Жанр: Научная фантастика
Бумеранг на один бросок
...росли... ну что может быть необыкновенного в водорослях? Увы,
морская биология тоже не входила в число моих увлечений.
Исписавши листа четыре, я начал уставать, и в голову сразу же полезли самые
фантастические желания и позывы. Например, позвонить маме. (Что я немедленно и сделал.
Мама выглядела обычно: напускала строгости во взгляде и голосе, но между напутствиями и
выговорами однако же затащила в кадр шедшую мимо по своим делам Читралекху и заставила
ее передать мне поклон. Зловредная кошара по своему обыкновению таращилась куда-то мимо,
словно бы даже обтекая мамин видеал своим равнодушным взглядом. Но тут же пришел
Фенрис, сам влез носом в экран, наставив там мокрых блямб, и не заставил упрашивать себя
приветственно гавкнуть...) Например, послушать какую-нибудь пустяковую музыку.
(Всегдашний Эйслинг был слишком тяжел для морской биологии, отчего и был заменен на
"Черных Клоунов Вальхаллы".) Встать под душ. (Искушение было преодолено.) Поспать.
(Аналогично.) Перекусить. (Полтора банана, загодя приготовленные на столе.) Погулять с
Антонией. (Увы, увы...) Когда я, вздыхая от жалости к самому себе, вновь взялся за перо,
Антония позвонила сама. У нее, умницы-разумницы, работа не клеилась вовсе, и было
исписано от силы два листа. Я не поверил. Она показала. Это было ужасно. Двух листов там
еще не было. А всего ужаснее был почерк. Однажды я видел, как рисовал орангутан Ханту из
национального парка Сургабиру, что под Пематанграманом. У орангутана получалось лучше.
Создавалось впечатление, что Антонию никто и никогда не учил каллиграфии. Я совсем было
уже собрался задать ей этот язвительный вопрос, как вдруг сообразил: так оно и было. Вполне
могло статься, что она пишет руками от силы года полтора-два... Антония добросовестно
изложила свои впечатления от первых двадцати минут пребывания в Океанариуме, хотя и
перепутала помаканта с целакантом (как такое возможно?!), а черного спиннорога назвала
червонным единорогом. Остального она не видела по всем нам понятным причинам. "Так", -
сказал я и кинулся помогать. Было бы намного проще, если бы она просто взяла и пришла ко
мне. Но мы оба понимали, что на этом процесс рефератотворчества и оборвался бы
окончательно. "А что если..." - для порядка заикнулся было я. "Нет-нет-нет!" - замахала
руками и головой Антония, и тема была закрыта. Итак, я назвал ей навскидку три очень
красивых и понятных энциклопедии по ихтиофауне Медитеррании. Я дал ей список тех видов,
которые в этих источниках указаны, но в натуральном облике никогда свое присутствие в
наших водах не обозначали. (Туда угодили и так ожидаемые Чучо акулы-тинтореры.) Я назвал
ей также несколько рыб, которые здесь периодически появляются, хотя к средиземноморским
автохтонам не относятся. Я послал ей графию тюленя-монаха, которого повстречал на диком
пляже южного берега Исла Инфантиль дель Эсте в прошлом году. Словом, я сделал для нее все,
что было в человеческих и эхайнских силах. "Я сойду с ума", - мрачно пообещала Антония.
"Позвони, когда начнется", - фыркнул я, и мы распростились.
И тут я понял, что, наверное, не все еще сделал для нее.
Мне пришлось перерыть все старые записи и поминальники, привезенные из дома, прежде
чем я нашел почти двухлетней давности визитку. "Что-то в этом мире покажется странным -
звони, - вспомнил я. - Запутаешься в самом себе - звони. Зачешется левая пятка и захочет
позвонить - звони обязательно". Странным мне за последнее время ничего не казалось.
Вернее, казалось, и очень многое... то Мурена вдруг заденет меня литым бедром или не
втискивающейся уже ни в одну блузку грудью, то Чучо ни с того ни с сего схватит висящую в
моей комнате на стене лютню (точная, кстати, имитация инструмента с известной картины
Паррасио "Венера, играющая на лютне, и Купидон", не баран чихнул!) и запоет гнусным
голосом что-то амурное... какую-нибудь "лакримозу"... но все эти странности я уж и сам какнибудь
мог объяснить. Для того, чтобы распутывать самого себя, у меня был я сам, а на
крайний случай - учитель Кальдерон. А вот левая пятка чесалась давно и сильно.
Сделав звонок, по-мужскому краткий и деловой, я незамедлительно почувствовал, что все
же запутался сам в себе. Тормоз - он потому и тормоз, что тормозит. До жирафа потому и
доходит на третьи сутки... С одной стороны, я желал помочь Антонии. С другой, она меня об
этом не просила и всячески подчеркивала, что в данном вопросе ни в чьей помощи не
нуждается. С третьей, я хотел бы для себя убедиться, что история колонии крофтов на
Мтавинамуарви - не плод ее буйной фантазии. Хотя сама она не уставала твердить, что
вообще лишена воображения, во что не верилось и каковое утверждение с легкостью
списывалось на счет ее женского кокетства. Хотя учитель Кальдерон советовал доверять ее
рассказам... но тут же обмолвился, что делать это надлежит с большой осмотрительностью. С
четвертой, я не хотел бы, чтобы этой историей вдруг занялся кто-то вроде Людвика
Забродского. С пятой...
Увы, была еще и пятая сторона, и шестая, а за всеми ними маячила целая манипула
пронумерованных по ранжиру сторон.
Меня охватила легкая паника. Рука сама потянулась к пульту видеада, чтобы разбудить
учителя Кальдерона.
Но я не стал этого делать. И вот почему.
Мне было почти семнадцать лет, ростом я был выше всех на Исла Инфантиль и,
подозреваю, на всем Пиренейском полуострове, через пару лет мне полагалось считать себя
взрослым и распоряжаться личным правом устраивать свою судьбу. Давно уже подобало мне
употреблять для оценки поступков и деяний собственную голову, которая для того, собственно,
и была приделана сверху, а не снизу или, скажем, сбоку.
Я выключил обрыдших "Клоунов", вернул на место Эйслинга с его "Ремедитациями" и
занялся морским биоценозом Средиземного моря.
11. Те же и Консул
Обычно я сплю чрезвычайно чутко. Должно быть, Читралекха научила... Приоткрою один
глаз, гляну в окно, что там, день или ночь, - и дальше спать... Но сегодня мне показалось, что
комната стала намного теснее, чем всегда. И я проснулся в тревоге.
И верно, в комнате было ни стать ни сесть. Потому что в кресле у окна дремал дядя Костя.
Зеленовато-бурое лицо Консула выглядело необычайно умиротворенным. На нем была
все та же черная куртка, все та же футболка болотного цвета, и даже затертые джинсы были,
кажется, те же самые, что и два года назад. Консул был не из тех людей, что изменяли своим
привычкам. Да и сам он не менялся. Мама в редкую минуту откровенности поведала, что при
всякой их встрече Консул оказывался в два раза значительнее прежнего. Но, по ее же словам,
виделись они в среднем раз в десять лет...
Я встал, стараясь не производить шума, и мне, по скромному моему разумению, это
удалось. Но когда, натянувши штаны, я обернулся, то обнаружил дядю Костю вполне
бодрствующим.
- Привет, инфант, - гаркнул он, воздвигаясь посреди моей кельи, словно монумент. -
Как изволишь видеть, "я на зов явился" .
- Это правда? - с места в карьер спросил я.
- Что я стою перед тобой во плоти?!
- Нет... та история.
- Неужели ты не поверил? - хмыкнул он. - Как ты мог усомниться в словах юной
девы?! Воистину, падение нравов среди молодежи достигло своего предела...
Я снова не знал, шутит он или говорит серьезно.
- Приводи себя в порядок, - между тем распорядился Консул. - И пойдем где-нибудь
перекусим. У меня с годами образовалась скверная привычка - завтракать по утрам.
Пока я умывался и прихорашивался, он слонялся по комнате, заложив руки за спину,
выглядывал в окно, один раз воспользовался моим видеалом и с кем-то очень коротко
переговорил, с удовлетворенным урчанием рассматривал мои призы и кубки за какие-то
победы в фенестре и приглядывался к беспорядочно развешанным картинам и графиям.
- Гм... Антония Стокке-Линдфорс... - пробормотал он, когда я уже заправлял постель. Я
навострил уши. - Не думал, что вы окажетесь на одном и том же острове. Все же, там, - он
ткнул пальцем в потолок, - не перевелись еще любители странных розыгрышей.
- Ты о ком? - спросил я с недоумением. - О Европейском совете учителей? Или об
этих, как их... о тектонах?
- Поднимай выше, - усмехнулся он. - Я не религиозен, но иной раз не прочь свалить
на кого-то ответственность за происходящие в мире безобразия.
- На бога, что ли?
- Например, - кивнул он. - И знаешь, что самое удивительное? Что он, как правило, не
возражает.
И мы отправились завтракать.
Меня не часто навещали взрослые. Собственно, до недавнего времени среди моих родных
числилась одна лишь мама, но, похоже, ей не слишком нравилось здесь бывать. С утра до
вечера над Алегрией висит плотный акустический фон, состоящий из шума прибоя, шелеста
крон и детского визга. Иногда к нему примешивается какая-нибудь структурно организованная
составляющая вроде музыки. Такое случается обыкновенно по субботам, в часы посещений, по
праздникам или другим торжественным случаям. Не всякий взрослый такое выдержит. И не для
слабых нервов испытание, когда десятки встреченных подростков обоего полу и всех возрастов
осыпают тебя бурными приветствиями и без особых церемоний выспрашивают, кто ты такой,
откуда и к кому пожаловал и намерен ли остаться на ужин...
Поэтому мне было крайне любопытно, как себя поведет опытный звездоход в такой
агрессивной среде, как детский остров. Дяде же Косте было любопытно все остальное.
- Это что? - поминутно спрашивал он, тыча пальцем во все стороны.
- Спортивный зал, - отвечал я. - Лаборатория. Детский корпус...
- А ты тогда кто получаешься?
- Я уже почти взрослый. Мне давно полагается своя комната.
- Угу... а это что?
Я не успел ответить, потому что из олеандровых зарослей вынырнули Мурена с
Барракудой.
- Buenos dias, senor! - запели они на два голоса, беззастенчиво пялясь на моего
спутника. - А вы к нам надолго? А вы придете на танцы? А где вы так странно загорели? А вы
кто - papa de Sevito?..
- Нет, милые сеньориты, - отозвался Консул, величественно озирая их с высоты своего
роста. - Нет. В Галактике. Нет.
Девицы непонимающе переглянулись. Кажется, они забыли, о чем спрашивали.
- Исчезните! - рявкнул я шепотом, пока они снова не открыли рот.
И они исчезли.
- Ну, зачем же так строго, - пожурил меня дядя Костя. - Вполне симпатичные юные
особы. Ты, верно, не догадываешься, но отвечать на вопросы - важная составляющая моей
профессии.
- Даже на дурацкие?
Консул приосанился и выдал мне историю о том, как на каком-то там Лутхеоне ему
довелось угодить в настоящие застенки натуральной спецслужбы. ("Спецслужбами, Сева, во
время оно назывались службы, занятые выслеживанием инакомыслящих или враждебно
настроенных лиц и насильственным извлечением из них разнообразной информации на благо
правящего режима... правящий режим, Сева, это синоним формы государственного
устройства... государство, Сева... похоже, ты попросту морочишь мне голову!..") В течение
сорока часов его держали привязанным к креслу без сна, отдыха и пищи, а меняющиеся, как
марионетки, дознаватели буквально обстреливали его самыми идиотскими вопросами, какие
только можно себе представить. Уже потом он догадался, что его допрашивали с помощью
местного "детектора лжи". ("Детектор лжи, Сева, он же полиграф... не путай только с
Полиграф Полиграфычем у Михаила Афанасьевича... это такой прибор, который якобы
позволял дознавателю отделить правду от лжи в ответах допрашиваемого на основании
показаний чувствительнейших датчиков о физиологических реакциях организма... или ты снова
меня дуришь своим мнимым неведением?!")
- И чем закончилось? - спросил я с интересом.
- Им надоело, что их хваленый прибор постоянно выдает какую-то чушь... они же не
знали, что я инопланетянин с нестандартными физиологическими реакциями... и они
попробовали меня пытать.
- Пытать?! - ужаснулся я.
- Ну да... только это надоело уже мне.
- И что же?
- И я от них ушел.
- Как это?
- Очень просто: сломал кресло и освободился. Ну, понятное дело, побил их немножко.
Чтобы впредь неповадно... Видишь ли, Сева, я и раньше мог уйти - эти их оковы были
насмешкой для опытного резидента-ксенолога. Но мне была любопытна сама процедура.
Посуди сам: когда мне еще посчастливится угодить в застенки тоталитарного режима? - Он
остановился и взял меня за плечо огромной лапищей. - Ты знаешь, что такое "тоталитарный
режим"? Или это уже не проходят по истории человечества?
- Проходят, - сказал я. - А кто такой Михаил Афанасьевич?
Консул досадливо поморщился.
- Русскую литературу здесь, разумеется, не постигают, - констатировал он.
- Отчего же, - возразил я с достоинством. - Мы изучали Пушкина, Достоевского... А
Гоголя я с детства люблю, меня мама к нему приохотила. Но, в общем, вы правы: Гарсиласо де
ла Вега, Кальдерон де ла Барка, Крус Кано-и-Ольмедилья, Бласко Ибаньес... Хименес де
Кесада, Хименес де Патон, просто Хименес... Тирсо де Молина... Сервантес Сааведра,
разумеется...
- Понятно, - промолвил дядя Костя с печалью в голосе. - Я тебе составлю список
литературы, для внеклассного чтения. Или ты читать не любишь?
- Отчего же, - снова возразил я.
- Тогда так, - сказал дядя Костя.
Сто мудрецов, испачкав тушью пальцы,
Труды свои слагали без нужды -
Над книгами я сразу отрубаюсь.
- Это ты сам сочинил? - осторожно спросил я.
- За кого ты меня принимаешь! - воскликнул Консул с притворным негодованием. -
Неужели я похож на человека, способного к стихосложению?!
Он изготовился было продекламировать еще что-нибудь в том же духе, какую-нибудь
возвышенную заумь. Но тут на него набросился незнакомый птенчик, едва видный из-под
широкополой шляпы.
- Salud, senor! - фамильярно пропищал он. - Salud, эль Гигантеско! - И снова
переключился на Консула: - А вы астронавт?
- Как ты угадал, дорогой? - поразился дядя Костя.
- У моего дяди такое же лицо, - объявил птенец.
- Такое же мужественное?
- Нет, senor, зеленое.
- Гм... - Консул смущенно покосился в мою сторону. - Стало быть, твой дядя -
астронавт?
- Его зовут Себастьян Эстрада, - важно кивнул птенец. - Он работает на
галактическом стационаре "Моби Дик".
- Как же, бывал, - сказал дядя Костя. - А кем работает твой замечательный дядя?
- Не знаю, - объявил птенец и упорхал по своим делам.
- Вот видишь, - сказал мне дядя Костя немного растерянно.
Тут мы увидели пустой столик под белым тентом и устремились туда. Кроме нас, в
уличном кафе никого не было. Кто-то занимался, кто-то ушел купаться на море, а кто-то еще и
не проснулся. Дядя Костя провел просторной ладонью по столешнице, и та с готовностью
высветила утреннее меню. Он выстучал заказ - салат из апельсинов и соленой трески, овсяную
кашу с миндалем, апельсиновый сок мне и черный кофе себе.
- Спасибо, что не гречневая... - проворчал я.
- Ну что ты, я же помню, - сказал Консул. - Я тебе и луковицу заказал.
- И напрасно. Лук я ем только на ужин.
- Это луковица мирабилиса. Твое дыхание останется столь же свежим, как этот ветерок с
моря.
- Никогда не пробовал.
- Очень рекомендую... А не доводилось ли тебе когда-нибудь отведать
"уопирккамтзипхи пикантный с орехами"?
- Не-а, - сказал я. - Больше всего я люблю шаньги и блины. Но мама ненавидит
стряпню, а заказные шаньги походят на пиццу с картошкой.
- Где же ты, болезный, тогда пробовал все эти яства? - сочувственно спросил Консул.
Я не успел ответить.
- Buenos dias, senor, - сказал подошедший Чучо Карпинтеро, серьезный и даже
напыщенный, как старинный гранд. - Hola, Север... Вы будете смотреть завтрашнюю игру,
senor?
- Ну, навряд ли, - сказал дядя Костя. - Я мало разбираюсь во всех этих ваших
фенестрах-канистрах...
- Север - один из лучших игроков колледжа "Сан Рафаэль", - серьезно сказал Чучо.
- Но, похоже, он решил оставить спорт. Ему стало неинтересно.
- Такое бывает, - сказал дядя Костя.
- Но это неправильно, - возразил Чучо. - Его уход может разрушить команду. Не
могли бы вы, как близкий человек, повлиять на его решение?
- Хесус Карпинтеро! - прошипел я. - Ты низкий ябедник.
- Может быть, - обреченно кивнул Чучо. - Но тебя же не переубедить, когда ты
упрешься. А к мнению родителей ты должен прислушаться.
- Боюсь, ты ошибся, Хесус, - сказал Консул сконфуженно.
- Чучо, - поправил тот. - Вы можете называть меня так.
- Ну хорошо, Чучо... Я всего лишь друг Северина.
По лицу Чучо было видно, что он не верит в существование у меня таких взрослых и
свирепых на вид друзей.
- Это ничего не меняет, - заявил он, поразмыслив. - Вы все равно можете урезонить
его. Если я задел вас своим предположением, прошу извинить. Вы чрезвычайно похожи.
Я фыркнул.
- Ты меня нисколько не задел, - сказал дядя Костя. - Всякий был бы счастлив иметь
такого сына, как Северин. Но мое счастье заключено в дочери. Ее зовут Иветта.
- Еще раз простите, - сказал Чучо. - Передайте привет сеньорите Иветте. И еще...
Север, прямо сейчас тебя ищут по меньшей мере три человека.
Он важно кивнул и удалился.
- У вас тут все такие... авантажные? - спросил дядя Костя.
- Нет, - сказал я с досадой. - Только Чучо, когда хочет произвести впечатление.
- Забавно, - промолвил Консул. - Все принимают меня за твоего отца. А что такое
"Чучо"? Маленькое чучело?
Для меня тут как раз ничего забавного или непонятного не было. Если раньше я рос по
преимуществу вверх, то за последний год неожиданно для себя и окружающих попер вширь.
Откуда-то взялись какие-то бицепсы... трицепсы... квадрицепсы... иное прочее мясо, о котором
я прежде и не подозревал. И если раньше прозвищем мне было эль Хирафо, то есть "жираф", то
вот уже с полгода звали меня не иначе как эль Гигантеско, а то и совсем уже уважительно -
эль Гигантеско дель Норте, что в данном контексте нельзя было перевести иначе как "северный
мамонт" - хотя где же еще было водиться мамонтам?..
Рассказывать ему об этой перемене в своей жизни я не стал, - он и так был не слепой, -
а заметил лишь:
- Ты, дядя Костя, такой же здоровенный, как и я. К тому же, для испанцев все русские на
одно лицо.
- Ты даже не представляешь, какая это серьезная проблема в прикладной ксенологии, -
усмехнулся он, - личностная идентификация по индивидуальным морфологическим
признакам. Случались такие чудовищные проколы, что страшно даже себе представить! -
Казалось, он задумался, стоит ли рассказывать, но вместо этого спросил: - Что, к нам так и
будут все время подходить и здороваться?
- Будут, - кивнул я. - Это же детский остров. Самый нелюбознательный здесь я.
- И ничего нельзя с этим поделать?
Я выдернул салфетку из автомата за спиной, свернул ее воронкой и поставил на краешке
стола. Двое спешивших к нам птенцов, на мордахах у которых было написано хищное
любопытство, резко отвернули и сделали вид, что вспомнили о каких-то важных делах.
- Это условный сигнал, - пояснил я. - Называется "фарито", то есть "маячок".
Означает: мы хотим остаться одни. Пока он выставлен, в это кафе никто не зайдет. Или хотя бы
не полезет к нашему столику.
- Весьма эффективно, - сказал Консул. Он отхлебнул кофе и посмотрел на меня
испытующе. - Итак, "я весь зажженное внимание, я любопытство ожиданья..."
- И ты туда же, - сказал я обреченно.
- Я готовился, - похвалился дядя Костя.
- Ну, не люблю я Кальдерона, - проворчал я. - Не люблю и не понимаю... разве я
обязан? "О, я несчастный! Горе мне! О, небо, я узнать хотел бы, за что ты мучаешь меня?.."
Ах!.. Ох!.. Ну кто так разговаривает?! Я еще могу представить... нет, не могу. Я простой
русский человек, с простым русским темпераментом. Поэтому я Гоголя люблю и Чехова,
Дьякова и Цымбалиста люблю. - Я помолчал и, поразмыслив, самокритично добавил: - Хотя
Иниго Мондрагон мне, в общем, тоже нравится...
Подкатил столик с нашим заказом. Тарелки с салатом и кашей затерялись среди вазочек с
разнообразными "тапас" - сыр, копченая колбаса, креветки, всего и понемногу, слегка
приукрашенные свежими овощами, - с тонкими ломтиками хамона и обязательными оливками
всех видов и степеней зрелости. "Гм, - сказал дядя Костя, - не помню, чтобы я это
заказывал... и не уверен, что это следует есть с самого утра..." Я положил себе салата, плюхнул
сверху оливок, придвинул поближе самые любимые "тапас", глотнул сока, принюхался к
луковице (она выглядела аппетитно и приятно пахла!), тяжко вздохнул и выдал Консулу
историю Антонии, как она мне ее рассказала, с незначительными сокращениями, чтобы не
убить на это занятие весь день. Дядя Костя не перебивал, задумчиво играя ложечкой в
кофейной чашке. Иногда мне казалось, что он не слушает, но в этот момент он вдруг задавал
точный вопрос по делу.
- Хорошо, - сказал Консул, когда я закончил. - Чего же ты от меня хочешь?
- Знать, правда это или нет.
- Это правда, - сказал дядя Костя коротко и весомо.
- Но ведь она такая же, как все мы!
- А какой она должна быть? - спросил он с интересом.
- Не знаю... какой-то другой.
- Ты хочешь сказать: она должна была бы сойти с ума от такой жизни?
- Ну... в общем...
- Антония не сошла с ума, - промолвил дядя Костя раздумчиво. - Хотя, безусловно, в
чем-то она отличается от обычного земного подростка ее лет.
- Своими способностями?
- Ну что ты! Я наводил справки. По отзывам специалистов, она несомненно одарена, но
ее талант несколько... м-мм... однобок. Она знает и осмысленно применяет весь математический
аппарат, бывший в распоряжении земной науки семнадцать лет назад. Откуда ей было взять
новый? Но, как считают те же специалисты, ей недостает воображения.
- Да, она говорила...
- Вот видишь! Антония оперирует раз и навсегда наперед заданными алгоритмами. Как
когитр средней руки... Для истинно талантливого математика этого недостаточно. С такими
способностями трудно сделать открытие и двинуть теорию вперед. - Дядя Костя нацепил на
вилочку ломтик апельсина из салата и посмотрел его на просвет. - Но есть надежда изменить
положение вещей к лучшему. - Он прищурился и добавил с иронией в голосе: - Как тебе
должно быть известно из истории человечества и собственного опыта, такая надежда есть
всегда.
- Для этого ее и отправят на Тессеракт?
- Не имею ни малейшего понятия, что такое "Тессеракт". Знаю только, что на вашем
острове она не случайно.
Я с непониманием огляделся вокруг. Пальмы шептались, море напевало, разбушевавшаяся
малышня визжала на дальней спортивной площадке. Все было как обычно.
- Это же простой детский остров, - сказал я. - Таких сотни и сотни в одной только
Медитеррании. Исла Инфантиль дель Эсте - это...
- ...это детский остров для обычных детей с необычной судьбой, - докончил он. - Если
ты всерьез полагаешь, что попал сюда случайно, то должен немедленно оценить всю глубину
своего заблуждения и раскаяться. Впрочем, один учитель... точнее, учительница как-то задала
мне риторический вопрос: где вы встречали обычных детей?
- Да вот хотя бы я, сижу перед тобой.
- Ну-ну... обычный ребенок. Если не принимать во внимание того скромного
обстоятельства, что первые три года своей жизни ты провел вне Земли. Что ты вообще не
человеческий детеныш, а эхайн...
- Ты еще скажи, будто и Чучо, тот, что подходил недавно, необычный ребенок.
- И скажу. Правда, конкретно о нем я ничего не знаю, за исключением его необычных
манер. Но мне известны по меньшей мере полтора десятка воспитанников "Сан Рафаэля", чьи
истории вряд ли окажутся менее занимательными, нежели твоя.
- Среди них, случайно, нет эхайнов или юфмангов?
- Только не вздумай кичиться зелеными кровями, - фыркнул он.
- Чем-чем?!
- Это такой эхайнский эвфемизм. Для того, чтобы осаживать чересчур заносчивых
аристократов... Чтобы тебя успокоить, скажу, что все твои однокашники принадлежат к виду
homo sapiens. Исключительность каждого человека не обязательно должна определяться его
этнической характеристикой. Как-нибудь исподволь вызови того же Хесуса... он же Чучо... на
откровенность, и наверняка узнаешь много неожиданного.
- И эти две дурехи, что подходили к нам в аллее...
- У них есть имена? - спросил дядя Костя.
- Мурена и Барра... - начал было я и прикусил язык. Брови Консула поползли кверху.
- Э-э... одну зовут Эксальтасьон Гутьеррес дель Эспинар, а другую - Линда Кристина Мария
де ла Мадрид.
- Музыка! - воскликнул дядя Костя. - Сегидилья! Канте фламенко! Многоэтажные
имена - моя слабость. Я даже дочурку хотел назвать Иветта-Елизавета-Джулиана, но меня
окоротили... Так вот: одна из этих словоохотливых сеньорит определенно утрет тебе твой
конопатый нос своим происхождением... Только не проси подробностей, договорились?
- Не договорились! - запротестовал я.
- Нетушки, тема закрыта, - строго произнес Консул. - Я не собираюсь выдавать чужие
тайны никому. Даже тебе, даже если это не тайны. Вы уж тут сами как-нибудь между собой
разбирайтесь... Кстати, тебя не насторожило, что я не слишком потрясен историей девочки
Антонии?
- Нет, - сказал я несколько уязвленно. - Имели уже опыт общения, знаем, что у тебя
всегда есть пара слов про запас...
- Верно мыслишь. После твоего звонка я навел справки и прибыл сюда хорошо
подготовленным. Меня даже ознакомили с дневниками Тельмы Рагнарссон и Стаффана
Линдфорса.
- Чего же я тут распинался?!
- Видишь ли, Антония была не слишком откровенна со своими прежними учителями.
Даже с доктором Робертом Дельгадо, несмотря на высокую доверительность их отношений. В
то же время, по каким-то своим малопонятным соображениям, она становится чрезвычайно
чистосердечна со сверстниками, которых избирает в герои своего романа...
Я покраснел. Дядя же Костя нахмурился.
- Видно, я не первый тебе об этом говорю, - проворчал он. - Ну, из песни слова не
выкинешь... Тот же доктор Дельгадо сказал мне, что Антония порой бывает непозволительно
ветренна. И посетовал, что в нынешней системе взаимоотношений как-то не принято, чтобы
юноша бросал девушку. Антонии такой негативный опыт пошел бы только на пользу... Не
подумай, что я тебя к чему-то призываю.
- Я и не думаю...
- А зря, думать полезно. Особенно когда твоя подружка - математический уникум... Так
вот, возвращаясь к твоему изложению рассказа Антонии. Прилетев сюда, я з
...Закладка в соц.сетях
