Жанр: Научная фантастика
Бумеранг на один бросок
...- величественно кивнул учитель. Подождал, пока дверь закроется, и
только тогда прошел и сел в свое самое любимое в моей комнате кресло возле стеллажа с
кубками и икебанами. Потом посмотрел на меня снизу вверх вечным своим невозможно
добрым взглядом, под которым сразу хотелось измениться в лучшую сторону, и спросил, как
обычно: - Поговорим?
- Поговорим, учитель, - ответил я, присаживаясь на подоконник.
- Хочу сказать тебе, Севито, как мужчина мужчине... твой последний пас был излишне
энергичен.
Я обреченно вздохнул. Мне предстояло услышать этот упрек еще не раз.
- Впрочем...
Коль выйти в поле вы, чтоб биться,
Вы бились, нет тут оговорки,
И невозможна клевета.
Но не это важно. Если хочешь знать, это вовсе не важно. Человеку в жизни вовсе не
обязательно владеть искусством точного паса. У меня такое ощущение, что ты и сам недавно
пришел к такому заключению.
Я еще раз вздохнул.
- Но! - сказал учитель, воздев указательный палец.
И стал учить меня жизни, для чего, собственно и явился.
3. Появляется Антония
Не скрою, я боялся следующего дня. "Архелоны" проиграли не просто матч - они
вылетели из чемпионата Студенческой Лиги. Мне казалось, что все, кому не лень, станут
показывать на меня пальцем и презрительно фыркать: мол, это как раз и есть та самая каланча,
из-за которой "Сан Рафаэль" так опозорился на всю Лигу!.. Самое противное, что у них были
на то все основания. Конечно, мы и раньше продували, но никогда еще на моей памяти не было
такого разгрома.
Однако, все обошлось. Уже на Абрикосовой аллее ко мне подкатили два птенца из
младших групп, прощебетали что-то вроде: "Вчера ты отдал слишком сильную передачу, эль
Гигантеско...", а затем попросили расписаться на бейсболках. Я ощетинился в ожидании
подвоха и спросил, кто их надоумил. "Хуан де ла Торре, который Мануэль", - ответил птенец
покрупнее, бесхитростно хлопая выцветшими ресницами, а другой, задыхаясь от рвения,
перебил его: "Хуан Мануэль де ла Торре сказал, что мы непременно выиграли бы, если бы у нас
было четыре живых раптора, и тренер так не загонял бы нашего эль Гигантеско дель Норте..."
Конфузясь и воровато озираясь, я достал цветное стило, настроил его на радужный режим и
вывел малышам на макушках свое имя. Там уже красовались росчерки братьев де ла Торре.
Уже за спиной я услышал их театральный шепот: "Это что за загогулины?" - "Русские буквы,
дурачок, он же русский!.." Птенчики ошибались. Я оставил им автограф на прописном
эхойлане.
Все, кого я повстречал тем утром, говорили мне примерно одно и то же: слишком
сильно... но ты не переживай... вот было бы четыре раптора, а не три... Ну и ладно.
На поляне для занятий, в пальмовой роще Фейхо-и-Монтенегро, я расположился рядом с
Чучо. Мурена, которая тоже рассчитывала на мое соседство, артистично надулась, а вреднюга
Барракуда что-то зашептала ей на ушко. Оскар Монтальбан, чью внешность не мог испортить
даже синяк под глазом после вчерашней бойни, ворковал с красоткой Беатрис Гомес. Близнецы
де ла Торре в четыре руки что-то чертили на квадратном листе бумаги, подозрительно
напоминавшем игровое поле фенестры формата "сес-квин". Потом вошел учитель Мартин
Родригес, могучий серебрянобородый старец, с серебряными кудрями до плеч, в просторных
белых одеждах, и на поляне стало намного светлее, чем было. Когда я увидел его впервые, то
подумал, что именно так должен выглядеть Господь. Но учитель Родригес не был даже
праведником. За воротами колледжа он курил огромные сигары, прикладывался к черным
плетеным бутылям самого сомнительного содержания, а подружек у него было побольше, чем у
красавчика Оскара, и ни одной моложе шестидесяти лет... Он обвел аудиторию пронзительным
взглядом из-под насупленных бровей, отыскал меня..."Ты вчера был хорош, друг мой Севито,
но этот твой последний пас... м-да... гм... Что же, юные сеньоры и сеньориты, поговорим на
более приятные темы, а именно..." И мы стали обсуждать энергетический кризис 2054 года,
хотя ничего приятного в нем не было - по крайней мере, для тех, по кому он проехался целую
бездну лет тому назад.
А потом был семинар по полиметрической математике, в которой я ничего не понимал изза
недостатка пространственного воображения. Эти дурацкие метаморфные топограммы, эти
геликоиды и вортексы... Тот же Чучо чувствовал себя среди них как морской конек в зарослях
ламинарии; даже глупенькая Барракуда не раз предлагала мне свою помощь, и я, к своему
стыду, вынужден был ее принимать. "Севито, я понимаю, что вам неприятно это слышать...
наверное, вы предпочли бы провести вечер в подвижных играх на берегу моря... но ваша участь
незавидна: жду вас в своем кабинете для дополнительных занятий". Полагать мою участь
незавидной желали не все. Чучо взметнул конечности: "И меня, profesora , меня тоже, у меня
что-то не клеится с мутациями в четырех метриках, пожалуйста!.." Profesora Мария Санчес де
Пельяранда, прекрасная и надменная, как небожитель, откинула с лица жесткую вороную
прядь, чтобы выстрелить в жалкого притворщика сарказмом из обеих аквамариновых бойниц
сразу: "Вы слишком глупы, Хесус Карпинтеро, чтобы скрыть свой ум..."
Пальмы шуршали тяжелой листвой, где-то за холмами пело свои древние песни эль
Медитерранео - Средиземное море, дул прохладный ветерок. Жизнь продолжалась, несмотря
на все неприятности.
Вечером должна была состояться тренировка, на которую меня давно уже не тянуло, как
раньше. И у меня был повод, чтобы туда не явиться - злосчастная математика. Разумеется,
многие с радостью поменялись бы со мной местами, чтобы провести час-другой в обществе
Марии Санчес... Увы, я был равнодушен к ее холодной, почти нечеловеческой красоте. Мое
сердце было отдано отталкивающей и притягательной одновременно великанше из Галактики...
Поэтому углубленное освоение топограмм представлялось мне ничем не подслащенной
пыткой, а кабинет математики - чем-то вроде "железной девы", светлой, просторной и со
всеми удобствами.
Однако же учитель Мария Санчес встретила меня на скамейке в Абрикосовой аллее.
"Севито, мне очень стыдно, но я слишком занята сегодня, чтобы уделить вам достаточно
внимания... впрочем, сеньорита Антония прекрасно разбирается в предмете и легко меня
заменит. А вы, в свою очередь, поможете ей... в чем она попросит вас помочь". Мне ничего не
оставалось, как промычать обычное "Угу". "Вот и прекрасно... Антония, подойдите, дитя мое".
И появилась Антония.
4. Самая красивая страшилка
Белая накидка до пят, просторная белая панама, темные очки на пол-лица. Гриффин,
человек-невидимка, женское издание. Диковатая новенькая с севера.
- И ничего смешного, - донесся из-под панамы ворчливый старческий голосок.
- Северин и не думал над тобой смеяться, nina, - проворковала Мария Санчес. - Он
тоже приехал к нам издалека и был вынужден привыкать к нашему солнышку.
- Что, из такого же далека, что и я? - проскрипела Антония.
- Северин родился на Тайкуне, nina, - пояснила Мария Санчес.
- Тайкун... это слишком близко, почти Земля.
- Нет, дорогая, Тайкун - это самая далекая планета Федерации. Дальше - только
исследовательские миссии.
- Так я же говорила вам...
- Северин, - строго сказала Мария Санчес. - Антония родилась и провела детство на
планете... м-мм..
- Мтавинамуарви... что тут сложного?
- Никогда не слышал, - буркнул я без особого дружелюбия.
- Конечно... никто не слышал...
Кажется, впервые я видел Марию Санчес растерянной. Ироничная небожительница не
знала, как ей вести себя с этой брюзгливой старушонкой из самого дальнего далека.
Надо ли говорить, что и я не воспылал к своей новоявленной репетиторше горячей
симпатией?
- Так я оставлю вас, - торопливо сказала Мария Санчес и едва ли не бегом устремилась
в глубь аллеи.
И я остался наедине с этим привидением.
- Классные у тебя мовиды, - сказал я, чтобы хоть как-то завязать беседу.
- Это не видеал, - ответила она. - Вернее, конечно, видеал, но не в первую очередь.
Это настоящие солнцезащитные очки. Здесь слишком яркое солнце. На Мтавинамуарви такого
не было.
- Мтави... мурави... - проговорил я с вызовом. - Подумаешь! Если хочешь знать, я
вообще эхайн.
- Не выдумывай. Эхайны на Земле не живут.
- Живут, и очень распрекрасно.
Из-под накидки выпросталась тонкая, бледная до голубизны рука и приопустила тёмные
окуляры. Оттуда на меня укоризненно глянули огромные серые глаза.
- Ты обманываешь меня, - сказала Антония. - И тебе должно быть стыдно.
- Ни чуточки, - сказал я. - Мое настоящее имя - Нгаара Тирэнн Тиллантарн.
Я никому об этом еще не говорил. И, тем более, никому не показывал свой заветный
медальон. Но других доказательств своей нечеловеческой природы у меня все равно не было.
Антония поднесла медальон к лицу, словно у нее было нехорошо со зрением.
- Это на эхойлане, - вдруг сказала она.
- Я знаю. А вот откуда ты...
- Я изучала историю Великого Разделения.
- И я тоже изучал.
- Но я изучала ее углубленно.
"Зачем?" - хотел было спросить я, но промолчал.
- Эхайнский медальон, - констатировала Антония, возвращая его мне. Пальцы ее были
холодные и сухие. Как маленькие змейки. - Может быть. Это ничего не доказывает.
- А я ничего и не собираюсь никому доказывать, - сказал я. - Так мы будем говорить о
математике?
Антония кивнула.
Я раскрыл свой видеал, и она снова заворчала, что такого запущенного и захватанного
пальцами экрана никогда не видела. А потом заговорила своим скрипучим, пресекающимся
голоском, и говорила два часа без остановки, прерываясь на то лишь, чтобы глотнуть
апельсинового сока из фляжки. Что же до меня, то я нависал над нею, как самый глупый
портовый кран, и не издавал ни звука.
Она разбиралась в полиметрической математике ничуть не хуже Чучо. Но, в отличие от
него, могла объяснять, а не просто шипеть, шерудить конечностями и ругаться. Быть может,
она разбиралась в предмете не хуже самой Марии Санчес. Половины ее слов я все равно не
понимал, но кое-что вдруг само собой, словно по волшебству, сделалось доступным и даже
банальным. Это было удивительно.
При этом она не переставала ворчать, брюзжать и сетовать. И вздрагивать, когда над
головой пролетала какая-нибудь птица.
- Тебе сколько лет? - не удержался я.
- Сто! - фыркнула она.
Непроницаемые окуляры не помешали ей разглядеть, что я готов был купиться на этот
невинный прикол.
- Наверное, ты и впрямь эхайн, - сказала она. - По отзывам, они все сильно тормозят
по сравнению с людьми. Меня зачислили на ваш курс. Значит, мне столько же, сколько и всем
вам. А семнадцать мне исполнится... - она вдруг начала загибать пальцы-змейки, - ... ну да,
примерно в августе.
- Что ты делаешь? - спросил я ошеломленно.
- Ты натуральный эхайн, - хихикнула она. - Я еще не привыкла к вашему календарю.
Приходится считать на пальцах. Сказано же: я прилетела с Мтавинамуарви. Наш год длится
двести восемьдесят пять дней и состоит из десяти месяцев. Если ты немного напряжешь свою
бедную эхайнскую фантазию, то сообразишь, что и день у нас должен иметь иную
продолжительность, чем здесь. Очень длинный день... Я родилась в одиннадцатый день месяца
уараурвил. - Антония закатала рукав своего балахона. На запястье левой руки у нее
обнаружился широкий браслет, набранный из полупрозрачных камешков. Некоторые из них
светились изнутри. - Вот мои часы. Они сделаны специально для меня, в единственном
экземпляре. По ним я могу узнать время, день и месяц в моем мире.
Мама тоже редко говорила "планета", предпочитая употреблять слово "мир". "Планета,
- объясняла она, - всего лишь небесное тело, что катится по своей эфирной колее вокруг
светила в холоде и мраке. В лучшем случае - каменный шарик в атмосферной обертке, в
худшем - капля-переросток сжиженного газа. Не больше и не меньше. А мир - это просторы,
небеса, моря-океаны, если повезет - то и жизнь, и если уж повезет неописуемо, то жизнь под
голубым небом, на берегу теплого моря, с пальмовой рощицей в отдалении..."
- И который там теперь час? - спросил я.
Антония снова насмешливо фыркнула и сказала. Запомнить это было свыше моих слабых
эхайнских сил.
- Уже поздно, - промолвила она. - А у меня режим.
- Это из-за режима ты так закуклилась?
Я думал, она зашипит и выцарапает мне глаза. Но все обошлось очередным экскурсом в
астрономию.
- В нашем мире два солнца, - пояснила она тоном черепахи Тортилы. - И оба очень
слабенькие.
- А птиц у вас не было вовсе, - хмыкнул я.
- Растения были. Правда, не такие огромные, как здесь. Птиц не было, ты прав. Всегда
нужно было беречь голову от того, что над ней пролетало.
- Птички тоже иногда могут кое-что обронить сверху.
- Как это?!
- Ладно, это я так шучу... Какой же умник запихал тебя из вашей тундры прямиком в
Алегрию?!
- Я здесь ненадолго, успокойся, - проскрипела она. - Всего лишь промежуточный этап
акклиматизации. Медики думают, что Алегрия с ее климатом поможет мне подготовиться к
переезду на детский остров Эскоба де Пальмера.
- А что там, по-другому учат, не как у нас?
- Это остров для математических гениев.
- А ты что - гений?
- Угу, - сказала она просто.
Вот все и стало на свои места.
Еще бы Мария Санчес не робела перед этой страшилкой!
- Но тогда ты, наверное, можешь вовсе не ходить на уроки, - предположил я.
- Глупый эхайн, - проворчала Антония. - Я только математический гений. В истории,
биологии, искусствах я такая же балда, как и ты. Не говоря уже о спортивных занятиях, где мне
смешно даже надеяться превзойти тебя!
- Ты все вчера видела? - сконфуженно уточнил я.
- И ничего не поняла. Кроме того, что ваша игра основана на какой-то примитивной
комбинаторике, и что вы проиграли.
- Разве на вашей пла... в вашем мире не играют в фенестру?
- Нам некогда было заниматься подобными глупостями, - сухо произнесла Антония. -
Нам приходилось выживать.
- Ты расскажешь мне о своем мире?
- А ты объяснишь правила этой варварской игры?
Но мы уже пришли к ее домику.
- Завтра мы пойдем рисовать прибой, - зачем-то сказал я.
- А я знаю, - кивнула она. И еще раз коснулась моей руки своими змейками.
Солнце уже улеглось за горы, с моря тянуло прохладой, и только небо еще не остыло
окончательно.
- Сумерки, - сказала Антония зловещим шепотом. - Любимая пора вампиров.
- Ты что - вампир?
- Разве не похоже?
Она стянула с головы панаму и убрала окуляры в карман балахона...
- Нисколько, - сказал я и неожиданно для самого себя брякнул: - Ты красивая.
- Глупости, - проскрипела она и скрылась за дверью.
5. Только со мной
Никакой красавицей Антония Стокке-Линдфорс, разумеется, не была. По нашим, знойным
понятиям... Слишком бледная, слишком худая и слишком маленькая. Так, наверное, могли бы
выглядеть узники детских концлагерей. Или детишки графа Дракулы. На узком, обтянутом
полупрозрачной кожей лице теснились огромные серые глаза, тонкий длинный нос и тусклые
губы от уха до уха. Пепельные волосы чересчур коротко острижены. Мраморно-белые руки
оплетены голубоватой сеткой вен. Коленки торчали. В общем, завидя Антонию, хотелось
заплакать от сострадания, сгрести ее в охапку и тащить вначале в столовую, а оттуда - в
медпункт. Или наоборот.
Но я, кажется, на нее запал.
Во-первых, она была очень умной. Быть может, умнее многих наших учителей, хотя саму
эту мысль следовало гнать, как неподобающую. Так или иначе, Мария Санчес разрешила ей не
посещать математику, но Антония все равно приходила, чем причиняла нашей очаровательнице
изрядные неудобства. По крайней мере, вначале... Она сидела одна, за самым дальним столом, в
тени самой раскидистой пальмы, точно так же тянула руку и энергично участвовала в
обсуждениях.
Но только на математике. На всех прочих занятиях она была безучастна и тиха, как
летучая мышь зимней порой. Нужно было специально обратиться к ней, чтобы хоть как-то
вывести из спячки. При всем этом она знала все даты, все имена и все события.
Кроме тех случаев, когда не знала самых простых вещей.
Например, она не подозревала, что Европа и Азия расположены на одном материке, а
Сибирь - отнюдь не часть света, равно как и Скандинавия. Она путала Арктику и Антарктику,
и для нее стало открытием, что белые медведи живут и там и тут (хотя во втором случае речь
шла, конечно, о национальном парке Земля Александра), а пингвины пасутся только на
антарктическом побережье. И еще какое-то время ей пришлось объяснять, кто такие
пингвины... Известие, что гориллы вовсе не вымерли, привело ее в восторг - если так можно
назвать гримасу удовлетворения на ее изможденной мордашке. В то же время, гигантский
морской змей Яванского желоба и неодинозавры бассейна Конго были восприняты ею как
нечто само собой разумеющееся, а "снежные люди", по ее мнению, жили на Чукотке и катались
на оленях между ярангами и чумами. Учитель географии Фернандо Аларкон готов был плакать
от ее невежества.
Учитель новейшей истории Энрике де Райя тоже едва не прослезился - но уже от
умиления ее абсолютной осведомленностью о событиях и социальных процессах в
Галактическом Братстве.
Антония знала названия всех планет Федерации - при этом она упорно именовала их
"мирами", как самый завзятый звездоход. Она могла наизусть отбарабанить список всех
федеральных метрополий, а потом непринужденно перейти к перечислению гуманоидных
цивилизаций Братства, по алфавиту, по численности населения или по социометрическому
индексу. И о каждой культуре у нее находилась пара слов.
Абхуги и квэрраги прославились тем, что развязали и по сю пору не закончили войну за
монопольное обладание собственной планетой Уанкаэ - самый продолжительный в истории
Галактики межэтнический конфликт. Чего добились: за тысячи лет беспрерывной бойни
превратили прекрасный цветущий мир в серую тлеющую помойку. Никто за пределами Уанкаэ
под страхом пытки не сможет отличить типичного абхуга от типичного квэррага. Между ними
нет разницы - ни внешней, ни анатомической. Ни по цвету кожи, ни по разрезу глаз, ни на
генетическом уровне. Совсем никакой! Сами же они находят различие мгновенно и
безошибочно, после чего вскипают, как чайник на костре, брызжут слюной и хватаются за
оружие. Нелепое в своей жестокости, бескомпромиссное противостояние двух ветвей одной
расы. Какие-то дикие милитаристские культы... наука, целиком занятая изобретением особенно
мерзких средств массового поражения... жуткие генетические патологии в результате
постоянного применения официально запрещенных "этнических бомб"... навешенный
сторонними исследователями глумливый ярлык "суицидальная цивилизация"... Все, что я
слышал об эхайнах, с их дурной славой, не идет ни в какое сравнение с этим застарелым
вселенским гнойником, который долго и безуспешно пытается излечить Галактическое
Братство. Даже Федерация, кажется, без большой рекламы и с нулевым успехом посылала туда
свои силы разъединения...
Ауруоцары вообще никогда в своей истории между собой не воевали, потому что это
невыносимо отвратительно их религиозному мировосприятию. Религий там несколько, и все
они в незапамятные времена как-то одновременно, будто по уговору, провозгласили жизнь
даром Создателей (которых семеро, но не по числу смертных грехов, а по числу житейских
радостей!), а следовательно - высшей и неотчуждаемой ценностью. Убить себя означает грубо
отвернуть божественный дар. Убить другого - посягнуть на принадлежащее Создателям. Тоже
не подарок... позор и неискупаемый грех. Как хотите, а мне такие религии нравятся. Тому же
человечеству, помнится, постоянно талдычили "не убий", но всегда ловко находился способ
обойти горний запрет. Не говоря уже об абхугах с квэррагами, которые режутся в полном
согласии с собственной совестью!
Виавы почти неотличимы от нас. Галактические искатели приключений, экстремалы и
весельчаки, любители совать нос во все дыры, неутомимые борцы с энтропией и гомеостазом.
Известны также горячей симпатией к человечеству. Вспомним хотя бы их активное участие в
судьбе Роберта Локкена.
Тахамауки больше похожи на ходячих истуканов острова Пасхи и, по одной из гипотез,
лично вдохновляли тамошних древних скульпторов. Ну, то, что они бывали на Земле в
доисторические времена, общеизвестно... Когда-то безраздельные властелины Млечного Пути,
сейчас они необратимо выдохлись, растеряли и распустили все прежние колонии, делами
Галактического Братства интересуются лишь в той мере, какая затрагивает их внутренние дела.
Хотя с удовольствием - по старой, видно, памяти! - берутся за распутывание каких-нибудь
гордиевых узлов масштабом не менее звездного скопления; но всегда существует и даже
учитывается риск, что в самый неожиданный момент под каким-то благовидным предлогом они
возьмут и удерут, бросив все как есть. Тахамауки встревали в ситуацию на Уанкаэ, своим
безмерным авторитетом легко усадив враждующие стороны за стол переговоров. Но вскоре
узнали о массовых нарушениях перемирия; поразились самому факту вероломства, каковое для
них вот уже пару тысячелетий так же немыслимо, как, допустим, каннибализм; сильно
огорчились и ретировались с поля боя навсегда. Из искусства более всего ценят музыку, для
человеческого уха совершенно неудобоваримую - бесконечные комбинации индустриальных
шумов и звуков природы. Будучи отягощены строгими этическими нормами, какими-то
застарелыми комплексами и древними лакунами в отношениях с Братством, где их многое
раздражает, ведут себя как занудные старики, и выглядят соответственно.
Згунна, доугены и гледрофидды - те же тахамауки, вид сбоку. Когда-то были одной с
ними расой, а теперь избегают даже упоминания о кровном родстве. Потому, наверное, более
пассионарны и менее занудны, музыка у них почти мелодична, чувство юмора, по отзывам, не
атрофировалось, и даже внешность не такая отталкивающая.
Игатру ни на кого, кроме самих себя, не похожи. С человечеством не контактируют вовсе
- не потому, что не хотят, а просто они нас совсем не понимают, а мы их. То есть ничего
между нами общего! Такая вот беда... Что не мешает им быть таксономически полноценными
гуманоидами.
Иовуаарпы скрытны и осторожны. При всяком удобном случае напускают тумана и
уходят от прямого ответа. С чего бы?.. Ненавязчиво, но упорно развивают экономическую
экспансию в пределах Федерации, для чего много и наивно шпионят. Антония утверждает, что
в Глобале можно найти регистр постоянно действующих нелегалов-иовуаарпов, с портретами,
адресами и личными кодами. Есть еще аафемты - тупиковая ветвь той же расы, яркий
образчик параноидальной цивилизации, которой практически все по фигу.
Лутхеоны бездарно провалили экзамен на социальный гуманизм, затормозив в своем
развитии на расстоянии протянутой руки от полноправного членства в Галактическом Братстве,
для того только, чтобы откатиться в огонь и чад самого мрачного тоталитаризма. Земные
ксенологи, работавшие в этом мире, не могут говорить о них без сожаления и разочарования.
Лферры, они же "орки", одержимы идеей межрасовой конвергенции, что не раз и не два
ввергало их в рискованные авантюры на грани фола. Об этих искусниках я знал кое-что, чего не
могла знать даже Антония!
Охазгеоны - роскошные феодалы и отвязные степняки в одном сосуде, любимчики
наших ксенологов. Самые хлебосольные самодержцы, самые буйные гуляки, самые ревнивые
женщины, самые чистые сердца. Тот же дядя Костя мог говорить о них часами, и всякий раз в
его байках присутствовала какая-то изощренная дворцовая интрига, терпевшая сокрушительное
фиаско по причине тотального раздолбайст-ва, затем следовало грозное противостояние двух
до зубов вооруженных армад и непременный поединок тамошних Пересвета и Челубея, а все
венчала грандиозная попойка, где заклятые враги прощали все кровные обиды оптом, братались
стенка на стенку и в знак вечной любви менялись халатами, женами и царствами.
Тшарилхи, "журавлиные наездники", хранители загадочных, почти мистических искусств,
летающие по воздуху силой воли и разговаривающие со своими давно умершими предками.
Непривычное социальное устройство "утерократия", обусловленное трисексуальностью, когда
главенствует не тот, кто производит семя или порождает яйцеклетку, а тот, кто вынашивает
плод. По-моему, одно звено лишнее, но кто я такой, чтобы судить их?
Рарвишпы, ренфанны, туссе и прочие затворники, о которых известно только то, что они
пожелали сообщить ин-форматориям Галактического Братства - то есть, почти ничего.
Всякие там квазигуманоиды, семигуманоиды и ортогуманоиды, имя которым - легион.
А также юфманги и, разумеется, эхайны.
Когда я спросил, откуда Антония все это знает и зачем, последовал туманный ответ: в
приложениях к "Галактическому вестнику" не было ничего другого...
Она была посвящена в мою тайну. Ей стоило громадных трудов не проболтаться. При
всех своих достоинствах она оставалась обыкновенной девчонкой... почти обыкновенной. Ей,
наверное, тоже хотелось сплетничать. К чему хранить чужой секрет, если нельзя разделить его
с ближним?! Взгляд ее нерадостных серых глаз был выразительней всяких слов: "Видишь, на
какие муки приходится идти ради дружбы?!"
Я и вправду был единственным человеком, с которым она сблизилась. Вернее, которого
она впустила в свое личное пространство. А поскольку человеком в точном смысле этого слова
я не был, можно было сказать, что в ее друзьях никто из людей не числился вообще.
Разумеется, сокурсники-испанцы, с их традиционными наклонностями к супплетивизму,
тотчас же стали звать ее Тита. Антонии потребовалось некоторое усилие, чтобы привыкнуть к
новому имени. Всякий раз, когда она слышала это обращение, ее личико делалось немного
потерянным.
Она могла говорить с тем же Чучо о метаморфных топограммах. Могла снисходительно
выслушать трескотню Барракуды, которой все равно было к кому адресоваться, лишь бы этот
"кто-то" был девчонкой. Могла со внезапным темпераментом ввязаться в диспут - особенно
если была сведуща в предмете.
Но только со мной она просто бродила по аллеям, просто сидела на вечернем пляже и
просто делилась воспоминаниями о былой жизни. Она все еще вела сумеречный образ жизни и
носила не снимая чудовищн
...Закладка в соц.сетях
