Жанр: Научная фантастика
Меж двух времен
....
К четырем часам я уже поднимался по лестнице. В коридоре у двери
лежал пакет с рынка. Я поднял его, а когда, отомкнув дверь, вошел в
гостиную, то это было поразительно похоже на чувство, с каким приходят к
себе домой. В шесть я торчал на кухне у плиты с длинной вилкой в руке,
ожидая, пока закипит картошка, и просматривая "Ивнинг сан" за 22 января
1882 года; все обстояло так, словно я и не нарушал установившегося
образа жизни. Перед тем как подняться к себе, я заметил, что вчерашний
снег с улицы счистили, светофоры заработали снова и по мостовой несутся
потоки машин. Однако такие мелочи уже не имели для меня никакого
значения. Потому что я знал - знал! - что там, за окнами, есть и
параллельный январь 1882 года. И еще я знал - именно знал, - что, когда
настанет момент, я смогу опять выйти в этот январь.
Я ткнул вилкой в картошку - еще жестковата - и, не покидая своего
поста у плиты, вновь взялся за сложенную вдоль столбцов газету. Суд над
Гито, убийцей президента Гарфилда, продолжается; следствие по
скандальному делу "Стар Рут" все затягивается; на одинокой ферме в штате
Вайоминг индейцы скальпировали целую семью... У входной двери зазвенел
звонок.
Держа газету в руке, я прошаркал в тапочках по длинному широкому
коридору, открыл дверь и... У порога стояла Кейт, на ней было долгополое
пальто, голова была повязана шарфиком, а на лице застыла нервная улыбка
- она ждала, что я скажу. Я ничего не сказал - я замер, уставившись на
нее, тогда она проскользнула мимо меня в гостиную. Я повернулся,
машинально затворив дверь, со словами:
- Кейт! Какого черта?..
Но она уже пересекала комнату, стаскивая пальто. Кинула его на кресло
и обернулась ко мне - в шелковом платье бутылочно-зеленого цвета,
отороченном белым кружевом, застегнутом на пуговицы у шеи и на
запястьях; подол, качнувшийся от резкого движения, приоткрыл высокие,
наглухо застегнутые ботинки. Одним рывком, словно опасаясь, что я ее
остановлю, она сдернула темную косынку. Волосы у нее были расчесаны на
прямой пробор, туго стянуты назад и собраны в узел на шее.
Я невольно улыбнулся - так хорошо она выглядела; густые медные
волосы, светлая, чуть веснушчатая кожа, большие карие, дерзкие глаза - в
сочетании с переливчатой бутылочной зеленью платья; она знала, что
делает, когда выбрала именно этот цвет.
Приметив мою улыбку, она быстро сказала:
- Я иду с тобой, Сай. Посмотреть, как будет отправлено письмо. Оно
мое, и я тоже хочу посмотреть!..
Я с уважением отношусь к женщинам, никогда не смотрю на них свысока и
презираю мужчин, способных на такое. На мой взгляд, женщины не менее
принципиальны, чем мужчины, только принципы у них, по правде сказать,
совсем иные. Я сознавал, что могу положиться на Кейт буквально во всем,
могу довериться ей абсолютно, поскольку ее оценки добра и зла очень
близки к моим. Но теперь мы спорили без конца: Кейт у плиты - подготовку
к обеду она сразу же взяла на себя, - я у кухонного стола; спор
продолжался и когда мы сели за стол, разделив между собой две мои
отбивные. Я начинал чувствовать себя ханжой, напыщенно отстаивающим
древние моральные устои. Потому что Кейт было попросту наплевать на
секретный характер проекта, на то, что ему придается важное значение,
что в него вложены огромные силы и средства, что в его осуществлении
участвуют высокопоставленные лица. Без особых усилий Кейт добралась, как
по линеечке, до правды - женской правды, - спрятанной под научными
претензиями. Она понимала, что все это в сущности не более чем огромная,
дорогая, занятная игрушка; все мы просто забавляемся этой игрушкой, и,
как девчонка-сорванец на детской площадке, она протискивалась сквозь
круг мальчишек, чтобы позабавиться вместе с нами. И, черт возьми,
протискивалась она лихо.
Я перешел к аргументам практического характера - и совершил роковую
ошибку. Тем самым я предоставил ей возможность тут же возразить,
потрясая вилкой и забыв о еде, что она тоже подготовлена, что она узнала
о восьмидесятых годах ровно столько же, сколько и я. Более того, она
подготовлена лучше, чем я прошлой ночью, потому что теперь она, как и я,
уверена, что задуманное осуществимо.
За бесконечными моими словесными выкрутасами пряталось в сущности
убеждение, что она права. Я был убежден, убежден до мозга костей, что
завтрашний день увенчается успехом, и это был не голый оптимизм, а
твердое знание. И я знал также - если сумею выразить свою мысль, - что
сила моей убежденности в состоянии увлечь Кейт за мной. Я знал
достоверно, что мы можем добиться успеха вдвоем, и после обеда, когда
посуда была перемыта, спор наш постепенно сошел на нет.
Не то чтобы я прямо сказал ей, что согласен. Но она ходила взад и
вперед, выкладывая свои аргументы, и длинное платье раскачивалось и
резко шуршало. Я сидел и любовался ею, с трудом сдерживая улыбку,
выглядела она сейчас прекрасно, и всякий раз, как она проходила под
газовым рожком, волосы у нее вспыхивали каким-то особым блеском. Она
выглядела просто роскошно, и в конце концов я встал, подошел к ней,
обнял ее и поцеловал. Спор закончился, она победила.
Большую часть следующего дня - как только разделались с завтраком,
посудой и утренней газетой - мы провели, читая вслух. Но прежде я разжег
камин в гостиной. Потом подобрал с пола под окном книжку, которую
листал, когда выглянул в парк и обнаружил, что началась метель, - всего
лишь позавчера, заметил я себе не без удивления. Книжка была с одной из
полок этой самой гостиной: новый, свеженький экземпляр романа
"Обвиненная в убийстве", написанного м-с Эммой Д.Е.Н. Саутуорт и
опубликованного немногим более года назад, в 1880 году. Издание было
дешевенькое, в мягкой обложке, однако на ней не красовалось никаких
полуголых девиц - просто черный шрифт на красной бумаге.
"Когда Сибил пришла в себя после обморока, подобного смерти, - читал
я, - она поняла, что ее несут по узкому, извилистому, по-видимому,
подземному проходу; кромешная тьма, которую нарушал лишь розовый отблеск
свечи, движущейся впереди, как звезда, не давала ей разглядеть
какие-либо подробности. Ею овладело предчувствие неминуемой гибели, и
всепоглощающий ужас заполнил душу, сковав все ее мысли".
Я поднял голову и улыбнулся Кейт - она сидела поджав ноги на кушетке.
Улыбнулся я напыщенности этой прозы; думаю, что и достаточно искушенные
читатели восьмидесятых годов смеялись над подобными пассажами. И все же
я погасил свою улыбку, и Кейт восприняла мой намек. К тому времени я
перечел уже немало литературы такого рода; поначалу стиль ее казался мне
забавным, но теперь приелся, и я научился читать такие книжки по
диагонали, ради сюжета, который был не лучше, но и не хуже, чем во
многих нынешних детективных романах.
Читали мы по очереди, с перерывами на кофе и на обед, и к середине
дня довели книжку до конца. Кончалась она, как и большинство ей
подобных, информацией о том, что сталось с главными героями после
событий, описанных в романе. Последняя страница выпала на долю Кейт.
"Добавить остается немного, - прочитала она. - Рафаэль Риордан и его
мачеха г-жа Блондель явились опознать труп и присмотреть за его
отправкой. Джентилиска, ставшая теперь импозантной матроной, смотрела на
мертвое тело со странно смешанным выражением жалости, отвращения, грусти
и облегчения".
- Постой-ка, - прервал я Кейт и, когда она подняла на меня взгляд,
раскрыл глаза как можно шире, слегка нахмурился и приподнял уголок рта.
- Похоже это на жалость?
- Более или менее.
Я нахмурился еще сильнее и, удерживая один глаз широко раскрытым от
жалости, прищурил другой.
- Теперь я добавил толику отвращения. А сейчас, смотри - это будет
грусть. - Я отвесил челюсть. - И наконец, обрати внимание, номер без
сетки, музыка - туш: облегчение!.. - Я задрал подбородок, раскрыл рот до
предела, стараясь изо всех сил удержать на лице четыре выражения
одновременно. - Ну как, на кого я похож?
- На удавленника.
- Этого я и боялся. Но держу пари, Джентилиска справилась с задачей
без труда. Наверно, она сумела бы добавить сюда еще и ужас, и досаду, и
восторг, не напрягая при том ни одного мускула на лице. Но знаешь, что
мне нравится? Мне, кажется, нравятся люди, которым нравятся такие книги.
Кейт понимающе кивнула, и мы замолчали. В каминной трубе тихо
рокотала тяга, потом на решетку свалился кусок угля.
- Они там сейчас, - сказал я, показав через комнату на окна; все, что
мы видели, было серебристое зимнее небо.
Я говорил искренне. Весь день я ощущал живое присутствие вокруг нас
нью-йоркской зимы 1882 года - ощущал сильнее, реальнее, чем когда-либо
за все прошедшие дни и недели. Потому что теперь это стало для меня
непреложной истиной: то время не умерло, оно существует.
- Они ждут нас, Кейт, - промолвил я, и единое настроение, единое
чувство уверенности связало нас. И Кейт кивнула, захваченная этой
абсолютной уверенностью.
- Пожалуй, пора, - сказал я.
Мгновенный испуг мелькнул на ее лице, мелькнул и исчез; она еще раз
кивнула и прикрыла глаза.
Я и сам закрыл глаза, взял Кейт за руку и так сидел - в тепле и уюте,
расслабив все мышцы, чувствуя, как рассасывается, уходит прочь последнее
напряжение. И наконец, зная, что и Кейт не отстанет, я заговорил про
себя:
"Через несколько минут и на несколько минут сознание твое отключится
полностью - ты задремлешь, почти уснешь. Сегодня 23 января. Будет,
конечно, то же самое число, когда ты вновь откроешь глаза: 23 января
1882 года. У вас с Кейт есть дело. ты выйдешь с ней в парк, и в твоем
сознании не останется ничего от другого времени. Единственной твоей
мыслью будет, что вам нужно на почту, нужно поспеть туда не позже
половины шестого. Нужно посмотреть, кто отправит голубой конверт. Не
вмешивайся в события. Наблюдай за ними, проходи через них, но не стань
причиной какого-либо события и не помешай свершению какого-либо события.
Разумеется, есть разница, есть новизна, но все будет в порядке, все
будет в порядке. В какой-то момент, скорее всего на пути через парк,
когда ты удостоверишься, что перед тобой зимний день 1882 года... в этот
момент ты вспомнишь и настоящее. Вспомнишь настоящее и, таким образом,
впервые станешь действительным наблюдателем".
Я подскочил в кресле, глаза у меня раскрылись; мне казалось, будто я
и в самом деле задремал. Кейт смотрела на меня, а я держал ее за руку.
- Я тоже вздремнула; - сказала она. - Надо сходить на почту. Ты
пойдешь?
- Пойду, - кивнул я и встал, потягиваясь. - Сделай милость, вытащи
меня отсюда и встряхни хорошенько. Давай собираться...
В коридоре, еще позевывая, я достал из шкафа пальто с капюшоном, боты
и круглую черную меховую шапку. Кейт надела пальто и повязала шарф. В
каком году и в каком веке все это происходит, занимало меня не больше,
чем любого, кто собрался на улицу. И внизу, выйдя из парадного на
Семьдесят вторую улицу, ссутулившись и спрятав от холода подбородок в
воротник пальто, я и не подумал оглядеться по сторонам, а переходя
улицу, граничащую с парком, не посмотрел ни вправо, ни влево. Зачем? Мне
такое и в голову не пришло.
Было морозно, и нам никто не встретился. Мы выбрались с территории
парка на юго-восточном его углу, где Пятая авеню пересекается с
Пятьдесят девятой улицей, и я расстегнул пальто, намереваясь достать из
кармана мелочь на проезд. Тут Кейт издала легкий стон, и я быстро
взглянул на нее. Она прижала руку ко лбу и плотно зажмурила глаза, лицо
ее побелело. Я бросился поддержать ее - но тут же покачнулся сам и
вынужден был выставить ногу, чтобы удержать равновесие...
Чего-чего, а физической реакции мы не ожидали. Я обнял Кейт за плечи
- она дрожала. Чтобы хоть как-то поддержать и ее и себя, я оперся спиной
о дерево у бровки тротуара, ощущая, как на лбу и над верхней губой
выступает пот, сознавая, что и сам бледен как полотно. Уставясь на носки
собственных ботинок, я глубоко вдыхал острый холодный воздух, пока не
почувствовал, что пот на лице высыхает, и не понял, что справился с
собой. Тогда я снова взглянул на Кейт - она уже открыла глаза и кончиком
языка облизывала пересохшие губы.
- Спасибо, уже прошло, - сказала она, распрямляя плечи. Но боже мой,
Сай!.. - добавила она шепотом.
Мы повернулись не сразу, не сразу смогли решиться на это. Но мы
слышали, как скрипят по холодному сухому снегу железные ободья колес,
как тарахтит разболтанный кузов, как резко хлопают по лошадиным бокам
кожаные вожжи. Медленно, очень медленно повернули мы головы в ту сторону
- и увидели, снова маленький деревянный омнибус с полукруглой крышей и
высокими колесами на деревянных спицах; его тянула упряжка тощих
лошаденок, и из ноздрей у них при каждом шаге вырывались клубы белого
пара. Омнибус приближался, заполняя все поле зрения, я смотрел на него -
и теперь уже помнил, откуда я прибыл сюда и как. Но потребовалось еще
несколько секунд самой настоящей борьбы с собой, прежде чем разум
окончательно принял тот факт, что мы стоим на углу Пятой авеню серым
январским днем 1882 года.
Глава 9
Кейт усмехнулась. Я бросил взгляд на юг, вдоль хорошо знакомой мне
Пятой авеню, и испытал новый приступ слабости.
Все, наверно, видели, если не в натуре, то, на худой конец, на экране
эту блистательную, великолепную улицу, широченную, обрамленную по обеим
сторонам рядами башен из металла, стекла и устремленного ввысь камня:
сверкающий фасад "Корнинг глас билдинг" - гектары стеклянных стен,
исполинский алюминиевый "Тишмен билдинг", каменный массив
"Рокфеллер-центра", старенький собор св. Патрика, приткнувшийся со
своими двумя шпилями среди возносящихся окрест громад. И сияющие витрины
магазинов, и большая грязно-белая библиотека на углу Сорок второй улицы,
с каменными львами по бокам широкой главной лестницы. А еще дальше, у
Тридцать четвертой улицы, поднимается во всю свою невероятную высоту
"Эмпайр стейт билдинг" - если только по какому-то чуду воздух достаточно
прозрачен, чтобы разглядеть его отсюда. Именно эта картина - асфальт, и
камень, и башни из стекла и металла, громоздящиеся до небес, - стояла
перед мысленным моим взором, когда я бросил взгляд вдоль Пятой авеню.
Ничего. Ничего подобного не было. Маленькая улочка. Узкая. Вымощенная
булыжником. Обсаженная деревцами улочка жилого района. Раскрыв рты,
стояли мы и смотрели на ровные ряды домиков из бурого песчаника, из
кирпича и камня; перед ними росли деревья, а кое-где за оградами лежали
даже заснеженные газончики. И самыми высокими точками по всей длине этой
тихой улицы были тонкие шпили церквей, а выше не было ничего, кроме
серого зимнего неба. Навстречу нам, громыхая по булыжнику там, где не
сохранилось снега, ехал еще один запряженный лошадьми омнибус,
единственный движущийся экипаж в пределах нескольких кварталов.
Кейт, уцепившись за мою руку, шепнула:
- Гостиницы "Плаза" нет!
Я посмотрел туда, куда она показывала, на другую сторону Пятьдесят
девятой улицы: там, где мы привыкли видеть гостиницу, простирался
пустырь, словно ее стерли с лица земли. Нам еще предстояло побороть
привычный строй мыслей: ее не стерли - ее просто не построили. Но
небольшая одноименная площадь через улицу от парка оказалась на месте, и
посреди площади красовался выключенный на зиму фонтан. Я подтолкнул Кейт
локтем:
- Гляди, извозчики!..
Вдоль тротуара Пятьдесят девятой улицы выстроились пять или шесть
пролеток в ожидании пассажиров.
Что-то лязгнуло, и мы испуганно оглянулись: маленький омнибус
остановился совсем неподалеку от нас. На крыше у него болтался
закопченный фонарь, и, подойдя поближе, я уловил резкий запах керосина.
Входная дверь была сзади, над выступающей ступенькой, и, открывая ее
перед Кейт, я бросил взгляд на ездового, но тот недвижимо сидел на своем
высоком облучке, закутанный в одеяло и прикрытый сверху громадным
зонтом. Я взобрался следом за Кейт, вожжи шлепнули по крупам лошадей,
омнибус дернулся, и мы покатили по Пятой авеню в сторону центра.
Внутри омнибуса по всей небольшой его длине шли две скамейки, и Кейт
присела сзади у самой двери, а я прошел вперед к жестяной коробке с
надписью: "Проезд 5 ц.". Разыскав две пятицентовые монеты, я бросил их в
коробку - и обратил внимание на дырку в крыше, через которую ездовой мог
убедиться в том, что я действительно заплатил за проезд.
Потом мы сидели рядом - других пассажиров пока не было, - непрестанно
вертя головами и пытаясь разглядеть обе стороны этой незнакомой улицы
сразу.
- Нет, это не Пятая авеню, это не может быть Пятая авеню, - сказал я
полушутя-полусерьезно, а Кейт в ответ лишь ткнула пальцем в окошко: мимо
нас промелькнул уличный фонарь - четыре горизонтальные полоски
крашенного стекла, образующие нечто вроде мелкого ящика, и на ящике
четко значилось: "5-я авеню".
Раздался негромкий удар гонга, и я заметил его источник: на Пятую
авеню выкатилась легкая крытая повозка, окрашенная в темно-зеленый цвет.
Почти сразу же она повернула вправо, пересекла тротуар и полоску
заснеженного газона, и мы увидели кучера в профиль. Он носил густые усы,
а на голове - темно-синюю фуражку с прямым, совершенно плоским
козырьком. Сбоку повозки висел медный гонг, который мы уже слышали, и на
зеленом ее борту блестели золотые буквы: "Больница св. Луки". Повозка
вкатилась в полукруглый проезд и остановилась у незнакомого большого
здания, выходящего одним длинным крылом на Пятьдесят пятую улицу; это и
была больница. Странное зрелище - больница здесь, на Пятой авеню, и я
подумал о больных, за которыми присматривают сестры в длинных юбках и
бородатые доктора. Тихо, чтобы не привлечь внимания возницы, я поделился
своими мыслями с Кейт, и она прошептала в ответ:
- Врачи и сестры, которые и слыхом не слыхивали о таких вещах, как
пенициллин, антибиотики и сульфамиды...
Я не мог припомнить, касался ли этой темы Мартин Лестфогель;
интересно все же, есть ли тут в больнице хотя бы анестезирующие
средства?
В окне дома на углу Пятой авеню и Пятьдесят третьей улицы я заметил
вывеску: "Школа танцев Аллена Додсуорта", а затем мимо нас скользнули
два старых знакомца. Первый на углу Пятьдесят второй улицы - один из
вандербильтовских особняков. Вспомнилось, что когда-то, мальчишкой, я
приехал в Нью-Йорк с отцом, и мы стояли и смотрели, как сносят этот
особняк, чтобы освободить площадку для "Кроуэлл-Коллиер билдинг". Тогда
дом был старый, грязный, облезлый и обшарпанный; теперь он предстал
перед нами юным, в сиянии чистого белого известняка, через улицу от него
размещался "Католический сиротский дом призрения". Еще квартал - и мы
встретили настоящего доброго друга. Приближаясь к нему, мы расцвели
улыбками, и Кейт прошептала:
- Я так рада... Я просто счастлива видеть его.
Я кивнул:
- Ради одного того, что вот он цел и невредим, я почти готов
обратиться в католичество...
Потому что он стоял там же, где всегда, - старый друг, славный
серенький собор св. Патрика; он казался огромным, намного выше
окружающих домов, но был точно таким же, как и сегодня, - нет, не совсем
таким же, была какая-то разница... Какая? Я прижался лбом к стеклу,
вывернул голову, глядя вверх, и понял, что два шпиля-близнеца - нет, не
исчезли, конечно, но еще не построены.
Омнибус остановился, открылась дверь. Вошел человек, опустил монету в
жестяную коробку и уселся на скамейку напротив, скользнув по нашим лицам
равнодушным взглядом.
Положил ногу на ногу и принялся смотреть в окно. Хлопнули вожжи, и мы
снова тронулись в путь, - а я все следил за ним исподтишка и ощущал
волнение, - тревогу, почти испуг от первого своего по-настоящему
близкого соседства с живым человеком 1882 года.
Пожалуй, обыкновенный этот человек, с которым я никогда больше не
встречался, оказался в некотором роде самым сильным впечатлением моей
жизни. Он сидел, рассеянно уставившись в окно, в странном своем черном
котелке с высокой тульей, поношенном черном полупальто и зелено-белой
полосатой рубашке без воротничка, но с бронзовой запонкой у ворота, -
выглядел он лет на шестьдесят и был чисто выбрит. И я - это может
прозвучать абсурдно, но я был зачарован цветом его лица: оно совершенно
не походило на коричневато-белые лица со старинных фотографий. Вернее,
тип лица оставался тем же, только волосы, вылезающие из-под загнутых
полей котелка, оказались черными с сединой; глаза - голубыми, уши, нос и
свежевыбритый подбородок - розовыми с мороза, а морщинистый лоб поражал
своей бледностью. Ничего в нем не было особенного, и ехал он невеселый,
усталый, скучающий. Но это был живой человек, внешне еще достаточно
крепкий, полный сил и энергии, и ему, наверно, предстояли еще многие
годы жизни. Я повернулся к Кейт и, почти касаясь губами ее уха, шепнул:
- Когда он был мальчишкой, в президентах ходил Эндрю Джексон.
Господи, да у него на памяти годы, когда Соединенные Штаты были
совершенно дикой, неисследованной территорией!
На углу Сорок девятой улицы мелькнула вывеска: "Пансион и школа для
приходящих юных леди и джентльменов досточтимого Ч.Г. Гарднера с
супругой". Потом мы проехали Сорок восьмую, и Кейт горячо прошептала:
- Вот, он, номер пять-восемь-десять! - Я ничего не понял, и она
зашипела на меня:
- Дом Кармоди!..
Я обернулся и увидел большой красивый особняк из бурого песчаника, с
богато разукрашенной оградой. Небезынтересно бы узнать, находился ли в
его стенах в ту минуту Эндрю Кармоди, который много лет спустя пустит
себе пулю в сердце в городишке Джиллис, штат Монтана...
По мере нашего продвижения к центру города Пятая авеню становилась
все более и более оживленной. Толпы народа сновали по тротуарам,
пересекали мостовую. А я смотрел на них - сначала с трепетом, потом с
восторгом: на бородатых, помахивающих тростями мужчин в блестящих
шелковых цилиндрах, в меховых шапках вроде моей, в котелках с высокой
гульей, как у пассажира напротив, или с низкой - это у молодежи. Почти
все они ходили в длинных, до пят, пальто или шинелях, добрая половина
мужчин носила пенсне, а когда те, что постарше, встречали знакомых, то
неизменно подносили трость к полям цилиндра. Женщины носили шали или
шляпы с шелковыми бантами, завязанными под подбородком, короткие
приталенные зимние пальто с отрезными подолами, пелерины или заколотые
брошью кашне; у некоторых были муфты или перчатки, и у всех без
исключения - ботинки на пуговицах, мелькающие из-под длинных юбок.
Вот они, вот они - люди со старых, застывших гравюр, только... только
теперь они двигались. Пальто и платья там, на тротуарах и на мостовой
впереди и позади нас, сияли свежими вишневыми, зелеными, синими,
густо-коричневыми, невыцветшими черными тонами, и длинные складки
переливались светом и тенью. Кожаные и резиновые подметки оставляли
следы в мокром снегу перекрестков, и облачка пара в холодном воздухе
делали видимым дыхание каждого из этих людей. Сквозь вздрагивающие,
дребезжащие стекла до нас долетали живые голоса; я услышал даже громкий
девичий смех...
На протяжении двух кварталов к нам в омнибус сели пять-шесть
пассажиров: мужчина при цилиндре и в пенсне, за ним еще несколько
человек, а затем, у одной из сороковых улиц, вошла женщина и
прошествовала вперед к кассе, махнув длинным подолом по нашим ногам. На
ней была фетровая шляпка с цветочками, простое черное пальто, длинное
светло-зеленое кашне, завязанное вокруг шеи, а из-под пальто выглядывал
подол пурпурного платья. На вид я бы дал ей чуть больше тридцати, и по
первому впечатлению, когда она прошла мимо нас, мне хотелось назвать ее
красавицей. Но вот монета звякнула о дно коробки, женщина повернулась и
села вблизи, перед нами. Теперь я разглядел ее лицо и поспешно отвел
глаза, чтобы не оскорбить ее; лицо оказалось изрыто десятками оспин, и я
сообразил, что оспа все еще оставалась распространенной болезнью. Другие
пассажиры не удостоили женщину ни малейшим вниманием.
Мы проехали мимо гостиниц "Виндзор" и "Шервуд", затем мимо постройки
под названием "Старый ивовый коттедж" - вывеска в готическом стиле была
растянута на всю ширину фасада. А сама постройка была деревянная,
совершенно допотопной архитектуры - со ставнями и широкой верандой, на
которую вели, словно в сельскую лавочку, несколько крутых ступенек.
Перед фасадом прямо на тротуаре росло большое дерево, пешеходы
волей-неволей огибали его, и выглядел "Старый ивовый коттедж" так,
словно относился к колониальным временам <Имеется в виду период до 1776
года, до начала американской революции. Нью-Йорк (под названием Новый
Амстердам) основан в 1626 году, а современное название носит с 1664
года.>. Рядом на этой несусветной Пятой авеню располагался "Торговый дом
Генри Тайсона" - по-видимому, просто мясная лавка.
В этот миг Кейт тронула меня за руку и хмуро повела головой.
- Сай, с меня хватит. Слишком много впечатлений. Я хотела бы...
хотела бы спратяться куда-нибудь и закрыть глаза.
- Понимаю. Как не понять...
Омнибус приблизился к тротуару. Я поманил Кейт, и мы сошли как раз
рядом с двухколесной
...Закладка в соц.сетях
