик
Америкэн" - на третьем и рядом та, на которую я глянул опять без
малейшего интереса и которую мне было суждено запомнить на всю жизнь:
"Нью-Йорк обсервер".
Без какой-то определенной цели, разве что посмотреть на другие фасады
- впрочем, они ничем не отличались от первого, - я обошел дом вокруг по
Бикмен-стрит, затем по Нассау-стрит и там уже вошел в подъезд. На сей
раз из вестибюля я не услышал ни пилы, ни гвоздодера, а когда поднялся
на второй этаж, дверь комнаты, где тогда работали плотники, оказалась
закрыта. И не просто закрыта, а намертво заколочена досками от пола до
потолка и заляпана предупреждениями: очевидно, перекрытие здесь уже
сняли. Карабкаясь на третий этаж, я успел подумать: а вдруг плотники уже
там или вот-вот придут туда и это каким-то образом мне поможет?..
Но на третьем этаже все выглядело точно так же, как и раньше. Если
рабочие что-нибудь и делали тут со времени моего прошлого визита, то
теперь они ушли; на двери, как и тогда, висел замок и красная
предупреждающая надпись. Ни на что не надеясь, я опять попробовал дверь
в контору Пикеринга, но она по-прежнему не поддавалась.
И вообще все шло по-прежнему: присев на корточки, я заглянул в
замочную скважину и вновь увидел секретер и кресло на противоположном
конце комнаты у окна и заколоченную дверь справа. Потом я выпрямился и
бесцельно стоял в коридоре, не зная, что предпринять. Попасть внутрь не
представлялось возможным. И тем не менее я должен был туда попасть. Я
старался припомнить все, что слышал когда-либо о способах взлома. Можно,
к примеру, просунуть полоску пластика или целлулоида в щель между дверью
и косяком и отжать язычок замка, - учили читанные мной рассказы. Но
таких замков еще не изобрели, у этого просто не было защелкивающей
пружинки, которую следовало бы отжать. В голове проносились мысли одна
фантастичнее другой: то я на руках спускаюсь по веревке с крыши к окну
комнаты N27 или заколоченной комнаты рядом; то каким-то образом
взбираюсь по незаконченной шахте лифта до перекрытия третьего этажа, а
там... А что там? Я и сам не знал.
В коридоре грохнула открывающаяся дверь, я быстро повернулся и пошел
прочь от того, кто вышел оттуда. Я поднялся по лестнице вверх, он
спустился вниз, и я опять вернулся и опять стоял беспомощно и упрямо в
том же коридоре. Минула еще минута - я понимал, что с равным успехом
можно уйти, и все же не уходил.
Мягкие шаркающие шаги - мягкие потому, что ноги прятались в тапочках,
- послышались у меня за спиной; я различил их в самый последний момент и
стремительно обернулся. Ко мне потихоньку приближался старый дворник, в
руках он держал тонкую пачку конвертов и, пригнув голову, перебирал их.
Коридор был слишком узок, чтобы пытаться прошмыгнуть мимо него, а
отступить было некуда. Я успел состроить приветливую улыбку, и тут он
поднял голову, придержал шаг и сосредоточенно посмотрел на меня: лицо
мое показалось ему знакомым, но он никак не мог припомнить, кто я такой.
Потом его осенило, и он кивнул:
- Доброе утро, мистер Пикеринг. Вам почты нету...
Он прошел мимо, подсовывая конверты под некоторые из перенумерованных
дверей. У меня в голове не осталось, похоже, ни единой мысли. В течение
тех тридцати-сорока секунд, которые понадобились ему, чтобы дошаркать до
конца коридорчика, повернуться и двинуться назад, я стоял как вкопанный
и таращился на него. Он взглянул на меня снова, на сей раз с явной
досадой.
- Что случилось? Ключ забыли? - спросил он и, не дав мне ответить,
сердито затряс головой. - Нет, нет, запасного к этой двери нету. Должно
быть и был, но теперь нету. Ничем не могу помочь. Придется вам идти
домой за своим. Некогда мне с вами...
Я прервал его, от души улыбаясь.
- Да ведь запасной-то есть, - сказал я тихо. Есть у вас запасной
ключ, и вам известно, где он. Вот только идти за ним далековато, правда?
В самый подвал... - Я достал портмоне и вытащил долларовую бумажку. - Но
это все-таки ближе, чем мне за своим. - Я вручил ему доллар. - Пошли. Я
спущусь вместе с вами, чтобы вам не забираться сюда опять...
Через две минуты я вылез из подвала, сжимая в руке ключ с грязной
бумажной биркой "27". Но наверх я подниматься не стал, а прошел первым
этажом на улицу Парк-роу и в соседнем здании "Таймс" разыскал слесаря,
чья вывеска мне запомнилась рядом с ресторацией Нэша и Крука - и то и
другое тоже в подвале. За десять центов слесарь тут же при мне выточил
копию, и я отправился обратно, по дороге привязывая бирку на место.
Операция заняла четверть часа - и я вернул дворнику его ключ, застав
старика за разноской почты, только этажом ниже.
Уже на лестнице, почти на площадке третьего этажа, меня осенило, что
следовало бы сперва проверить мой ключ, - он сработал отлично. Легонько
лязгнул, без усилия вошел в пазы, повернулся, я нажал на ручку и
очутился в тайном логове Джейка Пикеринга.
Вокруг, по всем четырем стенам, бок о бок стояли тринадцать
конторских бюро желтого дуба, каждое бюро с тремя ящиками, каждый ящик с
вертикальной металлической ручкой. Все это было по тертое, поцарапанное,
купленное, видимо, из вторых, а то и из третьих рук. Вместе с секретером
и креслом тринадцать бюро занимали две трети площади не слишком
просторной комнаты. Я вынул ключ из замка, затворил дверь, прислушался -
тихо. Тогда я запер дверь изнутри и осторожно, как только мог принялся
наугад выдвигать ящики из бюро.
Некоторые ящики были тяжелые, почти полные, но большинство оказались
заняты лишь наполовину или на четверть. В некоторых ящиках хранились
совсем тоненькие стопки бумаг; в одном лежала, кроме того, пара галош, а
в другом - полбутылки виски. Документы содержались в идеальном порядке,
нигде не торчало никаких замусоленных концов; на разделительных
картонках были выведены тщательные, почти каллиграфические надписи
черными и красными чернилами. Надписи эти по большей части представляли
собой комбинации букв или буквы с цифрами, например "ЛЛ4", "Д", "А6",
"А7", "А8", "НН" и так далее. В обозначениях я не смог обнаружить
никакой логической последовательности - в каждом ящике насчитывалось до
десятка и более надписанных картонок, однако они никак не
соответствовали друг другу. Встретилась мне картонка и со словом
"Повтор", на соседней картонке виднелось "Нераздел. Оба", на третьей -
"???". Я просмотрел часть документов, не вынимая их из ящиков. Как и
говорил Пикеринг, тут преобладали накладные - сотни, если не тысячи
накладных во всех тринадцати бюро. Кроме того, были счета и памятки - и
еще деловые письма, преимущественно на бланках с изображением торговых
домов или заводов, гордо изрыгающих черный дым из каждой трубы. И были,
по-видимому, оригиналы подписанных контрактов, сложенные в несколько раз
и перевязанные красной тесьмой. Нет, я положительно не мог определить,
по какому принципу Пикеринг сгруппировал документы: любая их пачка,
какая бы рубрика над ней ни стояла, содержала бумаги, относящиеся к
десяткам различных лиц.
Крышка секретера на сей раз оказалась поднята, и я подсел к нему,
заглядывая на полочки и в маленькие выдвижные ящички, но ничего не
трогая. Там проживали пузырьки с "конторскими чернилами Дейли", круглая
картонная коробочка со стальными перышками, три деревянные ручки с
обгрызанными концами, тряпочка для вытирания перьев, пять чистых длинных
голубых конвертов, бурый прямоугольник жевательного табака - и сложенный
лист бумаги. Бумагу я вынул и развернул: черными чернилами в две колонки
тридцать или сорок раз подряд шла подпись: "Джейкоб Пикеринг". Почерк
был явно один и тот же, но наклон, высота и размах варьировались
бесконечно - от солидных закругленных букв до полуразборчивой скорописи.
Он, видимо, упражнялся, подбирая себе факсимиле повнушительнее. Меня это
как-то тронуло, и я почувствовал мимолетный стыд от того, что сижу и
копаюсь в чужих вещах.
Однако спрятаться в комнате было совершенно негде. Я подошел к
дверному проему, ведущему в соседнее помещение. Он располагался точно
посередине стены и снизу доверху был заколочен полудюймовыми досками,
довольно аккуратно опиленными до требуемой длины. Но доски брали простые
сосновые, со множеством выпавших сучков, между досками оставляли
здоровенные щели, и к тому же головки гвоздей не заколачивали до конца,
чтобы потом их легче выдернуть. Тут я вспомнил, что неподалеку на
Фрэнкфорт-стрит видел магазин хозяйственных товаров, и, заперев за собой
дверь, побежал туда. Через десять минут я вернулся с молотком, просунул
его под нижней доской в пустую комнату и слегка подтолкнул в сторону, за
косяк, подальше от глаз. Теперь я обрел уверенность, что не только
подслушаю, но и подсмотрю их свидание, до которого оставалось уже всего
ничего - несколько часов. С тем я и ушел.
Потом я сел в вагон надземки и доехал до Двадцать третьей улицы,
оттуда прошел до перекрестка Бродвея и Пятой авеню.
И вдруг что-то щелкнуло у меня в сознании, будто вычислительная
машина выбросила, наконец, карточку, которую у нее долго и безуспешно
требовали, и я спросил себя: а как? Как заставить Джулию расторгнуть
помолвку? Как объяснить ей то, что я столько знаю о Джейке? Ответа я не
находил. Я ускорил шаги, словно это могло мне помочь, и направился в
сторону Грэмерси-парка туда, где была Джулия. Потом я снова притормозил.
Вчера вечером решение представлялось несложным, но теперь... Что же,
черт возьми, я могу ей сказать? "Не спрашивайте ни о чем, Джулия,
однако... Поверьте мне на слово, вам не надо выходить за... Пожалуйста,
не требуйте объяснений, но..."
В ожидании ужина - к концу дня, с приходом сумерек, снова подморозило
- мы сидели с Байроном и Феликсом в гостиной, обмениваясь друг с другом
листами "Ивнинг сан". Феликс от души порадовался тому, что я
воспользовался его фотокамерой, наотрез отказался принять деньги за
использованные пластинки и заявил, что займется их проявлением и
печатанием немедля после ужина. Сверху спустилась Мод Торренс и наконец
появился Джейк. Тетя Ада и Джулия накрывали в столовой на стол, и раза
два Джулия перехватила мой настойчивый взгляд - я все раздумывал: как же
сказать ей то, что я намеревался сказать?
Во мне закипала злость. Джейк расположился у большой никелированной
печки, читая или притворяясь, будто читает, но поминутно поднимал глаза,
не в силах, видимо, усидеть на месте, хмурился, раза два облизнул губы,
и, глядя на него, я все тверже понимал, что не позволю, не допущу, чтобы
он женился на Джулии. За столом он сел почти напротив меня, и во мне
вспыхнуло острое желание чем-нибудь досадить ему, подразнит
...Закладка в соц.сетях
