Жанр: Научная фантастика
Бумеранг на один бросок
...комбинезоном кислотного цвета.
- Зеленый, - констатировал я.
Тетя Оля покосилась на меня и объявила:
- Сейчас мы летим в город, в одну уютную кафешку под названием "Зеленая утка"...
- Зеленая! - фыркнул я.
- Не смей надо мной потешаться! - притворно возмутилась она. - Просто у меня
сейчас зеленый период. Мне нравится все зеленое. Пройдет какое-то время, и я плавно вступлю
в какой-нибудь другой период, например - в розовый. Как ты полагаешь, розовый будет мне к
лицу? Только не вздумай врать, ты еще не умеешь.
- Вам любой цвет будет к лицу, - сказал я и снова прыснул.
Потому что она, со своим космическим загаром, в своем огородном прикиде, выглядела
скорее мультяшным персонажем, нежели живым человеком.
- Негодяй, - сказала тетя Оля незлобиво.
Мы сели в гравитр - внутри него вполне могла расположиться половина команды
"Архелонов", но стоило тетушке занять водительское кресло, и в кабине стало не повернуться.
Я устроился позади нее с максимально возможным комфортом. Автопилот, разумеется, был
отключен. Тетя Оля опустила руки на пульт, и гравитр почти вертикально взмыл в небо.
"Знакомые штучки, - подумал я. - Все драйверы одинаковы..."
- Лимерик, чтоб ты знал, - сказала тетя Оля через плечо, - очень древний и уважаемый
город. Ему больше тысячи лет.
- За что его еще уважают? - спросил я вежливо.
- За кружева, - ответила она. - Лимерик всегда был славен своими кружевами. За
древнюю архитектуру. И, пожалуй, за прикольные пятистишия.
- Я что-то слышал. Кажется, они называются "танка". И, кажется, их обожает Консул.
- Не ляпни такое в его присутствии, - строго наказала тетя Оля. - То, о чем я говорила,
называется "лимерики". А Консул балдеет от японской поэзии. И чем она древнее, тем сильнее
его балдеж.
- Ага, - проговорил я не очень уверенно.
Тетушка прищурилась, напряглась и вдруг выдала:
Повстречалась я с Черным Эхайном,
Пареньком чрезвычайно нахальным.
"Я в поэзии спец!" -
Говорил мне наглец
И подмигивал глазом охальным!
- Блеск, - сказал я. - Это и есть лимерик?
- Именно, - подтвердила тетя Оля. - Пускай и не в самой канонической форме, но все
же близко к образцам жанра.
- А зачем мы здесь? - спросил я наивно. - Вы живете в этой дыре?
- Дыра! - возмутилась она. - Лимерик - прекрасный город, с очаровательными
старинными зданиями, с офигенными музеями. Здесь всегда море туристов...
- И всегда идет дождь, - ввернул я.
- Ну, допустим, не всегда. Хотя... мог бы идти и пореже. Так вот, мой милый: я не живу в
Лимерике. К твоему сведению, постоянно я живу либо в Кондорфе, либо в Тонгерене, в
зависимости от настроения.
- Что же мы делаем в этой... - Тетя Оля, не оборачиваясь, одними плечами выразила
выжидательную угрозу, и я закончил: - ... исторической местности?
- Здесь живет мой отец, - сказала она с непонятной интонацией. - Всякий раз, когда
он появляется на Земле, то выбирает для жительства именно Лимерик. Отчего-то меня это не
удивляет.
Меня, напротив, это удивляло, и сильно, но уточнений я не потребовал.
Между тем, мы добрались до места. Гравитр опустился на стоянку, затиснутую между
влажными кирпичными стенами старинных домов, Дождь, впрочем, прекратился. Мы
выбрались из кабины, тетя Оля откинула капюшон, и ее сходство с одуванчиком многократно
возросло.
- Уой! - воскликнула она чуточку более экзальтированно, чем требовалось. Должно
быть, ее волнение лишь немного уступало моему. - Нас уже ждут.
- Где? - удивился я.
- Да вот же! - сказала она. - Как ты не видишь?
И я увидел.
19. Все эхайны Земли сразу
Думаю, со стороны мы выглядели очень необычно. Долговязый подросток, огромная
женщина и пожилой гигант. Семейка фольклорных великанов, вздумавшая перекусить в
ирландском кафе. И при этом сыграть в молчанку с гляделками. Я сидел как на еже, мысленно
кляня себя за дурацкую блажь, перетащившую меня из тепла и солнца Алегрии в знобкую
сырость Лимерика, и не знал, на чем задержать глаз. Тетя Оля мрачно сопела и переводила
взгляд с меня на отца. И только Гатаанн Калимехтар тантэ Гайрон, Лиловый Эхайн,
дипломатический представитель Лиловой Руки Эхайнора в метрополии Федерации, сидел
неподвижно, словно камень, и сверлил меня гляделками.
- У меня такое ощущение, - наконец прорвала завесу молчания тетя Оля, - что я здесь
лишняя. Пожалуй, я пойду, а вы уж...
- Останься, - лязгнул Гайрон.
И не разобрать было, просьба то или приказ.
- Но вы же не разговариваете, - сказала тетя Оля раздосадованно.
- Да, верно, - согласился эхайн. - Но мне нужно было убедиться.
"Ну, убедился?" - подумал я злобно, и сразу успокоился. Я даже стал разглядывать его с
той же бесцеремонностью, что и он меня. В конце концов, это был второй настоящий эхайн,
виденный мною в жизни. Тетя Оля, как полукровка, была не в счет. Ну, а первого эхайна я
каждый день имел несказанное удовольствие лицезреть в зеркале.
Широченные покатые плечи, трудно скрываемые даже особенно просторным белым
свитером. Точно такая же наклонность к мешковатым одеждам наблюдалась и у Консула -
словно оба они, machos весьма мощного телосложения, несколько стыдились своих статей...
Свитер украшен нехитрым узором из зеленых дубовых листьев в кельтском, надо думать, стиле.
На столе весомо, как два булыжника, лежат тяжелые загорелые кулаки. Ну, и лицо...
Ничего особенного в его лице не было. Простое, даже простоватое. Лицо
профессионального разведчика, для которого важно раствориться в толпе чужаков - если я
что-то понимал в технике конспирации. (Дяде Косте, по его рассказам, довелось столкнуться с
методом "от обратного": инопланетный разведчик имел внешность супермена, вел себя
соответственно, и не только не скрывал интереса к цели своей миссии, а вообще руководил всей
деятельностью Федерации на этом направлении, так что никому и в голову не приходило, кто
он такой на самом деле!) Не загорелое, как у всех в Испании, не бледновато-румяное, как у всех
в этом кафе (за исключением, разумеется, нас троих), а, что называется, обветренное. Глубокие
морщины и мешки под глазами. Короткие рыжеватые волосы. Редкие белесые брови.
Небольшие, по-звериному прижатые к черепу уши. Широкие скулы, крупный нос... Я невольно
покосился на тетю Олю. Отец и дочь - безусловно, они были похожи. Во многом, почти во
всем. Кроме глаз. У тети Оли они были синие, всегда сияющие весельем - даже сейчас в них
метался озорной огонек, словно моя милая великанша воспринимала происходящее как
азартную игру с крупными ставками, но не более того. У Гайрона же они были желтые, как у
большого старого кота, взгляд их сообщал всему лицу некий зловещий контрапункт и был мне
откровенно неприятен.
А так... что ж, лет тридцать-сорок назад Гайрон и вправду, должно быть, был недурен
собой. Но сейчас это был просто очень большой и очень немолодой человек. Насколько мне
было известно, эхайны старели быстрее людей.
И насколько я подозревал, это неприятное обстоятельство в полной мере относилось и ко
мне.
То есть, если медики не придумают чего-нибудь толкового, к восьмидесяти годам я буду
выглядеть не так бодро, как мой дед Егор или тот же дядя Эрнст, а вот как этот эхайн, что сидел
напротив. А что они над этим думают, я знал совершенно точно от того же дяди Кости.
- Что у тебя есть? - вдруг спросил Гайрон.
Меня как в локоть толкнуло. Я сунул руку в карман куртки и вытащил на свет овальный
медальон - то единственное, что осталось мне от прежней жизни, которой я не помнил.
Гайрон молча и чрезвычайно внимательно разглядывал его, не прикасаясь, будто к ядовитому
насекомому. Но затем глубоко вздохнул, не дрогнув ни единым мускулом лица, взял его двумя
пальцами и поднес поближе к глазам.
- Тиллантарн, - произнес он вслух мое родовое имя. - Ты догадываешься, что это
означает?
- Ни о чем я не догадываюсь, - буркнул я.
- Быть может, и хорошо, что не догадываешься, - загадочно сказал он, разжал пальцы,
и медальон вернулся в мою раскрытую ладонь. - Это следует носить на шее, - прибавил он.
Мы снова надолго замолчали.
- Ну, в общем... - снова не выдержала тетя Оля.
Но Гайрон в ту же секунду задал новый вопрос:
- Так ты хочешь знать эхойлан? Или тебя интересует эхрэ ?
- Почему "эхойлан"? - спросил я. - И что такое "эхрэ"?
- Эхрэ - язык Черных Эхайнов, - пояснил Гайрон. - А на эхойлане разговаривают
почти все эхайны этого мира. - Едва заметно усмехнувшись, он прибавил: - Кроме тебя и
Аллгайр.
- Кто такой Аллгайр? - спросил я.
- Это я, - откликнулась тетя Оля. - Мое эхайнское имя - Аллгайр Тлилир тантэ
Гайрон. Так я записана в родовых книгах. Я сама это узнала пару дней тому назад.
- Поздравляю, - сказал я.
- Сева у нас чрезвычайно любопытный мальчик, - промолвила тетя Оля-Аллгайр. Я
насмешливо фыркнул. - Поэтому ничего нет удивительного, что он хочет поближе
познакомиться со своими этническими корнями...
Нетрудно было заметить, что она избегает обращаться к отцу напрямую. И у меня язык не
поворачивался ее в том упрекнуть. Я и сам не так давно оказался в ситуации, когда на мою
голову из ниоткуда вдруг свалилась целая куча родственников.
Впрочем, и в поведении Гайрона не просматривалось излишней нежности.
- Кто такой Сева? - не церемонясь, оборвал он тетю Олю на полуслове.
По-видимому, он попытался пошутить, передразнить меня. Но никто не сумел оценить
этой внезапной вспышки эхайнского юмора.
- Последние четырнадцать лет меня зовут Северин Морозов, - ответил я мрачно. - А
еще среди людей в ходу ласкательно-уменьшительные имена. Вас как называли в детстве?
- Меня всегда звали Гатаанн Калимехтар тантэ Гайрон, - отрубил эхайн.
- И ваша мама величала вас по полной программе? - ухмыльнулся я.
- Мне не было нужды менять свое имя...
- Даже тогда, во Вхилугском Компендиуме?
Тетя Оля побледнела.
- Прикуси язык, мальчик, - сказала она по-русски. - Это мой отец. И это эхайн.
- Он ничего не сделает мне на моей планете, - ответил я. - И я эхайн не меньше, чем
он.
- Ты прав лишь в одном, - сказал Гайрон по-русски. - Я действительно не могу
причинить тебе вреда. Но планета здесь ни при чем.
Теперь тетя Оля покраснела.
- Где ты успел выучить русский язык, папуля? - спросила она, мигом позабыв про свои
комплексы. - Я думала, ты говоришь только на интерлинге.
- Во Вхилугском Компендиуме, - ответил он. - Моим первым учителем была твоя
мама, Аллгайр. И я умею пользоваться ласкательными именами... Оленька.
- Никак я не привыкну к твоим играм, - сказала тетя Оля.
- Впереди у нас целая вечность, - проговорил эхайн. - Еще успеешь.
Затем он бережно, словно боясь раздавить, накрыл своей лопатообразной ладонью ее
пальцы.
"Забавно", - подумал я.
- Я все еще жду ответа, Тиллантарн, - сказал Гайрон. - Итак, ты хочешь знать
эхойлан, чтобы...
- Нет, - возразил я. - То есть, конечно, хочу... но это не главное, чего я хочу.
- Так что же главное?
Я зажмурился на один краткий миг. А после открыл глаза и произнес:
- Айсллау г'цонкр иурра гъете Эхайн-ра.
- Не "гьете" , а "гъята" , - машинально поправил Гайрон. - Ты знаешь эхойлан, но
ты знаешь его недостаточно.
Лицо его даже не дрогнуло.
- Айгриагг трэарш гъята - гъята! - ян'хатаа хала, - холодея от собственной
наглости, продолжал я.
Вначале он вскинул одну бровь. Затем другую. Затем побагровел, сверля меня тигриными
гляделками. "Сейчас набросится, - подумал я. - И порвет, как кошка тряпку. Только не
отвести глаза. Говорят, такое помогает... против некоторых хищников..." Это было непросто. Я
впервые понял значение метафоры "тяжелый взгляд". Так вот: взгляд этого эхайна весил не
меньше полутонны.
- О чем это вы тут секретничаете? - возмутилась тетя Оля.
Мы молчали, целиком поглощенные этим странным поединком.
Внутри меня что-то происходило. Что-то, ранее мне совершенно не присущее. Как будто
вдруг распахнулась дверь, о которой никто не подозревал, или не замечал, полагая, что за ней
нет и не может быть ничего интересного, а оттуда ко всеобщему изумлению вдруг вылез,
жмурясь от яркого света, потягиваясь и зевая, большой и никому не известный зверь. И теперь,
с его появлением, все будет иначе. И я уже знал, что ни за что не отведу взгляд первым. Зверь
не позволит.
- Гъя-хинно, - сказал эхайн, привычно пропуская ее слова мимо ушей.
"Я думаю".
- Вот только не надо этого! - забеспокоилась тетя Оля. - Не заставляйте меня жалеть о
том, что я позволила вам встретиться...
- Да, - сказал Гайрон, первым опуская глаза. - Да. Прошу простить мою дерзость,
янрирр Тиллантарн . Я совершенно забылся и допустил ошибку. Это более не повторится.
Тетя Оля шумно выдохнула воздух.
- Что происходит? - спросила она.
Я не знал, что ей ответить. Внезапная перемена в поведении Гайрона озадачила меня не
меньше, чем ее. Но только не зверя внутри меня, который довольно ухмыльнулся, скребнул
когтистой лапой пол и удалился за таинственную дверку досыпать в тишине и покое.
- Для меня будет величайшей честью преподать вам несколько уроков эхойлана или
эхрэ, по вашему выбору, - пробормотал эхайн, смятенно возя пальцами по столешнице. Он
тоже явно был не в своей тарелке. - Насколько хватит моих слабых знаний. И... я ваш
покорный слуга... во всех ваших начинаниях.
20. Тетушка разбушевалась
Тетя Оля бушевала.
- Что за цирк ты устроил? - кричала она. - Ты знаешь, что такое взрослый эхайн? Это
убийца со стажем! А мой отец - не просто взрослый, а старый эхайн! Он сам говорил мне, что
трижды отстаивал родовой титул на каких-то судах чести с оружием в руках. И раз уж он сидит
за нашим столиком, это означает только одно: он трижды убивал соперников! Трижды! И это
только те убийства, о которых я знаю...
- Но ведь не убил же он меня, - проворчал я.
- Ты думаешь, его могло что-то остановить?
- Но ведь остановило же...
Мы сидели на веранде ее апартаментов в Эбби-Лок, на окраине Лимерика, вернее - я
сидел, а она нависала надо мной, как разгневанная богиня Скади над проштрафившимся
шутником Локи, и метала громовые стрелы. Моросил неизменный дождик, на веранде было
сыро, холодно и неуютно, в общем - все условия для воспитательной работы. Я меланхолично
сосал из высокой кружки густую, горячую и не очень вкусную смесь, которую здесь называли
"глинтвейном", а дед Егор, как-то соорудивший что-то похожее из вина, пива и меда с
разнообразными сухофруктами, чтобы отогреть меня после похода на торфяник за клюквой, -
"душепаркой". Я чувствовал себя расслабленным, сонным, выжатым, как безымянный цитрус
из глинтвейна.
- Что ты ему сказал? - грозно вопросила тетя Оля.
- Н-ну...
- Не нукай, Северин Морозов! - рявкнула она и разом напомнила мне мою маму, когда
та сердилась. Неужели все взрослые женщины одинаковы, когда им нужно отровнять
строптивого подростка?! - И не юли, отвечай прямо, как подобает эхайну!
- Я попросил его быть со мной повежливее.
- Врешь!
- Не вру!
- Ты не просто попросил! Ты вогнал его в смущение, ткнул носом, запугал! Запугал
моего отца, который ничего не боится! С какой бы тогда радости ему вдруг навеличивать тебя
"янрирром"?!
- Хорошо, - сказал я, краснея. - Ну, в самом деле... Я потребовал от него
уважительного отношения к моему роду. И... мне это удалось.
- Уой! - тетя Оля всплеснула руками. - Матерь божья, спаси и сохрани! У этого
сопляка появился род!
- И появился! - вскипел я. - А чего он, в самом деле! Сидит тут, на моей планете,
пыжится, как бегемот! Если у него нет уважения к моей маме, которую он не знает, то пусть
потрудится уважать хотя бы моего отца!
- А что ты знаешь о своем отце? - быстро спросила тетя Оля. - Тебе Консул что-то
рассказал?
- Ничего он не рассказывал. Дождешься от него... Он только сказал, что я принадлежу к
древнему аристократическому роду, и что в моих жилах течет янтарная кровь.
- И ты запомнил, - сказала она с укоризной. - Ничего другого из разговора с
Консулом не запомнил, умного ничего не почерпнул, а вот это усвоил моментально. И дерешь
нос перед моим отцом, настоящим эхайнским аристократом.
- Но ведь я тоже настоящий эхайнский аристократ, - заявил я. - И это не моя вина, что
я живу здесь мирно и спокойно, а он там, у себя, рубится за право носить свой титул. Это
стечение обстоятельств.
- Умный больно! - прикрикнула тетя Оля. - А теперь вот что, аристократ фигов:
признавайся, о каких там начинаниях шла речь? Ведь ты ему еще что-то сказал перед тем, как
качать свои аристократские права!
- Ну... не помню...
- Что, пытать тебя прикажешь?
- А вы умеете? - спросил я с интересом.
- Может, и не умею. Ничего, жизнь научит. Уж очень хочется мне знать, почему мой
отец в присутствии ничтожного юнца вдруг перестает обращать всякое внимание на
собственную дочь, с которой буквально полчаса назад готов был сдувать пылинки и сгонять
дождинки, а смотрит на означенного юнца, как на золотого кумира! И, что особенно
отвратительно, не просто смотрит, а заглядывает ему в рот, и не просто заглядывает, а
заглядывает искательно! - Она вдруг навалилась на спинку кресла и поглядела на меня
оценивающе. - Кто ты такой, Северин Морозов, можешь мне сказать?
Мне ничего не оставалось, как проворчать:
- Я не знаю.
В свете последних событий это была чистая правда.
- Ты не знаешь... - промолвила тетя Оля. - А что ты вообще знаешь? Я не имею в виду
тайну твоего происхождения на белый свет, которую, видно, нам и не дано знать сейчас. И вряд
ли ситуация изменится в обозримом будущем. Но о себе нынешнем ты хоть что-то должен
знать!
- Что вы от меня хотите? - буркнул я, ощетинив все иголки. - Что вы все от меня
ждете...
- Определенности, - сказала она. - И, пожалуйста, хоть каких-то признаков
взросления. Ведь я вижу, что ты что-то замышляешь. А поскольку при всем этом я еще и держу
в уме, что ты как был, так и остаешься недорослем, рохлей и нюней, то меня это не может не
настораживать. Ничего нет хуже, когда рохля или, там, нюня вдруг что-то вбивает себе в
голову, начинает вынашивать замыслы и строить планы, а уж когда он начинает их воплощать в
жизнь, тогда хоть святых выноси.
- Я не обижаюсь, - объявил я в пространство, хотя, разумеется, кривил душой.
- Попробовал бы!
Тетя Оля еще разок пробежалась по веранде, для чего-то поскребла ноготком влажную
стену, а затем вернулась и обрушилась в кресло напротив меня.
- Почему я ввязалась во все это? - спросила она. - Кто все это выдумал на мою
бедную головушку?! Всякие там эхайны разных мастей, у каждого свой род, свои ужимки,
тайны какие-то гадские... Ведь жила спокойно, работала, блуждала себе по волнам эфира, как
нормальный человек. Сегодня тут, а завтра там, сегодня метеоритный дождь на ФерреДерьмохлебке,
завтра нуль-поток между Циппезиррой и Веслом Харона, а послезавтра,
глядишь, ласковое солнышко и горячий песок Жемчужного моря на Сиринге... А что теперь?
Теперь я торчу здесь, в этом промозглом городишке, и нянчусь с чужим сынулей, который
отчего-то выбрал меня в качестве жилетки для своих соплей. Нет, ну почему ты выбрал меня?
Почему не свою матушку, не того же Консула?! За что мне это наказание, господи?.. Ты,
наверное, вбил себе в голову, что вот выяснишь все, раскроешь все загадки, распахнешь все
сундуки, и тебе станет легко, хорошо и приятно жить дальше? Так вот шишеньки! Жизнь твоя
превратится в кошмар, наподобие моего, а то и хуже, потому что все эти призраки прошлого,
что до поры сидели себе смирно в своих закутках, вылезут на волю и двинутся на тебя, лязгая
зубами и брякая ржавым цепьем. И ладно бы только твоя жизнь, а и жизнь твоих родных,
близких и попросту случившихся неподалеку, таких как я, тоже сделается сущим кошмаром, и
всем захочется одного: либо прикончить тебя, с твоими идиотскими призраками, либо самим
повеситься в одну шеренгу, причем последнее, из соображений ложно понимаемого гуманизма,
гораздо более вероятно...
- Я просто хотел немного узнать о самом себе, - заметил я со всевозможной кротостью.
- А то задолбали уже все: кто ты такой, Северин Морозов, да зачем ты, да что из тебя выйдет.
Вот я и хочу знать, кто я такой и что в свете этих новых данных может из меня получиться.
Буратино ли я, с небольшой перспективой на превращение в нормального человека, или
натуральное бревно...
- Тогда ты слишком резво начал, - сказала тетушка почти спокойно. - Общение с
Консулом, а в особенности с отцом, не прошло для меня даром, и я уже знаю, когда говорить, а
когда лучше прикусить язык, хотя и могу позволить себе нарушать эти негласные правила.
Запомни вот что. Для всякого эхайна упоминание о роде его собеседника в первую очередь
звучит как угроза. Он тут же начинает размышлять, чем навлек на себя недовольство, даже если
напротив него сидит по всем параметрам безобидный подросток. Он мысленно выстраивает
твое генеалогическое древо, находит в нем наиболее примечательные ветви, оценивает
исходящую от них опасность для себя и своего рода. Кто, мол, там за тобой стоит, какие силы,
какие личности, кто придет мстить за тебя или выставлять счет, коли ты так спокойно и нагло
апеллируешь к своим сородичам. Или, наоборот, он отмечает для себя несомненные выгоды,
которые посулит ему простая смена интонации в разговоре с ничего по эхайнским меркам не
значащим юнцом из старинного и респектабельного рода. Да мало ли что, нам этого не понять...
Он раскладывает на воображаемом столе свои карты, сопоставляет с картами, что можешь
предъявить ты и твой род, и сравнивает количество козырей каждого игрока. Это похоже на
игру, но ставкой будет чья-то жизнь... Ты ничего не знаешь о своем отце. Но, похоже, о нем
знает мой отец. Или не об отце, а о твоей генетической матери. Или о прадеде. Или обо всех
сразу, вариантов много. И знает что-то такое, что вынудило его быть почтительным по
отношению к тебе. Да не просто почтительным, а почтительным чрезвычайно. И он решил, что
ему надлежит быть тебе полезным.
- Ну и прекрасно, - сказал я.
- Но ты забыл, кто такой Гатаанн Гайрон. Это не просто эхайн, который из добрых
побуждений решил поднатаскать неграмотного мальчишку из хорошей семьи.
- Я помню, что он ваш отец.
- Это для меня он отец. А еще он опытный высокопоставленный дипломат. А еще он
шпион, которого проворонила наша контрразведка.
- Его никто и не ловил, - возразил я. - Консул же рассказывал: когда мы вычисляем
инопланетного шпиона, то не ловим его, а наоборот, начинаем ему тайком помогать, чтобы он
знал - в этом мире нет врагов.
- Тот же Консул говорил, что Гайрон так и не был раскрыт, - заметила тетя Оля.
- Наверное, вы этим гордитесь, - неловко съязвил я.
- Аж до потолка прыгаю, - фыркнула тетушка. - Ущерба человечеству он, впрочем, не
нанес.
- А вы? - хихикнул я.
- Я - не ущерб, дуралей! Я - до конца еще не оцененный подарок... Что никак не
меняет положения вещей. Он был и остается разведчиком, который продолжает работать на
свою нацию, то есть на Лиловую Руку, хотя для этого ему уже не нужно выдавать себя за
Антона Готтсхалка. И вполне возможно, что он только что, не сходя с места, придумал какуюто
операцию, в которую вклеил тебя как ключевое звено. - Она запустила пальцы в и без того
взъерошенные волосы. - Я должна поговорить с Консулом.
- Нет! - запротестовал я. - Только не с Консулом!
- Ты предлагаешь, чтобы я обратилась к тому серому джентльмену, которого едва не
сожрала твоя кошка? - удивилась тетя Оля.
- Его уволили, - мрачно сказал я. - Между прочим, из-за меня.
- Похоже, ты гордишься этим? - усмехнулась она.
- Вовсе нет... Не надо ни с кем говорить. В конце концов, вы мне обещали.
- Я обещала?! Не помню. - Она приблизила ко мне свое лицо. - А ну, погляди мне в
глаза, Северин Морозов. Что ты задумал? Выкладывай начистоту, и не смей лгать мне, твоей
единокровной...
Я послушно, как бы в шутку, вперился в ее небесные очи.
И утонул в них.
Я перестал дышать, мое сердце прекратило биться, в моей голове рассыпались
выгоревшим фейерверком все мысли. Остался только ее аромат, тепло ее кожи, щекот ее волос,
желанный перламутр ее губ.
Должно быть, между нами не просто проскочила искра - вспыхнула полноценная
вольтова дуга. Потому что тетя Оля тоже замолчала на полуслове, ее глаза сделались еще
больше, еще бездоннее, а губы почти касались моих.
...Я уже не тонул, я падал в сияющую бездну, куда стремился всей душой и откуда не
желал возвращаться. Каждая клетка моего тела кричала от сладкой боли. Это не с чем было
сравнить. Воздух стал вязким, упругим, как вода. Преодолевая его сопротивление, она взяла
меня за руку, с силой прижала мою ладонь к своей щеке. "Н-н-нет... - вдруг сказала она с
трудом, сквозь сжатые зубы. - Нет, нет, нет..." - "Почему?!" - попытался спросить я, но для
того у меня не было ни тени дыхания. Она продолжала повторять то же слово, словно забыла
все другие, или пыталась защититься им, как заклинанием, но наши руки уже сплелись, а тела
устремились навстречу, разрывая последние оковы здравого смысла...
Не было ничего этого. Просто мне хотелось, чтобы так было. Но ничего не случилось.
Ровным счетом ничего.
Она прикрыла глаза, отстранилась, спокойно закончила фразу:
- ...тетушке, которая намного старше тебя и несравнимо мудрее.
И продолжала дальше говорить какие-то незначащие пустяки в обычной своей
иронической манере. А я кивал, поддакивал, пытался осмысленно реагировать на ее слова, но
думал все о том же, и вновь и вновь переживал, что у нас не сбылось, просто не могло сбыться
и никогда уже, как видно, не сбудется.
21. Беседы с Гайроном
Моя жизнь разделилась на две половины. Одна, открытая, публичная, проходила, как и
полагается, на глазах у всех и заключалась в ежедневных занятиях, болтовне с друзьямиподружками,
фенестре и купаниях. Другая была отдана Гатаанну Гайрону.
Он появлялся в Алегрии дважды в неделю - во вторник и пятницу. Занимал свободный
столик в одном и том же кафе на приморском бульваре - "Пульпо боррахо", что переводилось
как "Пьяный осьминог"; кроме названия, ничего примечательного в этом заведении не было:
подавали свежее пиво, свежих креветок и любые "тапас", какие только взбредут на ум. Брал
себе пиво, сыр и оливки и заводил на настольном виде
...Закладка в соц.сетях
