Жанр: Научная фантастика
Бумеранг на один бросок
...нал официальную
версию ее истории, зафиксированную документально. Я знал также ее вариант из уст доктора
Дельгадо. И был ознакомлен еще с тремя апокрифами от бывших воздыхателей этой юной
ветрогонки. Ты дополнил общую картину несколькими существенными деталями...
- Прости, - прервал я его. - Родителей Антонии нашли?
- Нет, - сказал дядя Костя.
- Неужели это так сложно?
- Над Мтавинамуарви почти полгода висел корабль с опытными следопытами и очень
серьезной поисковой техникой. Было сделано около восьмидесяти попыток проникнуть в
объект "Храм мертвой богини". Все это - под непрекращающимися метеорными дождями,
пока выдерживали защитные поля. Операция осложнялась двумя обстоятельствами. Во-первых,
Антония не хотела, чтобы тела ее родителей были найдены. Во-вторых, этого не хотели
мтавины.
- Объясни, - потребовал я.
- Изволь. Тебе, должно быть, известно, что Антония начертила план "Храма", как она
его себе представляла. Это проекция на плоскость некой структуры, построенной в
четырехмерной системе координат. Попытки ее интерпретировать ни к чему не приводили,
пока эксперты из Сорбонны не догадались, что в план намеренно внесены искажения.
Маленькая умненькая хитрюга Антония попросту запутывает следы. Как ты думаешь, почему?
- Ничего я не думаю.
- Опять ты за свое... Поначалу было высказано предположение, что ее история -
выдумка, чье назначение - скрыть какую-то страшную тайну. Трое человек прожили в
замкнутом пространстве четырнадцать лет, и между ними могло произойти все что угодно... Но
проницательный доктор Дельгадо предложил не умножать число сущностей сверх
необходимого. Антония не только хитренькая и умненькая. Она еще и очень цельный и
сильный человечек. Она просто хочет все сделать сама.
- С ней кто-нибудь говорил об этом?
- И не раз. Она уходит от разговора. Или делает вид, что не понимает, чего все эти
несносные взрослые хотят от несчастной сиротки. Мы же не можем надавить на нее, заставить
ее делать то, чего она не желает. В правилах этой игры изначально установлено, что мы
большие, добрые и мудрые... Теперь о мтавинах. Мы ничего не знаем об этой расе. Все, что нам
ведомо, - это скудные, обрывочные сведения, составленные по различным версиям все той же
истории Антонии. Но следопыты, исследовавшие "Храм мертвой богини", подтвердили, что
это форменная топологическая головоломка. Внутри объекта начинается сущая чертовщина с
пространственными координатами. Потому-то несчастный Аксель Скре со товарищи и не
нашел обратной дороги из катакомб. Не то мтавины таким способом защищали свои
сокровища... или усыпальницы, если верить Антонии... от непрошеных посетителей. От тех же
крофтов всех времен и всех рас... Не то для них такая многомерная архитектура была обычным
делом, и они не представляли, что существуют расы, чье естественное восприятие
окружающего мира ограничено тремя координатами.
- Но ведь родители Антонии часто выходили на поверхность, чтобы забрать вещи с
разбитого корабля!
- Это мы знаем со слов той же Антонии. Она могла неосознанно нарушить причинноследственную
связь. Или сама не знать всех подробностей. Допустим, что крофты заранее
перетащили все необходимое внутрь "Храма". Допустим, что они как-то приноровились к
хитростям внутренней топологии катакомб. Допустим, "Храм" с некоторой неизвестной нам
периодичностью открывается наружу. Допустим, крофтам просто повезло. Да мало ли версий...
Командор Бреннан, тот, что нашел Антонию, несколько десятков раз сам спускался в
катакомбы. Лучшие следопыты ходили с ним и без него. Сканировали весь район на десятки
километров вглубь. Подключали к поиску миссию кеоманрани... это раса арахноморфов,
наделенных фантастическими по нашим понятиям способностями к пространственной
ориентации, многие астрархи ведут от них свое происхождение... Кеоманрани в конце концов
нашли путь в подземные уровни катакомб. Чем было подтверждено, что искусственные гроты
действительно имеют место, и что план Антонии хотя бы в чем-то может служить ориентиром.
Но потом на планете начался сущий ад, и кеоманрани вынуждены были свернуть свою
деятельность. Сейчас поиски вошли в вялотекущую фазу: нет ни прогрессивных идей, как их
продолжать, ни серьезных стимулов, чтобы ими вообще заниматься.
- Разве никому не интересно наследие мтавинов? - поразился я.
- Юный друг, - вздохнул дядя Костя. - В Галактике тысячи и тысячи подобных мировкладбищ.
И все они скрывают какие-то тайны. На мтавинах свет клином не сошелся. Мтавины
со своими многомерными катакомбами даже не самые загадочные! И на большинстве миров
условия для исследовательских миссий вполне комфортные. Прилетай, исследуй хоть до
посинения... просто живи, как на том же Титануме... над тобой не то что метеорных дождей -
грозового облачка не проплывет.
- Выходит, эти поиски нужны одной только Антонии?
- Ну, не стоит так упрощать. Есть еще такая хорошая вещь, как человеческий энтузиазм.
Существует ксеноархеологическая группа Ленартовича-Сапрыкина, которая будущим летом
намерена провести глубокий поиск и закрепиться на Мтавинамуарви. А эти парни - далеко не
крофты, это серьезные специалисты. Существует командор Арлан Бренная, для которого
фиаско с "Храмом мертвой богини" стало болезненным щелчком по профессиональному
самолюбию. Да и кеоманрани, похоже, не прочь туда вернуться...
- Антония считает, что ее родители просто спят, - сказал я.
- Спят?! - переспросил Консул.
- Да, спят. Она думает, что внутри катакомб нельзя умереть. Там спят миллионы
мтавинов, и все, кто попадает туда извне, рано или поздно засыпает вместе с ними. Тяжелый
газ, которым наполнены подземные пустоты этого мира... Поэтому она так хочет вернуться
туда. Она хочет сама найти и разбудить своих родителей.
Дядя Костя молчал, взгляд его уплыл куда-то в пространство, и эта пауза казалась
нескончаемой.
- Не думаю, чтобы это было возможно, - наконец произнес он раздельно.
- Но почему?! Почему вы не позволите Антонии вернуться туда и показать вам путь?
- Почему? - Консул усмехнулся уголком рта. - Потому что она ребенок. Потому что
там опасно. - Он вдруг снова и надолго задумался о чем-то, явно не относящемся к
развиваемой им мысли, и ему потребовалось усилие, чтобы поймать нить разговора. - Опасно
даже для хорошо подготовленных и защищенных всеми достижениями современной науки
взрослых. А детям нельзя играть во взрослые игры.
- Но ведь она выросла там! Она была там как дома!
- Правильно. Но теперь она вернулась на Землю, и взрослые снова окружили ее своей
заботой. Отныне у нее одна обязанность - по достижении восемнадцати лет стать
полноценным членом общества, а все остальное - это ее права.
- Опять та же песня!.. Почему вы душите нас своей опекой? Почему не даете нам
проявить себя?
- И эта песня далеко не нова. Ни ты, ни Антония, никто из твоих друзей на этом острове
еще не дорос до момента принятия решений. У вас. много сил, у вас полно энергии и желаний,
но вы еще не научились думать о последствиях.
- О каких еще последствиях?!
- Вот-вот, - печально покивал Консул. - Тебе даже в голову не приходит, что каждый
поступок приводит к последствиям. Что любой твой шаг эхом отзывается во всем мире. А когда
человек думает о последствиях, в нем рождается ответственность. Вот ты рвешься совершать
подвиги, а ведь у тебя есть мама, а теперь и не только мама...
(Однажды... в позапрошлое рождество... я вернулся на каникулы и не узнал своего дома.
Он полыхал огнями и оглушал непривычно громкой веселой музыкой. В окнах плясали чужие
тени. Я стоял по колено в снегу в трех шагах от крыльца, балда балдой, не зная, то ли звать на
помощь, то ли бежать отсюда сломя голову, а на веранду с криками "А ну-ка, ну-ка, покажите
нам его!.." выходили все новые и новые люди. Последней появилась мама, раскрасневшаяся,
едва скрывающая возбуждение и очень счастливая. "Севушка, - сказала она обычным своим
строгим голосом, который дрожал от волнения. - Познакомься со своей родней". Родни
оказалось много, и мне понадобился весь вечер, чтобы всех запомнить. У меня обнаружились
дед Егор и бабушка Инга - мамины родители, причем бабушка и статью и повадкой была
вылитая мама, такая же холодная и неприступная, как андерсеновская Снежная Королева, хотя,
конечно же, все было наоборот: это мама была вся в бабушку, а дед - полная обеим
противоположность, весь какой-то круглый, уютный, все время хохотал, отпускал рискованные
шуточки, бренчал на маленькой трехструнной гитаре, которую называл "балалайка", горланил
двусмысленные частушки и только что колесом не ходил... мамина сестра тетя Лида и ее муж
дядя Павел Тресвятские... десятилетний птенец Гелий и шестилетняя пичужка Алиса, их дети, а
значит - мои двоюродные сестра и брат, рыжие, как два солнышка, и непривычно для моих
глаз бледные... тетя Эрна и дядя Эрнст, тоже родственники, но дальние, оба большие,
светловолосые, а дядя Эрнст еще и светлобородый, и в одинаковых серых свитерах грубой
вязки... Мы сидели за столом, ели пироги, блины и шаньги, мне налили вина, и все глядели
только на меня и удивлялись, какой я огромный... а потом, когда застолье пресеклось, каждый
подходил ко мне и говорил какие-то очень теплые слова, которые не оседали в моей памяти,
потому что голова шла кругом, в глазах все плыло, и я отвечал невпопад или просто молчал,
глупо улыбаясь... подошла и ледяная бабушка Инга, сурово посмотрела на меня снизу вверх,
поджав тонкие губы, раздельно процедила сквозь зубы: "Эт-то было несправедливо... нет, эт-то
было неправильно...", а потом привстала на цыпочки, обхватила меня руками и заплакала... дед
Егор взял ее за плечи и увел, сконфуженно улыбаясь, хотя и у него глаза тоже были красные...
дядя Эрнст развел мощными руками и произнес виновато, совсем по-бабушкиному растягивая
слова: "Ты должен ее понять, Сев-вушка, она же не вид-дела тебя столько лет, она совсем тебя
не вид-дела, а теперь вдруг увид-дела..." Возразить на это было нечего, и мы с птенцами ушли в
лес смотреть на белок и гулять по поселку. Было уже за полночь, но в Чендешфалу никто не
спал, все встречали католическое Рождество, рядились в зверей и бродили от дома к дому,
чтобы спеть, сплясать и выпить с соседями... белок мы, конечно, в таком гульбище не
встретили, зато нашли волчьи следы и спугнули какую-то большую птицу... "Филин?" -
осторожно спросил Гелька, а я зловещим басом возразил: "Дракула...", и Алиска сразу же
захныкала, требуя, чтобы ее скорее вернули домой, к мамочке с папочкой... чтобы успокоить ее,
мне пришлось на ходу сочинить сказку про добрых местных вампиров, которые вот уже сто лет
как целиком переключились на домашнее красное вино, а кровь сосут только в медицинских
целях, когда их сильно о том попросит добрый Орвош Файоном... "Кто-кто?!" - недоверчиво
переспросил Гелька. "Доктор такой... зверушек лечит", - пояснил я... а чтобы двоюродные
солнышки не расслаблялись, тут же прикинулся, что потерял дорогу, и был так натурален в
своей оторопи, что Гелька тоже поверил и как бы невзначай осведомился, не взял ли я с собой
видеобраслет... но тут мы увидели огни, а спустя минуту выбрели на поляну с огромной
разукрашенной живой елкой, вокруг которой водили хороводы черти с ангелами и топтались
игривый крутолобый бычок и флегматичный ослик в меховой попонке, давние потомки
животных, явившихся с пастухами поклониться младенцу Христу... нас тоже затащили в
хоровод... мне, приняв за взрослого, сунули флягу с теплым вином, Гельке - чего-то шипучего
в глиняной кружке, Алиске - леденец размером чуть ли не с ее голову... вместе с чертями и
ангелами мы орали песни на местном языке, из которого только я и понимал одно слово из
пяти, кидались снежками, катались с горки и прыгали через костер... и те черти и ангелы, что
узнали меня, выспрашивали в подробностях, кто эти два рыжих бледных солнышка, и я с
покровительственной небрежностью разъяснял... потом Алиска сказала, что хочет спать, а
Гелька - что хочет есть, и мы потопали напрямик через лес к нашему дому... никто уже ничего
не боялся, только Алиска засыпала на ходу, и ее пришлось взять на руки... в доме еще горел
свет, но музыки уже не было, только кто-то пел при свечах на голоса, красиво и протяжно, а
Фенрис, запертый в подвале, меланхолично подвывал, и даже в нужной тональности... вдруг
Гелька запрыгнул на крыльцо, чтоб сравняться со мной ростом, обнял меня за шею и уткнулся
носом в плечо... "Мы правда братья, ага?" - спросил он. "Конечно, - пробормотал я,
застигнутый врасплох его порывом. - Теперь ты будешь хвастаться?.." - "Немножко, -
пробормотал он невнятно, - а уж она-то всем растрезвонит, какой ты..." - "Ага", - сонно
отозвалась Алиска, что дремала на другом моем плече, и я уж было подумал мужественно, чего
это на них нашло, и тут почувствовал, что если они скажут еще хоть слово, то прямо здесь и
разревусь, что старшему брату, да еще такому мужественному, ну совершенно не к лицу...)
- Ладно, забудем обо мне, - сказал я. - Но Антония... ее родители остались на другой
планете!
- Антония тоже не сирота. У нее здесь полно родственников. И если она не питает к ним
горячих чувств, это не значит, что они равнодушны к ее судьбе. Мы, взрослые, отвечаем за
наших детей. Как только наши дети осознают свою ответственность за нас, значит - они
повзрослели.
- Господи! - воскликнул я. - Сколько же можно! До каких же пор все интересное в
мире будет происходить без нашего участия?!
- Подожди, - сказал дядя Костя обещающе. - Придет еще твое время. Ты еще
проклянешь тот день и час... Ты еще запросишься назад в безмятежное и безответственное
детство... Ан поздно будет.
- А вот и не запрошусь, - возразил я упрямо.
12. Сдаем рефераты как можем
Как только я убрал со стола салфетку-"маячок", к нам подошла Антония. Ее непросто
было узнать, потому что сегодня она впервые изменила белому цвету и была во всем яркооранжевом.
Даже панама ее нынче полыхала вовсю, как шляпка мухомора. Дядя Костя
немедленно встал - я испугался, что он приветственно воскликнет: "А вот и Антония СтоккеЛиндфорс,
о которой мы только что говорили!", но все обошлось.
- Совсем забыл, - сказал он смущенно, - у вас же с утра наверняка какие-то занятия...
- Ничего, - успокоил я его. - Одним хвостом больше, одним меньше.
- А, ты у нас тоже хвостист, - промолвил дядя Костя с уважением.
- Что значит "тоже"? - удивился я.
- В твои годы и я не всегда был прилежен...
- Антония, познакомься, - сказал я. - Это Константин Васильевич, мой друг.
Она молчала, внимательно рассматривая дядю Костю. Потом вдруг спросила:
- Вы - Галактический Консул?
- Так меня звали еще три года назад, - кивнул он.
- Вы знаменитый ксенолог, - промолвила она с утвердительной интонацией.
- В определенных кругах.
- Вы здесь из-за меня?
Я открыл рот, чтобы все ей объяснить, но Консул опередил меня:
- Нет, - сказал он спокойно. - Я прилетел повидать этого молодого человека.
- А, - как мне показалось, разочарованно проронила она и отошла, села за соседний
столик и отвернулась.
Мы с Консулом переглянулись. Я чуть слышно вздохнул, а он едва заметно усмехнулся.
- Я подумаю над твоими словами, - сказал он. - Насчет этого самого... сонного
царства. А ты не теряй головы. И вот еще что... - Дядя Костя смущенно поскреб тяжелый
подбородок. - У меня есть к тебе предложение. Как от одного эхайнского гранда к другому...
- "Я весь зажженное внимание", - проворчал я.
- Меня тут пригласили на один любопытный диспут. Я бы отказался, сославшись на
занятость, но он будет иметь место неподалеку - в Картахене, да и тема весьма
специфическая: "Нужны ли нам эхайны"... Не желаешь ли составить компанию?
- Даже не знаю, - промямлил я.
- Не беспокойся, никто не будет тыкать в тебя костлявым пальцем с криками: "Вот он,
держите лазутчика!" Никто не заставит тебя высказываться против воли. Там буду я.
Возможно, там будет Ольга Лескина. Надеюсь, она не полезет в драку с метарасистами... Я
рассчитываю и на других любопытных гостей. Как мне представляется, это было бы для тебя
познавательно. - Он заметил мое колебание, истолковал его по-своему и быстро проговорил:
- С учителем Кальдероном я все улажу сам.
- Что ж, - сказал я.
- Тогда завтра утром я за тобой прилечу.
Он протянул мне руку, приветливо кивнул Антонии (та упорно не смотрела в нашу
сторону) и удалился быстрым шагом в сторону Пуэрто-Арка.
- Эй, - позвал я тихонько.
Антония с демонстративной неохотой поднялась со своего насеста и подошла ко мне.
- О чем вы говорили? - осведомилась она сердито.
- Дядя Костя - действительно мой друг, - сказал я немного раздосадованно. - Он
хорошо знает мою маму. Если тебе это интересно, они вместе росли.
- Знаменитому ксенологу нечего делать на Земле, - возразила она.
- Если тебе это интересно, у него на Земле семья. Его дочь зовут Иветтой. - Я вдруг
разозлился. - Не думай, пожалуйста, что все в этом мире вертится вокруг твоей персоны!
- Значит, вы не говорили обо мне? - спросила она, пропуская мой выпад мимо ушей.
- Вот еще, - буркнул я, краснея.
- Жаль, - сказала она. Затем вдруг протянула мне руку царственным жестом. - Так мы
идем?
- Куда?! - опешил я.
- Эхайн, - поморщилась она. - Большой глупый рыжий Черный Эхайн... На занятия,
балда. Сдавать рефераты про рыбок!
И мы пошли на заклание к учителю Васкесу.
Собственно, я сдавал рефераты уже не впервые и особого трепета не испытывал. Иное
дело Антония: ее обычная бледность приобрела зеленоватый оттенок, скрипучий голосок
срывался и дрожал, казалось - еще чуть-чуть, и она грохнется в обморок. Учитель Васкес
сразу понял, что с ней неладно, и сделал хитрый ход. "Тита, - сказал он медовым голосом, -
рыбка моя неоновая, никак не разберу, что здесь написано. Впервые вижу столь удивительный
почерк. Не сочти за труд, сядь рядом, будешь мне переводить. Итак, что это за слово? Ага, гм...
А это? Ах, по-латыни... вот она, какая нынче латынь... любопытно..." Про меня было забыто.
Антония сама не заметила, как успокоилась, и вот она уже недовольно скрипит по поводу
учительской непонятливости, вот она уже спорит, вот она уже возражает, вот она уже рисует на
доске коронованную рыбу-бабочку в профиль и анфас - особенно если учесть, что у рыбыбабочки
и анфаса-то никакого нет... Учитель Васкес положил изящную ладонь на нашу
писанину. "Баста, - сказал он и подвел итоги: - Поверхностно. Делалось в спешке. Севито,
конечно, тоже пускал дымовую завесу, как каракатица..." - учитель требовательно наставил на
меня длинный палец с ухоженным ногтем, и я с готовностью отрапортовал: "Sepia officinalis!"
Учитель одобрительно крякнул и продолжил свою мысль: "... Но делал это по крайней мере с
пониманием предмета. Однако же труд был затрачен, и труд немалый. Поэтому я принимаю оба
реферата, но настаиваю на подводной экскурсии. Для вас, Тита... ведь вам уже разрешили
пользоваться бранквией? Впрочем, Севито, я полагаю, охотно составит компанию. Я вас не
задерживаю и препоручаю заботам учителя Санчес..." Мы вышли из кабинета биологии.
- Ну как ты? - спросил я.
- Ужасно, - призналась Антония. - Чуть не умерла. Дался ему мой почерк!
- Да уж, - сказал я и поведал ей про орангутана Ханту из парка Сургабиру.
- Кто такой орангутан? - спросила она рассеянно. - Смотритель парка?
Я объяснил ей про орангутанов в частности и приматов в целом.
- Слушай, - сказала она, - а что такое бранквии?
- Я тебе покажу. Это нестрашно. Ведь ты хотела поглядеть на настоящее морское дно?
- Пожалуй... Давай завтра, а?
- Завтра я не могу. Я буду занят. Дядя Костя приглашает меня на диспут о том, нужны ли
нам эхайны. Хочешь слетать со мной?
- Нет! - сказала она чуть более энергично, чем следовало бы, но тут же поправилась: -
Здесь нет темы для обсуждения. Мне нужны эхайны. Точнее, один вполне конкретный эхайн...
Она привстала на цыпочки, а я согнулся пополам. И мы поцеловались. А потом пошли на
урок математики в Абрикосовую аллею.
13. Мы, дельфины и море любви
Итак, завтра нырять я не мог, поэтому после занятий мы с Антонией отправились
ликвидировать пробелы в ее познаниях.
Я прихватил пару бранквий, и в пять часов пополудни мы встретились в конце Пальмовой
аллеи. Изучать морское дно в районе пляжа - пустое занятие: после водных процедур дневной
смены малышни оттуда в панике уносила щупальцы даже самая ленивая из медуз. Но я знал
несколько уединенных местечек на южном берегу, куда было не так легко добраться. Чем
охотно пользовались любители уединения. И потому дно там было гораздо более обжитое...
Нам пришлось довольно долго идти, а потом карабкаться по заброшенным козьим тропам,
а потом продираться сквозь кусты дикого олеандра. Антония стойко сносила испытания и
почти не ворчала, хотя невооруженным глазом было видно, что затея ей нравилась все меньше
и меньше... Дикий пляж Арена де Плата, где я как-то встретил тюленя-монаха, оказался занят.
Не повезло нам и с другим укромным местечком, куда, по непроверенным слухам, дважды
заплывала семья косаток, - сегодня туда вперлась буйная орава мелюзги. Какие уж тут
косатки!
Зато маленькая бухта, которую на подробных картах острова обозначали как Грьета -
"трещина", а на официальных не обозначали вовсе, была свободна. Наверное, потому, что
добраться туда было сложнее всего. Как бы невзначай, в узком скальном проходе к бухте я
обронил свою майку. Для любого обитателя острова это было лучше всякого стоп-сигнала.
Мы спустились по крутым ступенькам, вырубленным в камне неизвестными доброхотами,
к самой воде. Грьета не подходила для компаний - на песчаном пятачке, куда не захлестывали
волны, могло с комфортом разместиться не больше двух-трех человек. Нас это устраивало. Мы
перевели дыхание, выдули половину запасов альбарикока и фресамадуры, молча слопали по
банану.
- Отвернись, - деловито сказала Антония, минут двадцать без перерыва шуршала
сумкой за моей спиной и наконец позволила глядеть.
На ней был глухой гидрокостюм кислотно-зеленого цвета с белыми флюоресцирующими
полосками, по всей видимости - с подогревом, в каких хорошо, наверное, погружаться в
холодных северных водах.
- Где ты это взяла? - спросил я потрясенно.
- Подарили в пансионате "Аманатар", - пояснила она. - Это в Ирландии.
- А-а... - протянул я. - Но у нас теплое море.
- Не думаю, - сказала она строго.
Спорить было бесполезно. Я достал из своей сумки бранквии - две пластичные, почти
прозрачные губки. Бесцветные, как я предпочитал, хотя можно было взять и цветные, и
расписные и размалеванные совершенно ужасающим образом.
- Это такая фиговина, которая заменяет человеку жабры и делает его рыбой...
- Знаю, - остановила меня Антония. - Просто там, где я жила раньше, они назывались
иначе. Я умею этим пользоваться.
- И где же ты ныряла?
- В бассейне.
- А-а... - снова протянул я, совершенно озадаченный. - Но здесь не бассейн.
- Не думаю.
Я стянул шорты и пристроил бранквию на нос, оставив рот открытым.
- С этой нашлепкой ты похож на морского слона, - иронически заметила Антония,
вертя свою бранквию в руках.
Она явно преувеличивала свой опыт в обращении с ней.
- Ну что ж, - сказал я, отнял у нее бранквию, слегка помял, чтобы оживить, растянул и
сотворил некое подобие обычной маски. - В этом ты будешь похожа на девушку в
гидрокостюме, собравшуюся понырять.
Антония вознамерилась было произнести какую-нибудь колкость, но я прихлопнул
бранквию ей на лицо, лишив способности шевелить губами.
- Дай руку, - сказал я. - И старайся не отплывать далеко.
- Бу-бу, - ответила она из-под бранквии, недовольно дергая плечиками.
Я завел ее в море, как маленького ребенка. Антония ступала в накатывающие струи, будто
это была не соленая вода, а раскаленная магма. Все ее худенькое тело напряглось от дурных
предчувствий, скрюченные пальцы впились ногтями в мою ладонь...
Вода поднималась с каждым нашим шагом, его гул нарастал... я-то знал, что за этим
последует, я здесь был не впервые, и мне хотелось устроить ей маленький сюрприз - но
похоже, этот сюрприз оказался не из приятных.
Море с грохотом ворвалось в узкое пространство Трещины и слопало нас с головами,
даже не поморщившись. Только что мы стояли, сцепившись руками, видели ослепительносинее
небо, видели краешек белого солнечного диска из-за нависавших над бухтой скал - и
вот между небом и нами несколько метров зеленой упругости, и ноги не достают до дна... Я
увидел полные ужаса глазищи Антонии, ее раскрытый в безмолвном крике рот под
помутневшей бранквией. Девчонка бешено и бестолково молотила конечностями... но, похоже,
плавать, как и разборчиво выводить руками буквы, она тоже не умела.
Мы пробками вылетели на поверхность - вернее, я вытолкнул ее наверх, как пробку, а
сам выскочил следом. До берега было метров двадцать, не меньше. "Тону!" - прочитал я по ее
губам, и крикнул ей в ухо:
- Никто здесь не утонет! Ты не можешь утонуть! Ведь ты - рыба!
Мне даже пришлось легонько тряхнуть ее, чтобы привести в чувство. Она лежала в своем
дурацком гидрокостюме на моих руках, затравленно глядя в небо и всхлипывая. Я отлепил
бранквию с ее губ, чтобы Антония могла свободно дышать и говорить. Но она молчала, словно
смертельно и несправедливо обиженный ребенок.
Я все сделал не так. Я все испортил своим идиотским сюрпризом. Нужно было
соображать, когда и над кем учинять рискованные приколы. Теперь она ненавидела всех и вся.
Ненавидела море за сыгранную с ней злую шутку. Ненавидела меня за мою эхайнскую тупость.
Ненавидела себя за внезапное и постыдное проявление слабости. Тут ничего нельзя было
поправить, оставалось одно - плыть к берегу и возвращаться в Алегрию тропой
разочарований...
- Что это? - вдруг спросила Антония шепотом.
- А? Где? - промямлил я, поглощенный унылыми раздумьями.
- Меня кто-то толкнул... снизу.
Я закрутил головой. Неужели снова притащился давний мой приятель тюлень-монах?
Но это было нечто иное. Это было неизмеримо лучше. И это было мое спасение.
Его звали Гитано - "цыган", и уже никто не помнил, почему именно так. Может быть, за
любо
...Закладка в соц.сетях
