Жанр: Научная фантастика
Бумеранг на один бросок
...вь к пляскам на волне? От других афалин, что заплывали в прибрежные воды Исла
Инфантиль, его отличало светлое пятно неправильной формы посреди куполообразного лба.
Кроме того, он был крупнее всех остальных самцов, размером с добрый ялик. У Гитано была
подруга, которую звали, разумеется, Кармен, но людей по каким-то непонятным причинам она
сторонилась. Похоже, этот здоровяк вообразил себе, что бедная девочка вот-вот утонет, а я и
пальцем не пошевелю, чтобы ее спасти, и теперь старательно выталкивал Антонию на
поверхность.
Антония в полном потрясении перевернулась на живот и теперь лежала раскинувшись на
его широченной спине, как этакая тощенькая Европа на этаком быке... Разумеется, Гитано в два
счета отбуксировал бы ее к берегу, но его смущало мое поведение. Он никак не мог взять в
толк, почему же я-то не хватаюсь за его плавник и не плыву следом, шумно выражая
благодарность за неожиданную и эффективную помощь. Он даже вынырнул из-под Антонии
(та, против ожиданий, не испугалась, не ударилась в панику, а зависла в воде столбиком, вполне
толково, хотя и по-лягушачьи, перебирая конечностями) и отплыл в сторону, недоуменно
поглядывая на нас блестящими глазенками и поскрипывая на своем языке. Мол, а ты-то
понимаешь, что им нужно, этим неуклюхам, Карменсита?.. Я огляделся. Подружки нигде не
было видно.
- Это дельфин, - вдруг объявила Антония абсолютно спокойным голосом.
- Как ты догадалась? - машинально съехидничал я.
- Он меня не укусит?
- Не думаю. Ты же вся в резине, а дельфины резину не жуют.
- А что они жуют?
- Например, кефаль.
- У тебя случайно нет с собой?..
- Да ты только посмотри на его физиономию! Разве похоже, что он голодает?
- А что ему тогда от нас нужно?
- Поверь, этот парень ни в чем не нуждается. Он подумал, что это мы нуждаемся в его
помощи...
- Все хорошо, спасибо! - крикнула Антония задыхающимся голосом. - Но он не
уплывает...
- Он хочет поиграть с тобой, - пояснил я. - Позови его.
- Как?!
- Уж не знаю, - прикинулся я. - Найди способ!
Гитано продолжал нарезать круги, проказливо скалясь во всю многозубую пасть.
- Эй, - позвала Антония отчего-то шепотом. - Не будете ли вы так любезны
приблизиться?
Она пошлепала ладонью по воде, как если бы подзывала собаку. Но Гитано все понял и не
обиделся. Его мощное тело бесшумно погрузилось в глубину и серой тенью мелькнуло у нас
под ногами, а затем он вынырнул между мной и Антонией, как диковинный морской бог, и
снова легко вскинул ее себе на спинищу. Вода вокруг него кипела. "Надеюсь, ему достанет ума
не уволочь ее далеко", - подумал я.
Но все обошлось. В десятке метров от нас всплыла Кармен, и вряд ли она одобряла
поведение своего приятеля. Гитано сей же момент избавился от своей ноши и устремился
следом за возлюбленной на просторы Медитеррании.
- Это дельфин, - снова сказала Антония каким-то потерянным голосом. - Я только что
играла с дельфином.
- Ты, наверное, устала, - сказал я. - Поплыли-ка к берегу.
- Хорошо, - беспрекословно согласилась Антония. Впрочем, тут же проявила свое
обычное упорство: - Мет, я сама!
Сама так сама... К ее чести обнаружилось, что плавать она все же немного умеет, стилем
"брасс", но делает это чересчур академично и потому тратит слишком много усилий. К тому
же, ей очень мешал дурацкий гидрокостюм... Не прошло и получаса, как мы выбрались на
песочек, отлежались и со всевозможной поспешностью поднялись в мертвую зону, куда не
захлестывал прибой.
- Северин Морозов, ты негодяй, - сказала Антония, приведя дыхание в норму. - Ты
едва не утопил меня!
- Ну, извини...
- За что? За то, что не утопил?!
Я не знал, что и придумать в свое оправдание, и только беззвучно открывал рот, как
дельфин-афалина.
- Так вот, - сказала Антония. - Я пить хочу.
Я подал ей бутылочку фресамадуры.
- И еще, - продолжала несносная девица, и металл в ее голосе звучал сильнее обычного.
- Мы пришли сюда изучать морское дно, и мы его изучим, хотя бы все каракатицы мира
встали у меня на пути.
- Крепко сказано, - заметил я, и вспомнил слова дяди Кости: "она очень цельный и
сильный человечек".
Мы лежали на мокрых камнях, и хотя ситуация располагала к поцелуям и объятиям, не
предпринимали ровным счетом ничего. Как брат с сестрой. Должно быть, давало себя знать
пережитое потрясение. И, если быть честным, у меня давно пропало всякое желание нырять, и
хотелось домой, и чтобы все хоть как-то поскорее закончилось.
- Скоро начнет вечереть, - промолвил я. - Конечно, мы сможем булькаться хоть всю
ночь, но уж точно не разглядим ни единой рыбешки.
- Ты прав, - сказала Антония. - Этот огромный дельфин не заменит нам ни
длиннорылого морского конька, ни большезубую рыбу-пилу, ни тем более книповичию
Миллера...
- Не говоря уже о книповичии Гернера. Хотя вряд ли нам встретится что-нибудь
экзотичнее обычного бычка...
- Бычки, коньки... никакой выдумки. Послушай, эхайн, а что если мне плюнуть на
математику и стать ихтиологом? Из меня получился бы отличный ихтиолог. Уж я переназвала
бы всех этих коньков!
- Как же ты назвала бы их?
- Ну, допустим... ну, не знаю... надо подумать... например... трубконос или клюворыл...
Что и говорить, с фантазией у нее было неважно.
Я приладил уже подсохшую бранквию себе на нос.
- Тебе помочь? - спросил я, поднимаясь.
- Ты уже помог один раз, - сказала она саркастически. - Нет уж, теперь я сама.
Сама так сама.
Я спрыгнул в узкое жерло бухты, присел на напряженных ногах в ожидании наката волны.
Позади меня послышалось шлепанье босых ступней по влажному песку, и холодные жесткие
пальчики нырнули в мою ладонь. Я коротко оглянулся. Пепельные, уже немного отросшие
волосы стояли дыбом, узкое личико исполнено решимости, в серых глазищах плясало боевое
безумие, на губах застыла азартная улыбка, бранквия сидела немного криво, но в целом вполне
сносно... а от гидрокостюма Антония наконец-то решилась избавиться. Она стояла рядом со
мной совсем голая.
Я перестал дышать. Я оглох и ослеп. Весь необъятный мир для меня схлопнулся до
размеров ее тела.
...Не сказать, чтобы для меня такое переживание было в новинку. Девчонки в Алегрии
частенько устраивали ночные купания и старательно, на публику, визжали, обнаружив
присутствие постороннего. А как же не взяться постороннему, когда нет лучшего места для
философских размышлений, чем морской пляж при свете луны?! Идешь, бывало, думаешь о
чем-то возвышенном... о биноме Ньютона или плотности морского финика на квадратный метр
шельфа... а из волны вдруг возникает какая-нибудь Мурена, одетая только в собственную
смуглую, как сама ночь, кожу и едва прикрытая своими же ладошками, и разливается: "Севитоо-о!..
Иди к на-а-ам!.." - "И что я у вас стану делать?" - "А мы тебе подска-а-ажем..."
Вздохнешь обреченно, махнешь рукой на этих дурех и побредешь себе дальше под их
русалочий хохот...
Но сейчас это было как впервые, потому что было совсем рядом, на расстоянии прямого
взгляда, на расстоянии сомкнутых рук, отчетливо и ясно, и в то же время ускользающе
неразличимо, потому что взгляд спешил увидеть все сразу, а значит - не видел ничего...
И снова на нас обрушилось море и забрало с собой.
Но теперь настала уже моя очередь тонуть, задыхаться и беспомощно молотить
конечностями. Думаю, я доставил этой вреднюге несколько приятных мгновений... но бранквия
быстро насытила мою кровь извлеченным из воды кислородом, а прохладные струи остудили
мою голову и вернули туда хотя бы немного рассудка.
Я парил в тугой зеленоватой мгле. Вода не давала мне опуститься на дно и не выталкивала
на поверхность. Внизу, на взбаламученном песке, трепыхалась моя бесформенная тень. В груди
колотилось сердце, тяжким молотом отдаваясь в ушах. Голова была пуста, как самая пустая
комната... как это море. Я ждал, когда все произойдет, хотел, чтобы все произошло как можно
скорее, и одновременно - чтобы миг ожидания длился и длился, потому что не было ничего
блаженнее этого мига. Но, как говорил учитель физики Карлос Луна, объясняя нам
происхождение Вселенной, ни одна вечность не длится вечно... Подплыла Антония, неловко
загребая ладошками и перебирая ногами, и все равно она была похожа на нереиду, на
маленькую неуклюжую нереиду, много пропускавшую занятия по плаванию со своим папашей
Нереем, и ничего прекраснее я в жизни еще не видал. По ее спокойному неподвижному лицу
пробегали тени, волосы шевелились, как водоросли, и все тело ее, ломкое и угловатое, теперь
казалось струящимся и текущим, как сама вода, и таким же прозрачным. Наши руки
встретились, и она прильнула ко мне на одно краткое мгновение, а потом вдруг вырвалась и
ушла ко дну, приглашая следовать за ней, сыграть с ней в догонялки... Неуклюжая, неловкая, а
поймать ее под водой оказалось не так-то просто! Стоило мне только настичь ее, схватить и
привлечь к себе... она позволяла мне хватать себя за руки, за ноги, за бедра, за что угодно,
крутить и вертеть себя, словно игрушку, словно ее ничем не защищенная кожа здесь, в толще
вод, заменила ей самый непроницаемый гидрокостюм... как она вдруг выскальзывала, уходила
из объятий, как угорь, и все приходилось начинать сызнова. Эта игра могла длиться
бесконечно, мы забыли, что такое усталость и что такое время, здесь нам не нужны были ни
воздух, ни солнечный свет, мы растворились в море без остатка. Я чувствовал ее руки на своем
теле, точно так же и мои руки касались ее тела, и мы резвились как две большие веселые рыбы,
или как Гитано со своей Кармен.
Ни одна вечность не длится вечно...
Антония вдруг исчезла, ее не оказалось ни возле дна, ни на поверхности, и мне пришлось
напрячь все свое воображение, чтобы догадаться, что она уплыла к берегу. Но плыла она все
тем же своим неспешным стилем "брасс", и я скоро настиг ее. Мы молча гребли ладонями - ее
губы были залеплены бранквией, а я не имел ни слов, чтобы выразить свои чувства, ни желания
их выражать, да и немного побаивался, что вот ляпну опять какую-нибудь глупость и разобью
вдруг обрушившееся на нас счастье.
Спокойная и сильная волна вынесла нас на песок, я поднялся и подал Антонии руку, и она
приняла ее без излишних колебаний, она не стеснялась своей наготы, не притворялась, что
смущена, не принимала красивых поз, не напускала на свое лицо загадочное выражение вроде
"видишь, я позволяю тебе на меня смотреть, я поверяю тебе самую сокровенную свою тайну...
", нет - она вела себя просто и естественно, и глаза ее были обычными, и лицо всего-навсего
усталым, а когда она отлепила от губ бранквию, то голос у нее был прежний, скрипучий и
недовольный, и сообщила она этим голосом лишь то, что замерзла и ужасно хочет пить. Я, все
еще немного оглушенный и трудно соображающий, отыскал в своей сумке последнюю
бутылочку фресамадуры и отдал ей.
Все происходило как в старинном кино: то в замедленном темпе, то рывками, а отдельные
эпизоды и вовсе выпадали... Антония поднесла бутылочку к губам и прислонилась ко мне
спиной, влажной и прохладной... не переставая пить, с милой деловитостью взяла мою руку и
пристроила себе на живот... мы сидели на песке, обнявшись, и наши губы наконец-то могли
беспрепятственно встретиться... я уже лежал на спине, потому что она этого захотела, потому
что и сам ничего другого уже не хотел... я молчал, потому что разом позабыл все слова, и она
молчала тоже, но потом вдруг заговорила горячим шепотом, заговорила быстро и много, а я не
понимал ровным счетом ничего, потому что не знал ни шведского, ни исландского...
Ни одна вечность не длится вечно. Она высвободилась из моих объятий, потянулась - и
все-таки приняла позу:
- Посмотри на меня, эхайн, запомни меня. Я красивая? Я нравлюсь тебе?
...Иными словами, особенности прибрежного биоценоза мы, к нашему стыду, так и не
исследовали.
14. Летим в Картахену
Мне вовсе не хотелось лететь в Картахену. Мне хотелось видеть Антонию, говорить с
Антонией и быть с Антонией. Более неудачного момента для своих диспутов они и выбрать не
могли. Особенно после того, что случилось между нами вчера, в Грьете. Тоже, нашли время! И
добро бы эхайнам от этого их диспута стало холодно или жарко... Но я обещал, а обещание
надлежало выполнять.
Утром, когда в "Сан-Рафаэле" начинались первые занятия, дядя Костя опустил свой
гравитр на лужайку перед моим коттеджем и помахал мне рукой. Я со вздохом вскинул на
плечо наполовину пустую сумку и вышел во двор. Консул окинул меня пытливым взором и
осторожно спросил:
- Ты, часом, не прихворнул?
- Спал неважно, - соврал я.
- Рассказывай, - усмехнулся он. - Шлялся, небось, всю ночь напролет со своей
подружкой...
Это предположение было в опасной близости от истины, и я предпочел сменить тему:
- Лучше расскажи мне, как ты был эхайнским графом.
Дядя Костя приосанился и, кажется, даже сделался шире обычного.
- Я не был, - объявил он. - Я есть и впредь намерен оставаться т'гардом Светлой Руки,
если, конечно, какой-нибудь выскочка не отнимет у меня этот титул на Суде справедливости и
силы...
И всю дорогу до Картахены он грузил меня своими байками об эхайнах. Его не смущало
даже то обстоятельство, что временами я самым откровенным образом задремывал.
Итак: в промежутках между дремотой и бодрствованием я узнал, что у Консула, как и
положено четвертому т'гарду Лихлэбру, есть три графских замка на двух планетах Светлой
Руки, какие-то несусветные леса и поля, где дозволено охотиться только ему и членам его
фамилии, а поскольку ему некогда заниматься подобной ерундой, то непуганного зверья
расплодилось сверх всякой меры, и означенное зверье нагло жрет и топчет посевы; что один из
замков он великодушно оставил родственникам своего предшественника, чем навлек на себя
неодобрение какой-то Верховной комиссии и какого-то Круга Старейшин - подобное
снисхождение к кровным врагам считается там проявлением слабости и чуть ли не кощунством,
- но доказал им как дважды два, что по причине своего неэхайнского происхождения вправе
пренебречь отдельными условностями какого-то Устава Аатар; что он совершенно запустил
свои эхайнские дела, и даже рад, что старые Лихлэбры хоть как-то присматривают за
хозяйством; и что мне непременно следует там побывать.
Я не возражал.
Потом до моего рассеянного сведения было доведено, что хотя Светлая Рука не воюет с
Федерацией, но от прямых контактов, однако же, уклоняется, поскольку нет желания прежде
времени обострять отношения с центральной властью Эхайнора, и с большой надеждой
ожидает, не случится ли чего-то такого экстраординарного, что вдруг пробудит симпатии к
человечеству у других, более могущественных Рук... политика есть политика; а вот Рукиаутсайдеры,
вроде Лиловой и Желтой, в силу своего ничтожного влияния на судьбы Эхайнора,
чувствуют себя не в пример свободнее, и даже учредили на Земле постоянные миссии - в
Лимерике и Мдине; что эхайны очень интересуются нашим средневековьем, архитектурой в
романском стиле, живописью фламандской школы барокко, а всего сильнее обожают нашу
старинную музыку: по каким-то малопонятным обстоятельствам их собственная музыкальная
культура зашла в тупик и долгое время не развивалась вовсе, поэтому масштабы присутствия
музыки в нашей жизни их поразили, заинтересовали и впечатлили сильнее всяких
ксенологических заклинаний, а тут еще и Озма...
Я выразил осторожное недоумение - на меня как на эхайна Озма отчего-то не
производила должного впечатления.
Но дядя Костя напомнил, что этнически я Черный Эхайн, а у Черных Эхайнов все не так,
как у остальных, и у Красных все не так, и не нужно забывать, что различий между Руками
никак не меньше, чем между славянами и, к примеру, жителями Индокитая, да и внутри самих
Рук полно больших и малых народов и народностей, и что лично он, дядя Костя, как правило -
если специально не оговаривается иное - оперирует собственными познаниями в культуре
Светлой Руки, к которой он и сам с недавних пор имеет некоторое касательство, о чем не
однажды в минуты слабости уже и сожалел.
Я проснулся окончательно и спросил, отчего же.
- Хлопотно это, - признался дядя Костя. - Хлопотно быть аристократом и
латифундистом вообще, а эхайнским - во сто крат хлопотнее. Уж лучше безо всего этого...
сознавать себя свободным, как птица, порхать по волнам эфира, ни за что не отвечать и ни о
чем таком... средневековом... не думать.
Лишь бы на земле
Было счастье суждено!
А в иных мирах
Птицей или мошкой стать -
Право, все равно!
Я посоветовал плюнуть на все эти замки и забыть.
- Нельзя, - вздохнул дядя Костя, - это не только титулы и недвижимость, это еще и
моя работа, прикладная ксенология, это еще и реальные рычаги воздействия на высокую
эхайнскую политику, будь она неладна!
- Я бы плюнул, - сказал я.
- Вот-вот, - засмеялся он. - Легка и беззаботна твоя жизнь человеческого детеныша, и
вовсе ни к чему тебе торопиться во взрослые.
15. Картахенский кошмар, или Нужны ли мы нам
К началу диспута мы не поспели. Уж не знаю, как это случилось, но к нашему приходу
страсти там кипели нешуточные, словно все участники собрались в открытом амфитеатре
Гуманитарного колледжа еще вчера, скоренько перезнакомились и за ночь успели переругаться.
Никто никого не слушал и никто никому не давал высказаться. Модератор, загорелый юнец в
белых шортах и бейсболке, выглядел загнанным. Он едва успевал послать сферикс -
мобильный коммуникатор, похожий на ярко-красный летающий колобок, - в сторону
очередного выступающего, а то и не успевал вовсе, чем раздражал всех еще сильнее. Хорошо
хоть догадались прикрыть сборище сверху от жарких солнечных лучей рассеивающими
полями... Между рядами носились ослепительно красивые девушки, тоже все как на подбор в
белых шортах, в белых маечках с эмблемой колледжа и белых же косынках, раздавали всем
желающим запотевшие бутылочки с прохладительным, но временами даже они забывали о
своих обязанностях и принимались буйствовать как все: орать, свистеть и требовать слова.
"Плохо дело, - шепнул мне дядя Костя. - Обезьянник какой-то. Чего это они так
возбудились?" - "Испания, - отвечал я, зевая. - Мы здесь все такие темпераментные". -
"Впрочем, - усмехнулся Консул, - могу представить, как выглядел бы диспут на тему
"Нужны ли нам люди" в Имперском Академиуме где-нибудь в Эхайнетте. Уже через полчаса
все участники обменялись бы оскорблениями, несовместимыми с жизнью, затеялась бы
рукопашная, и при этом никто ни на вот столечко не возражал бы против мнения, что, мол,
люди определенно на фиг не нужны... - Он окинул внимательным взором ряды спорщиков. -
Ба, знакомые все лица! Видишь того бритоголового потного джентльмена в черной безрукавке
и черных шортах? Еще бы ему не быть потным во всем черном... Это некий Алекс Фарго,
магистр логики, видный идеолог метарасизма. Тебе что-то говорит этот термин?" - "Говорит.
Когда мама видит в новостях интервью с кем-то из метарасистов, она сразу делается похожа на
Читралекху, завидевшую чужака. Так же шипит, сверкает глазами и ругается". - "Спорить с
магистром Фарго. - занятие неблагодарное... но сегодня не его день, - промолвил дядя Костя
с удовлетворением. - Во-первых, ему пока еще не дают и рта раскрыть. А во-вторых... обрати
внимание на очень странную персону на расстоянии вытянутой руки от магистра". - "Да тут
все странные!" - "Этого ни с кем не спутать. Похож на Страшилу в роли Железного
Дровосека, не правда ли?" Я вынужден был согласиться: действительно, похож. "Одна жилетка
чего стоит! Там сорок восемь карманов, я сам однажды посчитал. И хорошо еще он не напялил
нынче свои чудовищные клетчатые штаны... Доктор социопсихологии Уго Торрент, в
натуральную величину. Если Фарго доберется до сферикса, доктор Торрент тотчас же слопает
его живьем и не поперхнется. Похоже, у них цугцванг... А теперь погляди прямо перед собой,
четвертый ряд снизу. В такой, знаешь ли, ультрафиолетовой блузке и того же оттенка юбочке,
да еще и ультра-короткой..." Мне не составило большого труда понять, о ком он говорил. Ольга
Лескина, моя ненаглядная тетушка-великанша, о которой я почти позабыл за переживаниями
последних дней, сидела в окружении загорелых machos, вскинув ногу на ногу, внимала их
воркотне и временами благосклонно улыбалась. Даже сидя она была выше своих кавалеров на
голову. У меня сладко заныло сердце, а внутри забили горячие ключи - совсем как тогда,
ночью, в пустом коридоре моего дома... Но отныне все это должно было остаться в прошлом.
Ведь теперь у меня была Антония... Между тем, Консул поднес к лицу свой браслет и
отчетливо произнес, стараясь перекрыть рев толпы: "Оленька, мы здесь, и мы тебя видим".
Тетя Оля встрепенулась, завертела головой, а потом привстала с кресла и замахала нам обеими
руками сразу. "Мы после к тебе проберемся", - сообщил ей дядя Костя и опустил руку с
браслетом. Вид у него был самый мрачный. Творившееся в амфитеатре безобразие ему
чрезвычайно не нравилось. "Так мы ничего полезного не узнаем", - проворчал он. "А была
надежда?" - саркастически осведомился я. "Понимаешь, дружок, - сказал он. - Время от
времени в обществе возникают вопросы, на которые я очень желал бы знать ответ. Хотя бы и в
форме некого статистически достоверного консенсуса..." - "Чего-чего?" - переспросил я.
"Мне посчастливилось бывать на таких диспутах в Сингапуре, Хабаровске и Мельбурне. Было
шумно, хотя и не до такой болезненной степени... - Консул вдруг оживился: - Особенно мне
понравилось обсуждение в Тартусском университете! В конференц-зал вошло человек пятьсот,
все в прекрасных костюмах и галстуках, чинно-важно расселись по академическому ранжиру,
помолчали восемь минут тридцать секунд - я засекал! - а потом председательствующий
продекламировал: "Высокое собрание пришло к единодушному выводу, что нет никаких
объективных препятствий к возникновению конвергентных процессов в человеческой и неонеандертальской,
иначе так называемой эхайнской, культурах в строго позитивном смысле. В
то же время высокое собрание хотело бы обозначить свою озабоченность возможной
перспективой конвергентных процессов в означенных культурах в негативном смысле.
Благодарю высокое собрание за активное участие в настоящем обсуждении". Все молча встали,
поклонились и разошлись. Я был счастлив. Нигде и никогда еще доктрина пангалактической
культуры не получала такой сокрушительной поддержки!" Я сдержанно посмеялся. Консул же
сочувственно поглядел на модератора, который только что на четвереньках не стоял. "С этим
нужно что-то делать, - пробормотал он. - Побудь здесь, я отправляюсь на помощь
мальчишке". И он полез книзу, рассекая человеческое море на манер океанского лайнера.
Высвободившееся подле меня пространство сей же миг заполнили какие-то экзальтированные
студенты. Один из них даже какое-то время молчал и рассматривал меня, запрокинув голову, а
потом сообщил: "А я тебя знаю. Ведь ты - эль Гигантеско из "Архелонов". Никогда бы не
подумал, что тебя волнует... проблема эхайнов!" - "Ты хотел сказать - что-либо, помимо
фенестры? - буркнул я. - Спасибо, волнует". И сделал вид, что увлечен зрелищем того, как
Консул приводит к повиновению скопище горлопанов и бузотеров. Между тем, дядя Костя
отобрал сферикс у модератора и вовсю демонстрировал замашки военного диктатора эпохи
мировых революций. У него хорошо получалось. "Теперь так, - объявил он, врубив сферикс
на полную мощь и прикрыв своей широкой спиной совершенно деморализованного
модератора. - У высокого собрания есть три минуты, то есть сто восемьдесят секунд, чтобы
понизить уровень шума до приемлемого..." - "Дайте определение!" - заорал кто-то громче
всех. "...при котором возможен обмен полезной информацией без излишних усилий и
неоправданных потерь содержания. До тех пор сферикс остается у меня". - "А что потом?" -
"А потом вот что, - зловеще усмехнулся Консул. - Будете вести себя как стадо павианов на
просторах саванны - я растопчу сферикс и уйду пить пиво. Пиво в жару - то, что нужно для
настоящего мужчины. А вы сможете драть глотки дальше, если для этого и собрались". - "Это
недопустимый диктат!" - "Отберите у него сферикс!" - "Кто он такой?!" Я с наслаждением
ожидал, что сейчас дядя Костя спокойно и весомо перечислит все свои титулы, включая самый
убойный среди них "четвертый т'гард Лихлэбр". Но он равнодушно проронил: "Это неважно.
Допустим, я ординарный ксенолог". Магистр Фарго и доктор Торрент, не сговариваясь,
залились театральным смешком одинаковой степени ядовитости. "Ну хорошо, я доктор
ксенологии, если кому-то от этого легче... Просто шел мимо и услышал дикие крики. Думал,
здесь кого-нибудь режут. А попал на общественный диспут на тему, которая меня давно
занимает. И сейчас весьма желаю выслушать полезные соображения... Кстати, если есть
желание отнять сферикс: пожалуй, я не стану его топтать - это долго и ненадежно. - Он
подкинул шарик на ладони. - Я его раздавлю пальцами". Шум понемногу смолкал. С галерки
донесся насмешливый возглас: "Это блеф! Сферикс изготовлен из керамита высокой
прочности. Иначе его кто угодно мог бы вывести из строя. Я сам видел, как его пытались
проглотить!" - "Хорошая мысль, - сказал Консул. - Но я уже завтракал. Впрочем, если есть
желание проверить мою правоту..." Он зажал сферикс между пальцев. Даже на расстоянии
было видно, как на его руке вздулись жилы. Амфитеатр замер. Я перестал дышать. Целая
минута мертвой тишины показалась вечностью. "Не получилось", - вдруг сказал Консул и
несолидно хихикнул. Несколько тысяч человек, что цепенели вместе со мной, сделали общий
выдох облегчения. "Все же, есть в этом мире надежная техника..." - сказал студент рядом со
мной. Пространство амфитеатра наполнилось гулом голосов, но прежнего накала уже не
угадывалось. Дядя Костя неспешно натянул сенсорную перчатку управления сфериксом,
примерился и щелчком послал шарик в сторону ближайшей вскинутой руки. "Что я хочу
сказать..." - "Короче!" - "Без лишних орнаментов!" - "Незачем хотеть, пора уже говорить,
наконец!.." - "Silencio! - рявкнул дядя Костя. И в мигом установившейся тишине прибавил
сценическим шепотом: - Por favor ..." Выкрики с мест сти
...Закладка в соц.сетях
