Жанр: Научная фантастика
Бумеранг на один бросок
...ую свою белую панаму, бесформенный белый балахон поверх
белых же майки и шорт, хотя сеньор Эрнандес уже позволил ей купаться и появляться на
открытом солнце, соблюдая разумную дозировку. Единственным, с чем она отважилась
расстаться, были темные очки. То ли мовид стал не нужен, то ли глаза привыкли. Как я уже
упоминал, глаза у нее были огромные, как у феи, серые и усталые. Словно она прожила на
белом свете не пятнадцать, а все сто пятнадцать лет.
6. Идем в океанариум
В субботу, как и обещал Чучо, занятий не было, потому что мы всем курсом отправились
в Валенсию, в океанариум. Из взрослых нас сопровождал только учитель биологии Себастьян
Васкес, молодой, изящный, как тореро, смешливый и ироничный, как все учителя - иных к
нам, малолетним ядозубам, и подпускать было нельзя. Лоснящиеся черные волосы его были
перехвачены пестрой пиратской лентой, тонкие усики закручены кверху, гавайка расстегнута на
волосатой груди, на просторных шортах красовалась многоцветная детальная карта Валенсии
- полная экипировка для приятного времяпрепровождения. В Пуэрто-Арка, одном из двух
портов детского острова Исла Инфантиль дель Эсте, наша компания пополнилась самым
необычным образом. В нее влился уже известный мне персонаж в костюме зеленого крокодила.
Правда, на сей раз он был без зеленого пиджака, зато на голове имел щегольскую зеленую
шляпу. Ну и, разумеется, болотистые очки никуда не делись, были на своем месте. Обменялся с
учителем Васкесом негромким приветствием, после чего, демонстрируя полное равнодушие ко
всему происходящему, пристроился в хвост группы. "Теперь у нас два привидения, - не
упустил поехидничать Чучо Карпинтеро, - одно белое, другое зеленое". Я потянулся дать ему
по шее, но не поспел. Но, действительно, сеньор Крокодил и Антония среди нашей орды,
расфуфыренной во все попугайные цвета, казались пришельцами из другого, неизмеримо более
скучного мира.
Мы погрузились на экскурсионную "манту", захватили верхнюю палубу и устроили такой
тарарам, что распугали всех увязавшихся следом чаек.
Океанариум в Валенсии был самым старым на всем побережье. Его построили еще в
начале двадцать первого века, много раз перестраивали и не однажды пытались закрыть. Его
взрывали какие-то чокнутые баскские террористы... он горел... в прошлом веке
тридцатиметровый архитевтис, до того момента мирно дремавший в наглухо замурованной
витралитовой ванне, вдруг пробудился среди ночи, в считанные часы разобрал систему
вентиляции и ушел через полутораметровое отверстие, все руша и приводя в негодность на
своем пути, - так и слышатся крики "Свободу узникам жидких казематов!" - и половина
коллекции океанариума последовала за ним. В течение нескольких лет Средиземное море
походило на невиданный рыбий Вавилон, или на уху из экзотических сортов ихтиофауны, пока
силы Океанского Патруля не выловили и не вернули на место самых глупых беглецов, которые
не нашли дороги в родные воды, но и не погибли в непривычных условиях обитания. Сам же
виновник инцидента был обнаружен спустя два года по вживленному маяку в холодных и
богатых рыбой водах Норвежского моря и по здравом размышлении оставлен в покое, а
наученные горьким опытом устроители океанариумов впредь зареклись держать у себя
крупных головоногих вживе... Обычно я любил здесь бывать, смотреть на бесшумные танцы
гигантских рыб в подсвеченной воде, следить за ритмическим колыханием водорослей.
Поразиться почти безжизненной, выверенной четвертью миллиарда лет непрерывного плавания
механике акульих тел. Рассказывают: когда я, еще совершенный птенец, попал сюда впервые,
то потерялся где-то возле тигровых акул. Никто меня не хватился, потому что, когда экскурсия
возвращалась, я стоял на том же месте, где и был забыт, и смотрел на все тех же акул... Ведь все
знают, что я созерцатель по своей природе.
Сегодня все было иначе.
Потому что со мной была Антония, и она никогда в жизни не видела рыб. Ну разве что на
картинках.
- Боже! - закричала она при виде сельдяного короля. - Что это?!
Сельдяной король стоял стоймя в луче желтоватого света, вытянувшись во всю
двенадцатиметровую длину своего серебристо-стального тела, через равные промежутки
перехваченного темными полосами, распушив гребень на мощном черепе и мерно прокатывая
волны по алому спинному плавнику от головы до кончика хвоста. Выглядел он зловеще. Вокруг
него водила хороводы суетливая рыбья мелочь, может быть даже сельдь, из числа придворной
свиты.
Впервые я почувствовал себя большим и сильным. К слову, это было совсем нетрудно:
рядом с Антонией всякий сознавал себя сильным; ну, а я рядом с кем угодно был большим.
Этого у меня не отнять.
(То, что это был не живой сельдяной король, а биорепликат, то есть предельно точная,
живущая по своим законам, визуально неотличимая от оригинала копия в натуральную
величину, я уточнять не стал, чтобы ненароком не принизить остроту впечатлений.)
Я выпятил грудь и расправил плечи. Я откашлялся. Я взял ее за руку. Страшно подумать,
я обнял ее за плечи и привлек к себе, как младшую сестренку-несмышленку.
- Успокойся, - сказал я покровительственным басом. - Это всего лишь рыба. Рыбы
живут в воде. Иногда они бывают огромными. Хотя бы вот как эта...
- О-о! - выдохнула Антония.
Теперь она увидела китовую акулу. Та мирно дремала в голубоватой дымке, бородавчатое
рыло ее находилось в десятке сантиметров от нас, а хвост терялся в бесконечности. Она была
настолько велика, что казалась деталью интерьера. В сравнении с нею сельдяной король
смотрелся галантерейной цацкой.
- Оно живое? - прошептала Антония.
- Это тоже рыба, - промолвил я уклончиво. - И совершенно безобидная.
Разумеется, акула была биорепликатом. Кому придет в голову держать в аквариуме такую
громадину?
- Интересно, о чем она думает, глядя на нас?
- Мы кажемся ей двумя крупными рыбинами, которых, увы, нельзя съесть. Хочешь
погулять по ее спине?
- Лучше убей меня, - проскрипела она.
По соседству с медитирующей акулой, словно для контраста, кувыркались, гонялись друг
за дружкой и разнообразно демонстрировали себя во всем блеске коралловые ангелы, занклы -
настоящий подводный цирк ярких и веселых рыб. Антония была потрясена:
- Такое не бывает! Они не могут быть живыми! Это куклы!
- Они настоящие, - с чистой совестью заявил я. - Хочешь, мы слетаем на Красное
море и поныряем среди рифов, где они живут?
- Хочу! - закричала она мне прямо в ухо.
- Северин, Антония, мы будем ждать вас через час на пристани, - сказал учитель
Васкес, с понимающим весельем подрагивая усиками, и увел экскурсию прочь.
А мы пошли смотреть моих любимых тигриц.
Они тоже были настоящие. Когда-то их насчитывалось не меньше десятка, а теперь
осталось всего три - остальных забрали в другие океанариумы, потому что надежды выловить
в океане сколько-нибудь здоровый экземпляр практически не было. Самую большую и старую
звали Муэрта-Смерть, молодого самца - Оррор-Ужас, а совсем юную самку - ОскуридадТьма.
При виде этих живых машин Антония попыталась вжаться в меня, укрыться под моими
руками, как под ветками спасительного дерева. Она вздрагивала всякий раз, когда на нас падал
мертвящий взгляд одной из акул. Я мог ощущать своими ладонями трепет ее тела, движение ее
ребер, тепло ее маленьких грудей. Похоже, она не замечала моих прикосновений, захваченная
невиданным зрелищем.
Прошла вечность, прежде чем мы покинули эту часть океанариума. А ведь нас ждали еще
рыбы-клоуны и фахаки с их потешными физиономиями и ужимками эстрадных комиков...
- Нагнись! - вдруг приказала Антония.
- Зачем? - спросил я, глупо улыбаясь.
- Ну же!
Я приблизил свое лицо к ее панаме, и она прижалась своими горячими сухими губами к
моим, изо всех сил обхватив меня за шею. Я ощутил ее аромат, ее дыхание ворвалось в мой рот
вместе с ее языком, я весь провалился в нее, как в сладкую бездну. Антония вздрагивала в моих
руках. Кажется, меня тоже трясло. Мы не могли разомкнуть губ. Одна моя ладонь, с ее
помощью, уже оказалась под ее тонкой белой - а какой же еще?! - майкой, которая и без того
почти ничего не. скрывала, а другая нагло и вполне своевольно улеглась на ее шорты...
...Все это очень походило на ураган, из числа тех, что раз в несколько лет внезапно,
словно бы из ниоткуда, накатывают на наш островок и буйствуют там час-полтора, пока не
подоспеют службы климатического контроля и не выровняют перепады давления до той
степени, чтобы превратить стихийное бедствие в обычную и совершенно безобидную непогоду.
Подоспели они и на сей раз...
Антония первая увидела сеньора Крокодила и резко отстранилась, поправляя панаму.
Принесла же его нелегкая!
Но ураган миновал.
Крокодил не проронил ни слова. Лишь бросил короткий и очень выразительный взгляд на
наручный хронометр и удалился. Это означало, что батискаф на пристани дожидается только
нас двоих.
Кто-то должен был сохранять ясность ума.
Вряд ли на сей раз это могла быть Антония. Даже в синевато-зеленых отблесках
аквариумной подсветки было заметно, что ее обычно бледное личико горит живым пунцовым
цветом. У меня тоже голова шла кругом, физиономия пылала, и никуда не хотелось уплывать.
Ничего другого не оставалось, как взять ее за руку и вести за собой, словно куклу.
7. Подводная любовь
Какой-то электрический разряд внезапной влюбленности поразил нас обоих в
океанариуме. Мы не могли отойти друг от дружки в замкнутом пространстве батискафа,
который плыл над проложенной по морскому дну светящейся тропинкой прочь от берега; да мы
и не хотели. Окружающий мир занимал нас меньше, чем мы сами и наши внезапные новые
переживания. Мы не слышали голоса учителя, мы не реагировали на насмешливые взгляды
друзей, мы не замечали удивительных картин, открывавшихся за прозрачными стенами. Мы
стояли, сцепив руки, и несли какую-то чушь. Нам было все равно, о чем говорить. Мы должны
были болтать без умолку, чтобы подавить смущение и сделать перед самими собой вид, что
там, в океанариуме, не произошло ничего из ряда вон выходящего. Ее голос уже не казался мне
безобразно скрипучим; она окончательно простила мне невнятную и сбивчивую речь.
- А ты кем хочешь стать? - спрашивала Антония.
- Не знаю, не думал еще. Я ничего не умею.
- Может быть, спортсменом? Ты же играешь в эту... как ее...
- Спортсмен - это не профессия. Это досуг. И я не собираюсь всю жизнь бегать с
шеллом под мышкой с одного цветного квадрата на другой. Когда мне стукнет пятьдесят, и я
сделаюсь глубоким стариком, это будет выглядеть смешно...
- А сколько лет твоей маме?
- Сорок четыре.
- Ты ее тоже считаешь глубокой старухой?
- Нет, конечно. Она молодая и красивая.
- Почему же ты будешь стариком в пятьдесят?!
- Ну, это я так... брякнул... фигура речи.
- А я красивая?
- Очень.
- Как твоя мама?
- Вы разные. Она очень сильная. Она говорила, что за меня способна убить человека, и я
ей верю. Она - бывший астронавт. Почти как ты.
- Я не астронавт. Я просто родилась и выросла в другом мире. И я не сильная. Ты же
видишь, какая я... фарфоровая.
- Я вас познакомлю. Ты все знаешь про Галактику, а она везде побывала. Ты назовешь
какую-нибудь планету. "А-а, - скажет мама, - это там, где мы напинали под задницы
племени диких королевских ихневмонов!" И поведает какую-нибудь историю.
- Она много тебе рассказывала о Галактике?
- Раньше - ни единого словечка. Но два года назад кое-что произошло, и она... стала
рассказывать.
- Что же произошло?
- Ну... я узнал, что я эхайн. Черный Эхайн. Мама нашла меня в космосе и взяла себе.
Поэтому она и ушла из астронавтов.
- Значит, ты не шутил тогда, в Абрикосовой аллее?
- А ты все это время думала, что я такой вздорный шутник?!
- Ты себя так и вел. Я думала, тебя просто разозлило мое поведение.
- Вела ты себя и вправду вызывающе. Будто все только и ждут, чтобы накинуться на
тебя из-за угла и обсмеять с головы до ног.
- Ненавижу эту панаму. Ненавижу эти очки. Все было из-за них!
- Очки ты уже выбросила. Осталось где-нибудь утопить панаму.
- Так я и сделаю, когда мы вернемся. Утоплю ее в прибое.
- И будешь, наконец, купаться со всеми?
- Нет. Только с тобой.
- Мне это... нравится.
- Еще бы... Выходит, спортом ты заниматься не хочешь?
- Только для своего удовольствия. И я не самый лучший игрок в фенестру, чтобы
посвящать ей все свое личное время.
- А что ты еще умеешь?
- Говорю же, ничего.
- Может быть, ты любишь музыку?
- Ту, что слушают ребята? Ненавижу.
- Тебе нравится Озма?
- Да нет же!
- Я ее обожаю. Если ты хочешь быть со мной, тебе придется слушать Озму. А что
придется слушать мне?
- Старинную лютню, клавесин и скрипку. Или струнные концерты Эйслинга.
- Ну, это еще куда ни шло. А сам ты умеешь играть на каком-нибудь инструменте?
- У меня и слуха-то нет. То есть, конечно, какой-то есть, но его недостаточно для
серьезных занятий.
- Хороший музыкальный слух - большая редкость. Разве это кого-то останавливает?
- Ну, я так не умею... Если уж что-то делать, то нужно делать это хорошо, или не браться
вовсе.
- А что тебе нравится делать?
- Слушать музыку. Смотреть. На танцующих рыб. На мою кошку. На тебя.
- Плохи твои дела, дружок. Неужели ты всю жизнь будешь лежать на песочке и
смотреть, как танцует кошка?
- Обычно я делаю это на травке. И моя кошка не танцует. Кошки, чтоб ты знала, не
танцуют и даже не играют. Они тренируются.
- Ты сам-то умеешь танцевать?
- Ну... кое-как. Послушай, я ничего не умею. Я бездарный. Никакой. Я не знаю, чего
хочу. Я и не хочу ничего. Может быть, должно пройти какое-то время, чтобы я узнал... или
меня вдруг озарило... или какое-нибудь особенно тяжелое яблоко свалилось на башку. Но пока
я просто живу, провожу время в колледже и жду, что будет завтра. Я неинтересный. Ты еще
пожалеешь, что связалась со мной.
- Ты наговариваешь на себя. Зачем? Рассчитываешь, что я брошусь тебя утешать? Не
выйдет, я сама нуждаюсь в поддержке и утешении. А ты просто скрываешь свои достоинства
под личиной равнодушия и нелюбознательности.
- Уж такие мы, Черные Эхайны... А ты?
- Что - я?!
- Ты кем станешь, когда вырастешь.
- Во-первых, вряд ли я еще вырасту. Разве что растолстею. А во-вторых, ведь все уже
давно решено! Я буду математиком.
- Но ведь ты не обязана быть математиком только потому, что у тебя выдающиеся
способности к математике и тебя скоро затолкают на детский остров для вундеркиндов.
- Ты не понимаешь. Да, мне не обязательно... Но ведь я хочу быть математиком!
- Разве так бывает?
- Глупый, многие люди хотят быть математиками!
- Я завидую тебе. Ты родилась математиком, тебя учили быть математиком, ты хочешь
быть математиком. Вот бы и мне знать, кем я родился. Все учителя "Сан Рафаэля" хотят знать
то же самое, чтобы учить меня правильно. А я ничем не могу им помочь.
- Это они должны тебе помочь.
- Они и так из кожи вон лезут.
- Наверное, ты родился слишком рано для своего призвания. Вдруг ты прирожденный
путешественник во времени? Или выдающийся рассеиватель газопылевых туманностей?
- Чего-чего-о?!
- Или же ты непревзойденный мастер в ремесле, которое давно умерло. Горшечник,
подковыватель шерстистых носорогов...
- "Такой шильник, печник гадкий!"
- Что ты такое говоришь!
- Это не я, это Гоголь.
- А... я читала... "Души мертвецов"... но, по правде сказать, ничего не поняла.
- Не переживай, не ты одна. Чтобы понимать Гоголя, нужно хорошо знать два
славянских языка. И не только знать, но и чувствовать. Я, может быть, и не знаю, но чувствую.
- А что если где-то в глубине тебя прячется маленький гениальный лингвист?
- Нет, это врожденное... вернее, от мамы. Никто умный там, внутри меня, не прячется. Я
бы знал...
- Послушай, а почему ты решил, что ты эхайн?
- Но я же тебе говорил...
И я, сбиваясь, перепрыгивая и возвращаясь, рассказал ей свою историю. Вернее,
предысторию - потому что из той своей жизни ничего не ведал и не помнил. Рассказ вышел
коротким - как раз достаточным, чтобы скоротать время погружения батискафа на
стометровую глубину.
Ничего интересного там не было - темень и пустота. Если не считать пары-тройки
остовов каких-то древних кораблей и невесть откуда здесь взявшихся руин. Должно быть,
когда-то здесь был остров, вроде нашего дель Эсте, и на нем тоже жили люди. А потом море
решило забрать этот клочок суши себе. Если бы с нами был учитель Родригес, уж он-то напел
бы нам по этому поводу своих умопомрачительных и душераздирающих историй об Атлантиде,
Медитеррании, Валиноре и Эльдамаре, и не сразу было бы разобрать, где правда, а где
вымысел...
Мимо нас с Антонией как бы между прочим прошел Чучо и, ни к кому особо не
обращаясь, объявил:
- Насчет тинторер - всё выдумки. Никаких тинторер здесь нет. Найду того, кто
обманул, - утоплю.
Потом встал у противоположной стены и, всей спиной изображая запредельное
разочарование, прилепился носом к иллюминатору. Поблизости тотчас же образовалась Мурена
и демонстративно повисла у него на плече, выгнувшись по-кошачьему, чтобы все видели, какая
у нее красивая упругая попка... Ну, все не все, а чтобы я видел, что теряю.
- Расскажи мне про эту... Мтави... мурави... - попросил я.
- Нет, - сказала она. - Не хочу.
- А чего ты хочешь?
- Вот чего...
И она снова потянулась ко мне губами, потешно зажмурившись.
(Историю, впрочем, она рассказала. Но несколько позже, когда мы уже вернулись в
Алегрию и были на ночном берегу совсем-совсем одни.)
Мы и не заметили, как салон батискафа наполнился солнечным светом. Мимо нас
проходили сокурсники, поглядывая в нашу сторону с сочувственной иронией.
- Конфуз! - вдруг сказала Антония. - Из-за тебя я все пропустила. Так хотелось
поглядеть на настоящее морское дно...
- Что в нем интересного? - пожал я плечами. - Песок и песок. Как-нибудь возьмем
бранквии и поныряем. И потом, я обещал тебе коралловые рифы Красного моря.
Батискаф медленно плыл в темных струях пролива, отделяющего материк от нашего
острова, а мы с Антонией все стояли, не имея сил разнять руки.
Появились, мило беседуя, сеньор Крокодил и учитель Васкес.
- Северин, Антония, не забудьте, что вы должны подготовить об экскурсии подробный
реферат, - объявил учитель Васкес, и голос его был напитан ядом сарказма.
Нам было все равно.
8. История Антонии Стокке-Линдфорс
Планета называлась Мтавинамуарви - и это слово не принадлежало ни одному из земных
языков. Ее открыли не люди, а разведывательная миссия эдантайкаров. Кто такие эти
эдантайкары - разговор отдельный... Высадившись на поверхность планеты, разведчики сразу
обнаружили следы давно погибшей материальной культуры. Очевидно, кто-то из них
фонтанировал мрачным юмором, и планета получила свое имя, в переводе означавшее
приблизительно следующее: "Брысь из моего склепа". А может быть, все это было придумано
на полном серьезе... О находке эдантайкары, как водится, сообщили в Совет ксенологов
Галактического Братства и с чувством исполненного долга отправились дальше по своим
делам. Заниматься раскопками им было явно не с руки - если у них вообще были руки.
Антония считала, что были. Из инфобанков Братства сведения о Мтавинамуарви перекочевали
в земной Каталог перспективных исследований Брэндивайна-Грумбриджа, где были обречены
затеряться среди тысяч и тысяч похожих записей.
Если бы не Аксель Скре.
Он принадлежал к особой породе людей, которые считали, будто Земля слишком мала для
пытливого ума и давно уже исхожена вдоль и поперек. Отчасти он был прав, и его мнение
разделяли многие. Но если большинство находило себя в спокойной и общественно полезной
работе, то Аксель и ему подобные рвались на поиски новых ослепительных открытий в
Галактику. Будучи в полном неведении, что Голактика сама по себе и есть всем открытиям
открытие... Вдобавок они не знали, что и старушка Земля способна преподносить сюрпризы.
Поэтому, к примеру, неодинозавры и руины Посейдониса были обнаружены без них. Но это
так, к слову.
Аксель же Скре был самым благодарным читателем "Брэнди-Г-рума". За плечами у него
было драйверское прошлое в Корпусе Астронавтов, а впереди ждала Терра Инкогнита, куда уж
точно не ступала нога человека. В глубине души Скре подозревал, что трудно будет кого-то
поразить открытием новой планеты или новой культуры. Но он гнал от себя эту здравую мысль.
Надеялся найти что-то эдакое... эдакое... о чем никто не то чтобы не слыхивал, а даже и не
подозревал, что такое вообще возможно. В общем, "то, не знаю что". Поэтому он естественным
ходом примкнул к пользовавшемуся дурной репутацией в научных кругах и ненавистью со
стороны Звездного Патруля сообществу крофтов. И какое-то время занимался любимым делом
- потрошил руины забытых цивилизаций.
А кто же такие крофты?
А вот кто: осквернители могил, вскрыватели ящиков всех мыслимых и немыслимых
галактических Пандор, прожженные контрабандисты и авантюристы. Отчего их называли
"крофтами" - неизвестно. Во всяком случае, так было короче, нежели "черные археологи",
позволяло экономить фонетические усилия и не бросало тени на вполне уважаемую профессию.
Сознаться в приличном обществе, что ты крофт, было так же непристойно, как и справить
нужду при посторонних.
Да, разумеется, иногда случалось такое, что крофты делали открытие. Таким сдержанно,
зажимая нос и отворачиваясь, аплодировали, предлагали оставить сомнительное занятие и
вернуться в лоно чистой науки. Некоторые соглашались использовать свой шанс. Большинство
- нет. Они были неизлечимо заражены вирусом безрассудства.
Гораздо чаще случалось, что крофты выпускали на волю болезни и посерьезнее. И смерть
в собственном корабле, в далеком, никому не известном и не нужном мире, была, как это ни
цинично звучало, наилучшим исходом. Потому что иногда крофты привозили заразу домой.
Отследить маршруты их крохотных и юрких суденышек было непросто. Обжитыми
трассами они не пользовались. Обойти карантины и станции слежения для всякого крофта было
высшим шиком и делом чести. Вынырнуть из экзометрии где-нибудь в геокороне , 1
увернуться от спутников внешней защиты, войти в атмосферу над малообитаемыми областями
Гоби или Арктики и плюхнуться посреди Индийского океана, где уже поджидают на катерах
такие же безбашенные дружки... Если крофт попадался Патрулю, ему приходилось несладко.
Это означало лишиться корабля, добычи, каналов связи и сбыта. В крайних случаях за этим
следовал и запрет на профессию. Обычно такое происходило, когда нарушалась биологическая
безопасность Земли. Тогда, под предлогом карантина, беднягу крофта упекали в какой-нибудь
медвежий угол, под присмотр медиков, и надолго... если он к тому моменту еще был жив.
Поэтому крофты старались орудовать на планетах без биосферы. А еще уповать на чудо.
Все же какие-то рудименты инстинкта самосохранения у них еще оставались. Быть может,
благодаря этому Земля до сих пор не перенесла еще ни одного серьезного потрясения по вине
крофтов. А также благодаря собственной мощной биосфере, способной сожрать не
поморщившись любого незваного гостя. Ну и, конечно, для приблудных микроорганизмов
личная иммунная система каждого отдельно взятого человека - тоже не сахар...
Гораздо чаще крофты встревали в неприятности там, где копались. Поскольку они
сознательно выбирали самые дальние и глухие уголки мироздания, помощь нередко
запаздывала - если призыв о помощи вообще кто-то успевал отправить.
Крофты не умирали в своих постелях. Да они и не мечтали о таком исходе. Их любимой
поговоркой было: "Никто не живет вечно". На что патрульники обычно отвечали: "А дураки -
всех короче".
Действительно, настоящих профессионалов хоть в какой-либо области знаний среди
крофтов были единицы. В основном же к их сообществу примыкали те, кто не нашел себя в
жизни и не пребывал в гармонии с самим собой.
Аксель Скре считался хорошим крофтом. У него была своя команда и миниатюрный
кораблик класса "корморан". Базировался он, естественно, на Тайкуне, потому что Тайкун
славен был своей либеральностью ко всякого рода авантюристам, в чем на голову превосходил
Эльдорадо, где тоже порой творилось черт-те что. В команду Акселя входило трое молодых
парней - Гуннар Халльдорсон, Стаффан Линдфорс, Эйнар Стокке, и две девушки -
Ингибьорг Кьяртансдоттир и Тельма Рагнарссон, так что он в этой удалой компании, в свои
тридцать пять, был самый старший.
И он решил прибрать Мтавинамуарви к рукам.
"М. - вторая планета в двойной системе Нахаротху. Центральное светило НахаротхуПрим
- звезда-карлик спектрального класса К5р, радиусом около 550 тыс.км, имеет звездуспутник
Нахаротху-Бис, карлик спектрального класса G4, обращается вокруг центрального
светила по орбите с эксцентриситетом 0,32 и большой полуосью около 3,5 миллиарда
километров. Всего в системе Нахаротху обнаружено три планеты, из которых только М.
перспективна для дальнейших исследований. Расстояние системы Нахаротху от Солнца 94
парсека. Экваториальный радиус М. - примерно 7500 км, то есть существенно превышает
земной. В то же время ускорение силы тяжести на поверхности составляет примерно 9,9-10
м/сек2 и вполне соизмеримо с земным. Возможно, это обусловлено преобладанием легких
пород в литосфере или наличием в ней обширных пустот. Среднее расстояние М. от НахаротхуПрим
составляет около 300 миллионов километров, период обращения вокруг центрального
светила - 1,41 земного года, местные сутки примерно равны 1,8 земных. Экватор М. наклонен
к плоскости орбиты на 31°. Климатические отличия времен года не исследовались. Открытые
водоемы, по-видимому, отсутствуют. Поверхность планеты представляет собой каменистую
равнину со сглаженным рельефом. Наблюдаются значительные пространства, покрытые
песчаными массами черного и серого цвета. В экваториальной области заметны внушительные
понижения рельефа, что может указывать на существование в прошлом океанов. В полярных
областях зафиксированы аномальные участки красновато-бурого и синего цветов - возможно,
зоны сохранившейся растительности либо выходы мантийных пород. Атмосферное давление у
поверхности планеты составляет примерно 750-800 гПа, то
...Закладка в соц.сетях
