Жанр: Научная фантастика
Бумеранг на один бросок
.... - До нас дошли неприятные слухи... - Тут королева слегка
повернула голову и обронила: - Благоволите оставить нас с инфантой наедине.
И все ринулись прочь. Мне очень хотелось задержаться и посмотреть, на что это похоже
- королевская нахлобучка, но сеньор де Миранда, с неприятно перекошенным от
подобострастия лицом, ухватил меня под руку и повлек за собой. Придворные зависли на
крыльце, а случайные зеваки, вроде меня, с чувством слабо удовлетворенного любопытства
рассосались по зеленой зоне.
- Королева... - сказал сеньор де Миранда, утирая пот. - Королева - это вам не
шуточки. Это надо ценить, вне зависимости от повода, коему мы обязаны ее визитом... Вы
понимаете меня, Севито?
Я не понимал. Ну, королева, ну, красиво. Костюмы, кареты, пажи. Годится для сказки про
какую-нибудь Золушку... Но мне не хотелось обижать директора, славного и доброго человека,
и я кивнул и выразил свое согласие разнообразными утвердительными междометиями. Если
сеньор де Миранда безумно любит свою королеву - кто я такой, чтобы его в том попрекать?..
Да и то сказать, повод для высочайшего визита был и впрямь не из лучших. Барракуде никто бы
сейчас не позавидовал, даже принимая в расчет, что она принцесса.
Что ж, я мог быть уверен в одном: всем непосредственным виновницам инцидента в той
или иной степени перепало по первое число.
Но я все еще не говорил с Антонией.
3. Бросаю Антонию
И лучше бы мне было не говорить с нею вовсе.
Она так и не открыла. Поэтому на протяжении этого дурацкого разговора я, как дурак,
стоял у запертой двери и самым дурацким образом общался с дверной ручкой. И голос у меня
тоже был самый дурацкий, какой только можно себе вообразить. Жалкий, заискивающий,
словом - полное ничтожество.
АНТОНИЯ (чрезвычайно ядовито). Что, пришел пожалеть?
СЕВЕРИН (окончательно потерявшись). В том числе.
АНТОНИЯ. Мне жалость ваша не нужна.
СЕВЕРИН. Мурена совсем спятила.
АНТОНИЯ (еще более ядовито). Ах, бедная...
СЕВЕРИН. Послушай, открой дверь. Что я тут, как дурак...
АНТОНИЯ (с совершенно уже немыслимой ядовитостью). Только не воображай себя
умным.
СЕВЕРИН. Что ты сказала Мурене, отчего она взбеленилась?
АНТОНИЯ. Вот пускай она тебе и наушничает.
СЕВЕРИН. По-моему, я ничем не заслужил такого отношения...
АНТОНИЯ. Думай, как хочешь.
СЕВЕРИН. Ты можешь открыть дверь?
АНТОНИЯ. А ты можешь себе представить, что я не хочу тебя видеть?
СЕВЕРИН. Не хочешь видеть... почему?
АНТОНИЯ. Напряги фантазию. Может быть, ты мне неинтересен.
СЕВЕРИН. Ты это Мурене сказала?
АНТОНИЯ. Много чести!
СЕВЕРИН. Похоже, ты сама иногда не знаешь, что говоришь.
АНТОНИЯ. Я всегда знаю, что мне нужно сказать и что нужно сделать.
СЕВЕРИН. Так что же это было?
АНТОНИЯ. Ты думаешь, я испугаюсь это повторить тебе?
СЕВЕРИН. У меня такое чувство, что ты должна сожалеть об этих словах.
АНТОНИЯ. Боже, у эхайна появились чувства!
СЕВЕРИН. Я не эхайн. Я человек. И всегда был с тобой человеком. И ты, кстати, тоже...
Тебе плохо, и я хочу поговорить с тобой. Хочу тебе помочь.
АНТОНИЯ. Ты даже себе не можешь помочь. Ты никто, ты никакой...
СЕВЕРИН. Тебе не удастся обидеть меня. Это не ты говоришь со мной, а твоя обида.
АНТОНИЯ. Так ты уйдешь наконец?
СЕВЕРИН. Я понимаю, что виноват. Меня не оказалось рядом в тот момент, когда я был
нужен, когда всего можно было избежать. Не нужно было мне летать в эту злополучную
Картахену. Век бы без нее прожил. Прости меня. Прости. И позволь мне тебя увидеть.
АНТОНИЯ. Хорошо, слушай. Вот что я сказала этой злобной девке: "Когда он мне
надоест, можешь забрать его себе. Все равно он ничего не умеет. И целуется как младенец".
СЕВЕРИН....
АНТОНИЯ. Меня никто не заставлял. Меня никто не бил. Я сказала это с тем, чтобы она
знала твое место. А когда она поняла, что я права, это и привело ее в бешенство. Ни одно
ничтожество не стерпит, когда ему укажут на его место.
СЕВЕРИН. Ты не можешь так думать.
АНТОНИЯ. Теперь ты сгинешь с моих глаз наконец?
СЕВЕРИН. Хорошо, если ты так настаиваешь... я уйду.
АНТОНИЯ. Да, я настаиваю.
СЕВЕРИН. Только вот что.
АНТОНИЯ. Ну, что еще?
СЕВЕРИН. Не думай, что ты центр вселенной, и весь мир вертится вокруг тебя. Ни фига
подобного. Это не занюханная планетка Мтави-что-то-там-такое, со штабелями пыльных,
никому не нужных трупаков. Это там ты была центром той дохлой вселенной. А здесь - Земля.
Земля слишком велика, чтобы обращать на тебя внимание. Миллиарды людей даже не
подозревают о твоем существовании. И если ты думаешь, что это ненормально, так вот это -
нормально. Твои беды и заботы не больше и не меньше ничьих бед и забот. Если два десятка
людей приняли их близко к сердцу, это уже хорошо. Это значит, ты уже не одна. Но если ты
начнешь отталкивать от себя и этих людей, вот тогда... тогда... И вообще, если ты такая умная,
почему ты такая злая?!
АНТОНИЯ. Потрясающе - косноязычный эхайн научился говорить!
СЕВЕРИН. Знаешь что?
АНТОНИЯ. Ну, что я должна знать?
СЕВЕРИН. Знаешь?..
АНТОНИЯ. Ну же, я жду с нетерпением.
СЕВЕРИН. Зря я пришел тебя жалеть.
АНТОНИЯ. Не помню, чтобы умоляла тебя об этом.
СЕВЕРИН. Если тебе нравится быть одной, ты уже близка к своей цели. Я хочу сказать
тебе, что... что... что ты мне больше не нужна.
АНТОНИЯ. Ах, ах, меня бросили, ах, я бедная брошенная девушка!
СЕВЕРИН. Между прочим, так оно и есть.
АНТОНИЯ (продолжает что-то говорить с запредельным уже ядом в голосе).
Но я уже не слушал.
4. Учитель Кальдерон о женской сущности
Я шел к себе, как монах в опостылевшую келью. Не разбирая дороги, не воспринимая
красок, оглохший к звукам окружающего мира. Мне хотелось плакать белужьими слезами, и я
отлично понимал бедную глупую Мурену. Мне хотелось умереть. Впервые в жизни я
почувствовал собственное сердце - оно болело.
Наверное, так могла бы чувствовать себя собака, которую пнул и выгнал из дома
любимый хозяин.
Или художник, на глазах которого сожгли "Джоконду".
Нет, не так. Все сравнения казались чересчур высокопарными и фальшивыми. Это не с
чем было сравнить. Я никогда еще не испытывал ничего подобного. Учитель Кальдерон всегда
говорил: опиши свое переживание словами, лучше всего - на бумаге, и оно утратит остроту. А
я не имел слов, чтобы как-то это описать. Я был обречен.
Что же я наделал? Зачем я так с нею говорил?
Все выглядело ужасным, непоправимым и в совершенно черных красках.
Я доплелся до своего коттеджа и опустился на крыльцо, слабый и бессильный, словно
двухсотлетний старик.
- Гм, - сказал учитель Кальдерон. - Поговорим?
- Не хочу, - буркнул я.
- Еще бы, - печально промолвил он. - Однако же тебе придется выслушать меня. Я
старше, я твой учитель, и я опытный мужчина, у которого был миллион неприятностей от
женщин. Я просто не могу оставить тебя в таком беспомощном состоянии.
Я не ответил. Возражать и сопротивляться было бесполезно. Он все равно заставил бы
себя выслушать. Иногда это даже помогало.
- Ты, наверное, сейчас думаешь о том, какой ты плохой и ужасный. И зачем ты с ней так
говорил, когда все можно было повернуть иначе.
- Вы стояли за углом и подслушивали? - нахмурился я.
- В этом не было нужды. У тебя и так все написано на лице... Наверное, ты во всем
винишь себя и теперь бичуешь себя в полную руку, и мучительно ищешь причин собственному
бездушию.
- Она хотела... - попытался объяснить я, но учитель остановил меня повелительным
жестом.
- Так вот, Севито. Я хочу, чтобы ты запомнил: ты ни в чем не виноват. Ты сделал все как
нужно, и никто не сделал бы этого лучше тебя.
- Но она прогнала меня! Она смеялась надо мной!
- Я хочу, чтобы ты запомнил еще одно: те, кто смеются над тобой и прогоняют тебя, не
обязательно правы. Я гляжу на тебя и не понимаю, как можно было тебя обидеть. Ведь ты
хороший человек. Ты добрый человек. Я бы даже сказал, ты ненормально добрый. В тебе
океаны любви и нежности, что бы ты о себе ни думал. Я не понимаю, как можно этого не
заметить и не оценить. И я думаю, что все это было замечено и оценено.
- Толку-то...
- Это было замечено, - с нажимом продолжал учитель, - оценено - и предано
забвению.
- Но почему, почему?..
- Я могу не понимать причин, как и ты. Но, как более опытный мужчина, я просто знаю,
что так бывает, что так случается сплошь и рядом. Это объективный факт, это статистика. Ибо
это в природе человека, а в особенности - в природе женщины. И с этим ничего нельзя
поделать. Это не есть неблагодарность, это не есть ожесточение, это не есть хитрость.
Женщины делают выбор по своим правилам, которые нам непонятны. И если даже тебе
кажется, что их выбор пал на тебя, не следует питать чрезмерных иллюзий. Выбор может
оказаться неокончательным. Все может измениться. Все может измениться многократно.
Например, меня не удивит, если уже завтра Тита сама будет стоять у тебя под дверями и
униженно умолять о прощении. И ты сдашься.
- Никогда, - сказал я.
- И ты сдашься, мой мальчик. И ты впустишь ее в свой дом, и обольешься слезами
умиления, и сам окажешься перед ней на коленях, и спустя мгновение уже забудешь, кто перед
кем виноват и кто у кого просит прощения. Потому что женщина всегда умнее, всегда хитрее и
всегда сильнее. Кажется, я сам себе противоречу, но без этого ничего не объяснить. Женщина
соткана из противоречий, и толковать ее природу и поведение можно лишь при помощи
парадоксов и антиномий. Скажу честно: безнадежное это дело - пытаться понять женщину. Не
такие умы, как я, погорели на этом, а твоим умом здесь можно смело пренебречь. Самое
рациональное - принимать все как данность и в меру слабых своих сил сохранять лицо... Я
точно так же не удивлюсь, если ты вообще больше никогда не увидишь Титу. То есть, какое-то
время вы будете сталкиваться на занятиях и в узких аллеях Алегрии. Но это не будет твоя Тита.
Это будет абсолютно чужой, даже внешне незнакомый человек, малопривлекательный в
обхождении, который уже и не помнит, как твое имя. И, может быть, это поспособствует
твоему скорейшему излечению от болезни.
- Я не хочу так. Я не хочу лечиться. Может быть, мне нравится эта болезнь!
- Она называется "первая любовь", и она проходит. Хотя иногда оставляет в душе
глубокие рубцы, которые кажутся незаживающими.
- Что же мне делать, учитель?
- Тебе? - Он усмехнулся. - Ничего. Ты сделал все, что мог, и сделал все правильно.
Тебе даже удалось невозможное - оставить за собой последнее слово.
- Все же вы подслушивали...
- Предположим, я проходил мимо по своим делам... Теперь эта девочка впервые узнала,
как самой оказаться брошенной. Даже если она не поняла этого сейчас - спустя какое-то время
она с изумлением обнаружит, что это не она сделала выбор, а ты. Может быть, она станет
мудрее и человечнее. А может быть, ничего с ней и не случится. Может быть, она попытается
вернуться к тебе, чтобы затем уже самой бросить тебя. Этого я боюсь больше всего. Потому что
люблю тебя всей душой, как сына, и понимаю тебя всем сердцем, как брата по несчастью. Мы
умные, образованные, впитавшие в себя всю вековую мудрость человечества, могучие и
огромные, как северные мамонты... мы беспомощны перед женщиной. - Учитель Кальдерон
вздохнул.
Как тот неправ, кто говорит нам,
В своем незнании глубоком,
Что будто бы любовь умеет
Две жизни превратить в одну!
- Только не делай ошибок сверх необходимой меры, мальчик, - прибавил он строго. -
Даже если сердце твое обливается кровью, не давай выхода чувствам. Будь спокоен и
хладнодушен. Сделай вид, что примирился с утратой. Отвечай на ее слова ровно, приветливо и
безучастно, и ни за что не обращайся к ней первым. Не нужно переигрывать, не нужно
провоцировать ревность... одновременно навевая беспочвенные грезы той же бедняжке
Эксальтасьон. Не тряси головой, я знаю, что у тебя были такие намерения! Всего лишь
отстранись. Это трудно, я знаю. Воспринимай это как испытание мужской доблести. И, поверь,
спустя короткое время ты даже начнешь получать удовольствие от собственного страдания... О,
я отдаю себе отчет, что Тита давно уже осведомлена обо всех наших уловках. Но сами догадки
о том, притворяешься ли ты или вправду к ней охладел, могут оказаться для нее невыносимым
испытанием. И тогда...
Чем меньше женщину мы любим,
Тем легче нравимся мы ей...
Я не удержался и мрачно добавил:
Но эта важная забава
Достойна старых обезьян...
- Рад слышать, что к тебе возвращается чувство юмора, - заметил учитель Кальдерон.
- Это верный признак того, что ты стоишь на пути к исцелению. Все еще впереди, мой
мальчик. Ничего еще не решено. Я мог бы... - он помолчал, задумчиво глядя в темные небеса.
- Да, я мог бы тебя провести по всем кругам любовной игры, как Вергилий. Под мою диктовку
ты сумел бы вернуть себе Титу, даже на время влюбить ее в себя. В конце концов, она всего
лишь неопытная девочка, возомнившая себя совершенно взрослой. А я старый человек,
которого без числа любили женщины, покидали женщины и вновь подбирали женщины. Коечему
я все же, надеюсь, научился. Формальные приемы обольщения, перед которыми не устоит
ни одна фемина. Слова, жесты, взгляды... эти психологические аттрактанты, действующие на
подсознание... Но! Все это - мнимые победы. Не могу же я вечно руководить тобой, как
марионеткой. В конце концов, ты не Кристиан де Невильет, а я не Сирано. Я не могу быть
твоим умом, потому что ты и сам неглуп, а ты не можешь быть моей красотой, ибо я гораздо
красивее тебя . Однажды все вскроется, и возмездие будет во сто крат ужаснее. И я... уж
прости меня, бесцеремонного глупца... совершенно не уверен, что Тита хороша для тебя.
Он потрепал меня по плечу и, отстранившись, спросил испытующе:
- Что ты намерен предпринять в данный момент?
- Лечь спать, - проворчал я.
- Слова не мальчика, но мужа, - сказал учитель Кальдерон с удовлетворением. - Еще я
посоветовал бы записать свои впечатления, лучше всего - хорошим старинным стилом на
белой бумаге. - Я скорчил кислую гримасу. - А если тебе захочется поговорить еще - ты
знаешь, где меня искать.
Я знал. Я мог набрать его код в любое время дня и ночи, и он окажется совершенно готов
к беседе по душам. Всецело в моем монопольном распоряжении. Поначалу мне казалось, что
учитель Кальдерон занят исключительно мной, да еще, пожалуй, чтением да перечитыванием
любимого своего тезки-классика, что нет у него никакого иного дела, кроме меня, и я -
единственное обстоятельство, благодаря какому этот красивый и мудрый человек завяз в "Сан
Рафаэле". И много позже я с изумлением обнаружил, что был не единственным лоботрясом на
его шее. И от меня он наверняка направлялся к близнецам де ла Торре, с которыми у него
никогда не было никаких хлопот. Эти двое были помешаны на фенестре, жили фенестрой и
могли говорить о фенестре часами. И учитель Кальдерон давно научился компетентно
обсуждать эту прежде чуждую ему тему. Потом он наверняка зайдет к Габриэлю Ортеге,
тихому ботанику, хлопот с которым не было вообще ни у кого. О чем можно говорить с
Габриэлем Ортегой? Например, о свертке зета-пространства топограмм по четвертой и пятой
координатам. О преобразовании Д'Арси. О метаморфных геликоидных химерах. То есть, обо
всем том, о чем учитель Кальдерон никогда не станет говорить со мной... Интересно, кто я в его
глазах? Комплексующий дебил-переросток, требующий постоянного присмотра, чтобы сам же
себе не навредил, или... источник душевного отдохновения?
Мне хотелось остаться одному. Я и остался.
Самое удивительное было то, что я ворочался, вздыхал и разнообразно жалел себя,
несчастного, но вскорости обнаружил, что беседую о чем-то возвышенном с напыщенными
эхайнскими сановниками, вышедшими прямо из стен и разместившимися на всех стульях и
креслах моей каморки. И даже не удивляюсь их поразительному сходству с испанскими
грандами с репродукций, что были в беспорядке развешаны по комнате. Хотя уже тому, что
один из эхайнов напоминал дона Себастьяна де Морра кисти Веласкеса, а другой - отчего-то
Петра Ивановича Потемкина работы Хуана Карреко де Миранда (не путать с господином
директором!), должно было сильно меня насторожить. (Для справки: первый был карликом, а
второй носил пышную неопрятную бороду.)
И дрых я, к своему стыду, как убитый. Переживания переживаниями, а здоровому
организму - здоровый сон... Да так, что едва не проспал утреннюю пробежку.
Следующее утро было солнечным. А каким оно могло быть в этой части света в это время
года?! Мир не рассыпался в прах, не провалился в тартарары, планеты не сорвались с орбит, и
море не вышло из берегов. И хотя этим утром в моей жизни не было Антонии, я не сказал бы,
что страдания мои были невыносимы. Впрочем, Антония наверняка заметила бы, наморщив
носик: "Эхайн... толстокожий, бесчувственный эхайн..."
Пока я размышлял над завихрениями собственной души, в окно ко мне влез старина Чучо.
И голова его была полна прожектами на тему того, как нам поярче и поэффектнее приубрать
"Сан Рафаэль" к прибытию "Черных Клоунов Вальхаллы", хотя отсюда до Валенсии путь был
не самый близкий, и вряд ли оттуда рассмотрели бы все наши декорации.
5. Время лечит как умеет
Не следует думать, что все эти дни я только и был занят своими переживаниями. Я без
большого любопытства изучал науки, с прохладцей играл в фенестру, неохотно купался в море
и забывал позвонить маме. Ну, мама-то никогда ничего не забывала... На занятиях нас с
Антонией разделяло два-три ряда столов. Она всегда сидела впереди и ни разу, ни разу не
обернулась в мою сторону. Мы старательно не узнавали друг дружку.
Что еще... Мурена помирилась с Барракудой. Это походило на смешной старинный
ритуал, но обе оторвы отнеслись к нему совершенно серьезно. "Ваше Королевское Высочество,
- пролепетала Мурена, опустив глазки и присев. - Нижайше прошу вас простить мою
дерзость, которую я имела неосторожность допускать в отношении вас все это время. Виной
тому преступное неведение и пагубная несдержанность, с которой я отныне намерена
неукоснительно бороться. Молю о снисхождении... Ваша преданная слуга..." - "Извинения
приняты, дорогая, - величественно ответила Барракуда. - Ваш проступок не настолько
важен, чтобы мы могли придавать ему излишнее значение. Прошу вас, встаньте..." Мы стояли в
некотором отдалении, я отчаянно боролся с тем, чтобы не хихикнуть в кульминационный
момент, между тем как физиономии моих дружков, того же Чучо, тех же близнецов де ла Торре,
были абсолютно непроницаемы, а на глазах красавчика Оскара Монтальбана, чтоб мне
провалиться, блестели слезы умиления... Барракуда могла бы подставить руку, но подставила
щеку. Мурена шмыгнула носом и чмокнула. Ясно было, что их отношения уже никогда не
будут прежними. Но тут уж ничего нельзя было поделать. "Так мы идем купаться или нет?" -
спросила Барракуда. Я понял, что все мучительно борются с желанием ляпнуть что-то вроде:
"Как пожелаете, Ваше Королевское Высочество". Нужно было поломать паузу, и я ее поломал.
С изяществом северного мамонта, знать не знающего, что такое конституционная монархия.
"Ага", - сказал я и в нарушение всех норм этикета вскинул инфанту на плечо. Барракуда
завизжала. "А меня?!" - заныла Мурена. Уж не знаю, помогла ли моя выходка, но купаться мы
все же пошли.
Мурена попыталась помириться и с Антонией. Никто ее к тому не склонял, она сама вбила
себе в голову, что должна повиниться. Похоже, ей понравилось быть паинькой... Разумеется,
ничего путного из этой затеи выйти не могло. Мурена подкараулила Антонию в Пальмовой
аллее после ужина. "Тита... - забормотала она, наигранно пряча глазки. - Мне нужно кое-что
тебе сказать..." Антония моментально выпустила все свои иголки, закуклилась и превратилась в
аллегорию оскорбленной невинности. "Я поступила низко. Мне не следовало давать волю
эмоциям". Антония молчала. "Я вела себя неподобающе. Девушкам не следует драться. Это не
повторится". Антония молчала. "Но и ты тоже могла бы не говорить того, что сказала".
Антония не реагировала. "Ну, как знаешь..." Антония пошла своей дорогой, а Мурена
вернулась к нам, красная не то от смущения, не то от бешенства. Цыпу из себя она больше не
корчила, хотя и рук с тех пор не распускала.
Кажется, все мы стремительно взрослели.
Мы сыграли матч отборочного круга Студенческой Лиги против "Бешеных Пингвинов" и
выиграли. Без ложной скромности замечу, что это было нетрудно.
В колледже появились три новичка и две новенькие; одна из новеньких, Неле Йонкере,
была этническая магиотка, соломенно-рыжая, жутко умная - пожалуй, даже поумнее
Антонии! - да вдобавок еще и замечательно певучая. Кто-то пустил пулю, что это дочка Озмы.
Половина моих друзей на нее немедленно запала. Другая половина удивлялась моему
безразличию... А один из новичков, Горан Татлич, оказался прекрасным флингером и вошел в
нашу команду первым номером, как горячий нож в холодное масло, без каких-либо усилий
потеснив Оскара Монтальбана.
"Черные Клоуны" не прилетели в Валенсию в конце октября. Это было натуральное
свинство с их стороны. Наставники опасались, что в Алегрии начнется бунт. Зато прилетели
"Морайа Майнз", причем в самом сильном своем составе. Даже сам Лорд Плант поднялся с
одра, чтобы, как в старые добрые времена, от души врезать по клавиатуре. Как выяснилось,
один из "майнзов", не то Байрон Джонс, не то Пейдж Хендрикс, был хорошим знакомым отца
учителя Себастьяна Васкеса, и тот нажал на все родственные рычаги. Угроза массовых
беспорядков рассеялась, как туман, потому что "майнзы", при всем том, что это зрелые
шестидесятилетние мужики, были в сто раз круче, чем любой из новомодных кумиров. И
выступили эти живые монстры не где-нибудь на стадионе, или в концертном зале на двадцать
тысяч мест, а на плавучей платформе в Пуэрто-Арка, что на одну ночь превратило наш тихий
остров в осажденную крепость. "Небо - не море, небо должно гореть!" - орала вся Алегрия.
Случилось это вечером того самого дня, когда Антония нас покинула.
Я не слушал музыку - при всем уважении, "майнзы" мне не нравились. Улучив минутку,
я отделился от ликующей толпы и ушел бродить по морскому берегу в одиночестве, баюкать
свою сердечную боль. Вскоре ко мне присоединилась Неле Йонкере. Ничего между нами не
было. Ни единой искорки. Мы просто гуляли вдвоем. Две одинокие души. Я держал ее за руку,
а она держала меня. Ну и что? Мне было необходимо молчать и держать кого-то за руку.
Должно быть, ей - тоже. Неле сказала сразу: ты не тот, кого я ищу, ты не мой парень, но ты
хороший и добрый, и мы этим вечером будем вместе. Это прозвучало непритворно и прямо, и
сама она была прямая, как клинок. Наверное, кому-то должны нравиться такие девчонки... Я
ответил: завтра ты тоже станешь мне не нужна, но сейчас нет ничего, что могло бы помешать
этой нашей прогулке под луной.
И ни слова больше.
6. Тщетные попытки самопознания
Учитель Кальдерон был прав: стоило мне погрузиться в пучины самоанализа, как острота
переживаний и боль душевных ран сильно притупились. А когда он бывал не прав?!
Зато теперь у меня появился прекрасный повод исследовать собственную личность и
прояснить туманные перспективы ее развития.
Может быть, Антония была недалека от истины? Я действительно никому не интересен.
Кроме, разве что, мамы, дяди Кости, у которого ко всем окружающим вообще какой-то
ненормально повышенный интерес. Да еще пана Забродского, у которого этот интерес не похорошему
потребительский. Что же во мне любопытного, делающего меня непохожим на
других?
Например, я эхайн. И что дальше? Разве я становлюсь от этого более умным или даже
более красивым? Да нисколько. Это всего лишь строчка в моей биографической справке...
"Северин МОРОЗОВ, этнический эхайн. Родился неизвестно где, усыновлен Анной Ивановной
МОРОЗОВОЙ (она же Елена Егоровна КЛИМОВА, командор Звездного Патруля, см.),
воспитывался в колледже "Сан Рафаэль", Алегрия (см.). Был дружен с Константином
КРАТОВЫМ (см., см., см...). В течение нескольких дней был влюблен в Антонию СТОККЕЛИНДФОРС
(см.). Был дружен с инфантой Линдой Кристиной Марией ДЕ БОРБОН-ИСУЭСИЯ,
наследницей испанского престола (см.). Никакими личными достоинствами
обременен не был. По достижении совершеннолетия никому стал на фиг не нужен". М-да,
печально.
Помню, каким идиотом я чувствовал себя на последнем совете наставников. Они, бедные,
все пытались подобрать мне занятие по душе и докопаться до моих скрытых талантов...
СЕНЬОР ДЕ МИРАНДА (неуверенно). Может быть, биология?
УЧИТЕЛЬ ВАСКЕС корчит саркастическую гримасу.
СЕВЕРИН. Вообще-то, я люблю смотреть на рыб.
СЕНЬОР ДЕ МИРАНДА. Хорошее занятие... хотя не самое продуктивное. А как насчет
точных наук? Математика?
УЧИТЕЛЬ САНЧЕС ДЕ ПЕЛЬЯРАНДА печально вздыхает.
СЕВЕРИН. Вообще-то я люблю конструировать всякие там геликоиды-транссфероиды.
СЕНЬОР ДЕ МИРАНДА. А кто же не любит... Как у нас успехи по естественным наукам?
Химия, физика?
УЧИТЕЛЬ ЛУНА неопределенно кряхтит.
СЕНЬОР ДЕ МИРАНДА. А вы что скажете, дон Родригес?
УЧИТЕЛЬ РОДРИГЕС. Севито проявляет определенный интерес к античной истории,
между тем как новая и новейшая история привлекает его значительно меньше. Сеньор Энрике
подтвердит. Но вряд ли этот интерес можно считать пытливым...
СЕНЬОР ДЕ МИРАНДА. Как наш мальчик преуспел в изящных искусствах? В
стихосложении, в литературе, в музыке и визуализации образов?
УЧИТЕЛЬ СУАРЕС. Музыку он любит и чувствует.
СЕНЬОР ДЕ МИРАНДА. Понятно.
УЧИТЕЛЬ ВАЛЬДЕС. А вы видели его работы по металлу? И с деревом он недурно
обращается. Конечно, не шедевр, однако же...
СЕНЬОР ДЕ МИРАНДА. Понятно.
УЧИТЕЛЬ ЭСТЕБАН. Послушайте, что мы морочим парню голову? Давайте называть
вещи своими именами! Он прекрасный спортсмен, с выдающимися задатками, его место - на
игровом поле...
СЕНЬОР ДЕ МИРАНДА. Похоже, Севито имеет на сей счет иное мнение.
СЕВЕРИН. Угу...
УЧИТЕЛЬ ЭСТЕБАН. Да он просто не понимает своего счастья! Нужно ему объяснить, и
все мы здесь затем и собрались, чтобы ему объяснить...
СЕНЬОР ДЕ МИРАНДА. Успокойтесь, Гильермо. В конце концов, спортсмен - это не
профессия.
УЧИТЕЛЬ ЭСТЕБАН. Профессия, дон д
...Закладка в соц.сетях
