Жанр: Научная фантастика
Клятва на мече
...анерных стенок.
Переговоры явно зашли в тупик с самого начала. Хозяева успели
изрядно
принять на грудь
, претензии студентов выслушивали с вежливым
равнодушием, даже командир (комиссар по старорежимному), собаку съевший за годы
комсомольской деятельности, вскоре опустил руки. Он еще пытался что то
доказывать упавшим голосом, когда Валерка встал и вышел на открытый воздух – с
таким чувством, будто впервые за много месяцев открыл люк подводной лодки.
Какой то работяга, по виду из русских, сидел прямо на голой земле,
привалившись к колесу вагончика, и держал двумя пальцами догоревшую до фильтра
сигарету. Странно, но работяга был относительно трезв, хотя и изрядно потрепан.
– Кто ж вас звал в такую даль то? – спросил он, обращаясь к
ближайшей бочке с соляркой.
– Гаркави, – буркнул Валера. – Реваз Ревазович. Был у нас в
институте этой весной. Обещал заработок на сезон.
– В долларах небось?
– В
зайчиках
.
– Ну ну.
Работяга длинно сплюнул сквозь отсутствующий передний зуб.
– Катились бы, пионеры, по домам. Сублимация – сам видишь, ни туда,
ни в Красную армию. С зимы сидим без копейки и еще сидеть будем… Хорошо,
заварка осталась. А курево – только у бригадира… У тебя нет случаем?
Валера протянул пачку
Космоса
. Работяга взял две штуки –
осторожно, как величайшую ценность. Одну сунул в рот, другую спрятал за ухо.
– Чего ж не шумите?
Рабочий вздохнул:
– Толку то. Бригадир – звание общественное. А так – тот же чифирь
жрет, что и мы… Вместо водки.
– Ну а Гаркави? – возмутился Валерка. – Он то куда смотрит?
– Слинял твой Гаркави. С неделю назад. Бабки, все, которые были, из
ящика выгреб – и слинял. Так то, братан. Мой тебе совет: бери своих товарищей
по партии и дуй… Если бомжами заделаться не хотите.
На следующее утро Валера вышел на дорогу, поймал попутку и покатил в
гости к Аленке. Планов у него особых не было. Не хотелось строить планы, не
хотелось вообще заглядывать в будущее. В конце концов, стояло лето, дорога
вилась серой лентой по склону горы, в низине игрушечные выбеленные домики
утопали в садах, а там где то, в двух часах езды, ждала девушка, лучше которой
нет на всей Земле. Характер, правда, еще тот… Все равно.
– Приехали, – окликнул шофер. – Вон асфальтовая дорога, по ней
метров сто – и упрешься прямо в ворота.
– А это точно здесь? – вдруг засомневался Валерка. – Непохоже что то
на спортивный лагерь.
– Согласно адресу.
Он открыл дверцу грузовика и прислушался.
– Тихо как то.
– А может, у них тихий час, – хохотнул водитель. – Как раз к
кроватке и поспеешь.
В конторке, сразу за массивными воротами, сидела молоденькая
медсестра в коротком белом халатике и, подперев голову кулачком, читала книгу.
Увидев ее, Валерка еще больше смутился. Все вокруг напоминало скорее заштатную
больницу для убогих, нежели базу отдыха спортсменов.
– Здравствуйте, – хмуро сказал он. Сестричка подняла темную головку
и с интересом оглядела запыленного чумазого пришельца с ног до головы.
– Привет. Ты к кому?
– К Колесниковой, – ответил он, раздельно и четко выговаривая
слова. – Елена Игоревна Колесникова.
– Да не кричи, я слышу. Она давно у нас?
– Гм… Недели две.
– Неда авно, – протянула она, листая журнал. – Жалко, я думала, ты
ко мне… Скучно одной, знаешь ли. А тут – приятный молодой человек… Родственник?
– Да нет, собственно…
– Ро одственник, – певуче сказала сестричка. – Я таких навидалась.
Сначала сдают, а потом совесть вдруг просыпается. У кого она есть, конечно.
– Куда сдают? – растерялся он.
– К нам, куда же еще… Что то не найду. Сколько ей лет?
– Четырнадцать.
– Как? – удивилась она.
– Через три дня будет пятнадцать. День рождения…
Сестричка смотрела на него серьезно и с едва уловимым сожалением.
– А вы не ошиблись? Какой вам дали адрес?
Он назвал.
– Странно. Адрес наш… Но вашей родственницы здесь быть не может.
– Алена мне сказала, что будет в спортивном лагере… Она гимнастка.
– Тут не спортивный лагерь.
– А что же это? – спросил он упавшим голосом.
– Дом престарелых.
– Ты перепутал адрес, – утвердительно сказал Колесников.
– Я и сам на это надеялся. Но я объездил всю округу… Есть
альплагерь, только для иностранцев – тех, кто за валюту… Охраняют их, как
ядерную базу, меня за сто метров остановили. Документы проверили… Нет, там
Аленки быть не может, это точно. Ближе к Терсколу – две турбазы и лыжный
курорт. Курорт закрыт, не сезон, а турбазы я обшарил вдоль и поперек.
– А писем она тебе не писала?
Валерка вздохнул и покачал головой. Игорь Иванович вытащил из
кармана сложенный пополам конверт и протянул собеседнику. Парень не ошибся.
Если верить адресу и штемпелю на конверте (почерк Аленкин: буквы сильно, будто
деревья под порывом ветра, склонились вправо, петельки у "д" и "у" размашистые,
но не лишенные чисто женского кокетства… Такие вещи не подделаешь, для
родительского глаза они неповторимы, как отпечатки пальцев), то дочь отправила
письмо именно из богадельни.
– Только Алле пока ничего нельзя говорить, – прошептал Игорь
Иванович, как заклинание. – Она этого не перенесет…
Что же, друг детства, – подумалось ему. – Видно, судьба связала нас
надолго. Пора бы отдать долги
.
Первое, что пришло ему на ум, когда он переступил порог тесного
кабинета – это тягостное впечатление болезни и уныния. Туровского никак нельзя
было назвать цветущим. Мельком посмотрев на Колесникова большими воспаленными
глазами, он отвернулся к зарешеченному окну и так и остался стоять у
подоконника с засохшим цветком – худой, сутулый, измученный, будто застывший с
того момента, когда Олег Германович Воронов, бизнесмен и преступник, с доброй
улыбкой на открытом лице взял подписанный следователем пропуск.
– Вот и закончилась наша эпопея, Сергей Павлович, – проговорил он, и
сколько Туровский ни старался, так и не сумел уловить в его голосе злорадства,
только некоторую грусть, будто расстаются старые друзья. – Вообще то я так
уходить не собирался. Правда правда.
Воронов мягко улыбнулся.
– Знаете, все это время, сидя в камере, я представлял себе эту
процедуру… Меня отпускают… Я требую бумаги, пишу жалобу прокурору… Думаете,
сумели бы отбрехаться, а? Только честно! – Он обвиняюще вытянул указательный
палец. – Вы бы и не подумали! Как же, вы ведь выше этого. Вы бы страдали молча,
встав в позу… Какую позу вы предпочитаете? Сверху, снизу?
– Подпишите протокол…
– Где? Ах да, вижу. Где птичка… – Воронов поставил витиеватую
подпись, откинулся на спинку стула. – А потом я поразмыслил и вдруг понял, что
жаловаться на вас не буду. Как бы это объяснить… Ну, если бы меня покусала
собака – кому я побежал бы бить морду? Не собаке же. Хозяину!
Он помолчал.
– А вами, Сергей Павлович, я всегда восхищался. Нет, я без иронии,
на полном серьезе. У вас все есть: хватка, профессионализм, хорошая злость,
великолепная реакция… Вы ведь там, в санатории, убийцу вычислили за двое суток
– с нуля, на голом месте! Почему я вас не купил? Ей богу, не пожалел бы никаких
денег. Чего молчите?
– Банальности говорить не хочется. – Туровский протянул через стол
подписанный пропуск. – Вы свободны, гражданин Воронов.
Тот усмехнулся, подумав, что ежели проигравший в схватке не хочет
говорить банальностей типа клятв о кровной мести и фраз
не все в этом мире
продается
, значит, он умеет проигрывать и тем более достоин уважения.
– Жалко Тамару, – сказал Воронов. – Я ведь бизнесмен, Сергей
Павлович, а не убийца. Лишать человека жизни – это пошло… Непрофессионально. Я
совершил ошибку – не в том, что ликвидировал ее, а в том, что допустил
необходимость этого… Вас то вина не гложет? Кабы не вы…
Туровский вздохнул.
– А сейчас вас потянуло на банальности. Берите пропуск, Олег
Германович, и до свидания. У меня работы чертова уйма.
Воронов пожал плечами и с независимым видом направился к выходу. Но
так и не дошел, остановился в дверях, будто что то кольнуло.
–
До свидания
? Или вы хотели сказать
прощайте
?
– Не зарекайтесь.
Туровский встал из за стола, подошел к Воронову и оказался с ним
лицом к лицу:
– Знаете, вы были правы насчет собаки. Ее можно не кормить (раз уж
хозяин кретин), можно бить смертным боем… Можно заставить сбежать. Одного
только нельзя: перевербовать ее, чтобы она была на стороне волков и лисиц.
Собака этого просто не умеет. И поэтому, коли мой хозяин не желает на вас
охотиться – что ж, я буду делать это сам. С сегодняшнего дня, с того момента,
как вы выйдете отсюда, перед всеми вашими партнерами (особенно зарубежными,
наши стоят мало, хоть они и не очень щепетильны) полным ходом начнется ваша
компрометация. Любыми доступными мне способами.
– Что вы имеете в виду?
– Вы заметная фигура – с одной стороны, а с другой – важный винтик в
отлаженной машине. У вас наверняка есть какой то
жучок
– в руководстве
Вооруженных сил и МВД… Вряд ли это крупный человек, слишком опасно, скорее
некая серая мышка, имеющая влияние на определенное лицо… Так ведь? Кто то
ворует оружие с военных баз – и не только пистолеты с автоматами… Без
прикрытия, на голом энтузиазме… Не верю. Боевики в Чечне получают это оружие.
Кто финансирует такие сделки? Нашим инвесторам это не по зубам – не тот размах.
Значит, западные.
– Доказательства? – хрипло спросил Воронов.
– Опять вы за свое. Я же говорю, что действую сам, на свой страх и
риск. Мне доказательства ни к чему. И вашим иностранцам они тоже до фени… И не
смотрите так на меня, я вовсе не наивный. Конечно, они знают, куда вкладывают
деньги – и откуда их получают… Акулы долбаные. Но ведь они тоже не делают дела
в одиночку, а поэтому перед внешним миром они просто обязаны остаться чистыми…
Ни один банк, ни одна фирма инвестор не связаны с вами напрямую, только через
десятые руки… Им всем – всей цепочке, достаточно будет даже слуха, что они
практически финансируют торговлю оружием в России. Это вам не наш базарный
капитализм. И пойдет волна, Олег Германович. Крупные финансисты тут же
открестятся. Мелкие останутся, им терять нечего… Но ведь на то они и мелкие! А
война в Чечне идет, мы там увязли по уши. Каюм Сахов будет требовать оружия. И
если вы остановите вашу деятельность, быстренько найдет другой канал. А вас
элементарно уберет. Возможно, не сразу, сначала мягко предупредит. Пошлет, так
сказать,
черную метку
. Вы, сидя на нарах, Стивенсоном не увлекались? Зря,
батенька. Архизанимательная история.
Воронов облизнул пересохшие губы и взглянул на потолок. Туровский
понял этот взгляд.
– Микрофонов нет, никто не пишет.
– Уверены?
– А смысл? Я же вас отпустил, вон и пропуск у вас в руке.
– Откуда вы знаете про Каюма?
–
Наружка
сняла на аэродроме. Тамаре предъявили фото, она
опознала.
– Как же ты, сука, сумел ее вербануть? – прошептал Воронов. – Не
пойму. Не верю.
– Да ну? – хмыкнул Сергей Павлович. – А как я перевербовал вас,
Штирлиц? За пять минут и безо всяких фокусов.
Дежа вю. Перед Вороновым вдруг всплыло лицо Жреца – кроткое,
улыбающееся, с внимательными добрыми глазами. И их разговор, почти дословно
повторивший нынешний.
Они и мыслят одинаково, – с раздражением подумал Олег
Германович. – И бьют одинаково – точно и безжалостно, как
боксеры профессионалы… Значит, Каюм. Теперь он – главная опасность, его за
спиной просто так не оставишь. Нужно идти к Жрецу. А Жрец выдвинет свои
условия…
– Чего ты хочешь? – тяжело спросил Воронов.
– Я должен ехать туда, – упрямо проговорил Колесников.
Валерка, принесший в дом Колесниковых (правда, Алле пока – ни
слова!) страшное известие, сидел рядом на стуле, притихше и виновато
разглядывая пол.
Они находились в прокуратуре, в кабинете Туровского. Сам хозяин
кабинета не обращал внимания на гостей: он перечитывал Аленкино письмо –
наверное, в пятый раз.
– Ты ничего странного здесь не заметил? Например, какой нибудь
нехарактерной фразы? Может быть, есть отличия в стиле?
– Нет, ничего такого. Нормальное письмо.
– А почерк?
– И почерк похож.
– Надо отдать графологам. Но если окажется, что письмо настоящее, не
подделка… Ты понимаешь, что это значит?
– Что?
– Это может означать два варианта. Первый: Алену чем то опоили,
запугали и так далее… Короче, заставили написать то, что нужно. Второй – она
тебя сознательно обманула. Сама. Тебе ясно?
– Да ты что? – выкрикнул Игорь Иванович. – Как тебе в голову могло
такое прийти?
– А ну цыц, – без церемоний рявкнул Туровский. – Сам виноват, папаша
хренов. Лучше нужно было следить за дочерью.
Игорь Иванович сник, и Туровскому стало вдруг стыдно. Он понял: эти
слова его друг говорил самому себе десятки раз, перечитывая тайком (Алла ничего
не должна знать, ни под каким видом! У нее сердце!) письмо, написанное Аленкой
(или не Аленкой? Живо предстала перед глазами мертвая девочка, выловленная из
реки. Застряла где то в глубине мозга глупая мысль, не дававшая покоя: а не
нашли ли ей замену? И если действительно так, то по какому критерию искали?
Рост, вес, спортивные успехи?). Он механически двинул к себе блокнот и
нацарапал:
Проверить, занималась ли Марина спортом. Предположительно –
плавание, стрельба, боевые единоборства
.
– На Кавказ я тебе ехать запрещаю, – отрезал он. – Тамошних
розыскников я озадачу. Они профессионалы, ты будешь только мешать.
– Она моя дочь. Тебе не понять.
– Узнаю, что ты собрался туда, засажу на семьдесят два часа. Под
любым предлогом.
– Да почему? – заорал Колесников, сдергивая с носа очки.
– По кочану, – устало ответил Сергей Павлович. – Если это – то
самое, что я подозреваю, то Аленки на Кавказе давно нет.
– Я сам провожал ее на поезд…
– Ей позволили, чтобы ты ее проводил. Позволили дать адрес, то есть
снабдили легендой. И единственный смысл, который я в этом усматриваю, состоит в
том, чтобы дать нам с тобой ложный след. Единственное, чего они не учли – это
тебя, – Сергей Павлович взглянул на Валерку. – Если бы не ты, Аленкины родители
спокойно получали бы от нее письма по сей день.
Медленно медленно с круглого лица Игоря Ивановича сходила краска. В
бледности кожи, покрытой синеватыми жилками, в резких морщинах на лбу, в
глазах, где мелькнул и застыл самый настоящий черный ужас, обозначилось
понимание.
– Ты считаешь…
– Не знаю, – нехотя сказал Сергей Павлович. – Может, я дую на воду.
А Аленка спокойно развлекается с хахалем на море… В Пицунде где нибудь.
– Дай то бог, – прошептал Колесников. Валерка зыркнул на него (ему
эта версия явно не понравилась), но тотчас же опустил глаза. Правда: пусть все
что угодно. Только не то самое.
Директор школы интерната для сирот больше всего походил не на
директора интерната, а на пожилого художника (никакой строгости ни в облике, ни
во взгляде, ни в голосе – на мысль о богеме наводили длинные седые волосы,
зачесанные назад, свободного покроя вельветовая рубашка салатного цвета и
громадная капитанская трубка).
– Простите, – улыбнулся он. – Я, наверно, не соответствую по
внешности своему месту, да? Вы ожидали увидеть этакого солдафона в галифе и
френче…
– Я за последнее время разных повидал, – честно признался Сергей
Павлович. – Вы шестой по счету.
– Так чем обязан?
– Скажите, – Туровский осторожно подбирал слова, – не было ли у вас
случаев пропажи воспитанников? Например, за последние года два?
– Ну, знаете, – хмыкнул тот. – Кабы были такие случаи, мы бы с вами
так вольготно не беседовали. Я все таки двенадцать лет в своем кресле.
– А легальным путем… Удочерение, родственники нашлись?
– Редко. На моей памяти такое было четыре раза. Из детдомов берут
чаще, а тут, понимаете ли, контингент особый. Дети, я бы сказал, в весьма
сложном возрасте. А кто конкретно вас интересует?
Несколько секунд Туровский колебался. Потом, остановив дыхание,
будто собирался прыгать с вышки в холодную воду, положил на стол фотографию.
Света настоящая в лагере труда и отдыха как то просекла, что на фото – мертвая,
хотя изображение сильно подретушировали, интернатовский директор только слегка
удивился:
– Да, это наша… Мариночка Свирская, я ее хорошо помню. Как раз тот
счастливый случай: нашлись родственники. Оформили документы, увезли, если не
ошибаюсь, на Урал.
– Что за родственники? – хрипло спросил Туровский.
– Можно найти данные, если вас интересует. Но я вас уверяю, люди
вполне приличные, не бомжи, не пьяницы.
– На чем увезли девочку?
– На машине…
– Марка, цвет? – нажал Туровский, чувствуя металлический привкус во
рту: след! Уже потерянный, без надежды, что всплывет где нибудь знакомый запах.
– Ей богу, не помню, год с небольшим прошел. Но что то темное,
неприметное. Думаю, ехали издалека, машину так и не успели помыть. А как раз
была ранняя весна, начало апреля. Снег только сошел, дороги в грязи.
– Кто они были по документам?
Директор вздохнул, поднимаясь из за стола.
– Пойдемте посмотрим записи.
Коридоры были гулки и пусты – шли уроки. Обычные уроки, как в
обычной школе. Помещение архива, где хранились личные дела воспитанников, было
пыльным и маленьким, как подсобка дворника. Директор поморщился, дабы показать
гостю, что такое запустение – вовсе не в порядке вещей.
– Оленька, – сказал он какой то неприметной женщине. – Вы помните,
где у нас документы на Марину Свирскую?
– Мариночку? Это ту, которую от нас забрали? Сей момент, поищу.
Она действительно нашла нужную папку
сей момент
и положила ее
перед Туровским, преданно глядя на обожаемого шефа.
Марина была, судя по записям, абсолютно нормальным ребенком, с
естественными для ее возраста часто меняющимися интересами и запросами. Отметки
по всем предметам получала не кругом отличные, но на уровне, а вот физкультуру,
вопреки предположениям Сергея Павловича, девочка особо не жаловала: пятерки за
бег, плавание, игры иногда прореживались редкими красными
неудами
(надо
полагать, за несанкционированные пропуски).
Родственники отыскались полтора года назад, в конце марта. Туровский
пролистал записи: паспортные данные, номера, серии… Свирская Елена
Владимировна, 19 лет, родная сестра Марины, программист филиала банка
Пермьстройкредит
, средний заработок… Справка о том, что в силу материального
положения может взять на иждивение сестру в возрасте 13,5 лет… Своих детей не
имеет… Муж – Азаров Александр Казимирович. Служба безопасности вышеозначенного
банка… Средний заработок… Ого! Справка с места работы… В силу материального
положения… Справка врачей… Туровский откинулся на спинку жесткого стула.
– В силу материального положения, – повторил он вслух. – А что они
вообще за люди, как вам показалось? Как они отнеслись к Марине?
Директор только пожал плечами, а Оленька мышонок воодушевленно
отозвалась:
– Очень приличная пара! Мужчина видный из себя, хотя, по моему, в
нем было что то нерусское…
– Акцент?
– Нет, говорил чисто, как мы с вами. Я имею в виду внешность. Нос
этакий орлиный, знаете, с горбинкой. Но сам он вряд ли с Кавказа, скорее уж его
дед или прадед.
– Женщина?
Оленька чуть скривила губу:
– Маленькая, невзрачная…
– Ну уж! – вырвалось у директора.
– Волосы рыжие, по моему, крашеные. Одета неброско, но дорого, не
ширпотреб. Банковские, одно слово. Себя не обидят. А тут сидишь на трехстах…
– Марина была рада, что нашлись родственники? – деликатно перебил
Туровский, отвлекая женщину от ее насущных проблем.
– Само собой! – удивился директор. – Как же иначе! Столько лет
сирота, и вдруг…
– Вообще то она всегда была немного скрытной, – вставила Ольга. –
Старалась своих чувств не показывать. И к родственникам отнеслась спокойно.
Сестричка родная. – Она хмыкнула. – Где ж она раньше была? Что то не
торопилась.
– И они больше не появлялись, не звонили?
Оба – и женщина архивариус, и директор – покачали головами.
– Даже странно. Убыли – как исчезли, сразу. Другие до сих пор не
забывают…
Сергей Павлович поднял воспаленные глаза.
– Вам нужно будет проехать со мной. Это ненадолго, не беспокойтесь.
Просто посмотрите несколько фотографий…
…Они оба моментально, без колебаний, выбрали одну и ту же карточку.
Собственно говоря, Туровский предполагал такой поворот – требовалось лишь
подтверждение.
– Так они что… аферисты? – обреченно спросил директор. – Не
родственники?
Туровский универсально пожал плечами.
– Но мы же не знали… Они предъявили документы, справки с места
работы. У нас даже тени подозрения не возникло!
Азаров Александр Казимирович, равно как и Свирская Елена
Владимировна, никогда не работали в банке
Пермьстройкредит
, хотя бы потому,
что банка с таким названием в Перми не существовало. Пришедшие новости от
уральских коллег Туровского не удивили: он понимал, что для изъятия девочки
вполне достаточно было убедительно выглядевших документов, пусть даже не
выдерживающих проверки – проверять никто не будет. И винить руководство
интерната тоже не имело смысла, тем более инкриминировать служебную халатность.
Туровский видел: директора колотит крупная дрожь (не за судьбу девочки,
подумалось со злостью, с глаз долой – из сердца вон…). Оленька архивариус
казалась настроенной более решительно… Только надо ли? Марина мертва,
Азаров
– убийца девочки, уехавший с ней на
ракете
и обнаруженный в квартире, где
никто не был прописан, мертв (перебитое горло, падающее тело: видение в
пригородном автобусе). Исчезнувшая рыжеволосая девушка либо убита, а тело
спрятано, либо сама – убийца своего
мужа
, растворившаяся в родных просторах.
Материальные улики казались еще более эфемерными: квартира без единого
отпечатка пальцев, с девственно чистой пепельницей на столе, купленная через
двадцатые руки (цепочку сейчас отслеживают, но – напрасная трата времени),
мелькнувшая полтора года назад машина темного цвета, заляпанная грязью. Ни
номера, ни марки.
– Скажите, Марина посещала какой нибудь кружок?
– У нас почти все дети охвачены…
– Все меня не интересуют. Я спрашиваю: чем увлекалась Марина?
Музыка, спорт, живопись?
Они переглянулись.
– Трудно сразу вспомнить. Вроде ходила в секцию какой то восточной
гимнастики. Знаете, сейчас это модно… Как в наше время фигурное катание.
– Где она научилась играть на флейте?
Удивленно поднятые брови.
– На флейте? Впервые слышим.
Клубы черного едкого дыма зависли над Лхассой: жгли буддистские
храмы. Трупы монахов валялись на опустошенных улицах – да и вряд ли там были
одни лишь монахи и приверженцы Будды. Убивали всех, кто попадался под руку.
Конные отряды солдат в черной броне со знаком Солнца носились как смерчи, и
многим виделись не всадники, а стаи громадных черных птиц с разинутыми клювами
– предвестников войны…
Это и была война – внешние границы государства еще пребывали в
спокойствии и незыблемости, и вожди кочевых племен держались с должным
почтением… Но в столице и ее окрестностях ожесточенно дрались и умирали
непримиримые враги: сосед шел против соседа, брат против брата. В самом центре,
напротив священной горы Самшит, бой кипел еще несколько дней и ночей: остатки
гарнизона, преданного королю Лангдарме, удерживали дворец и площадь перед ним,
устроив завалы на улицах. Иногда отзвуки этой битвы долетали и до окраины, где
Чонг, сидя в каменном колодце тюрьме, ожидал казни. Возможно, там, у дворца
Потала, дрались и сейчас, ночью, в яростных факельных всполохах, но Чонг слышал
только одинокую флейту, плачущую где то в горах.
– Отпусти меня, – тихо попросил Игорь Иванович.
Он снова был там – в мрачной камере, рядом с закованным в кандалы
молодым монахом. В сущности, совсем мальчишкой, которого ошибочно (ошибочно – с
некоторых пор Колесников знал это наверняка) обвинили в страшном преступлении.
И приговорили к казни.
Переход прошел незаметно: только что Игорь Иванович сидел в кабинете
Туровского, упершись невидящим взглядом в ржавый огнетушитель на стене рядом с
сейфом – и вдруг очутился в ином мире, за черт знает сколько веков и
километров. И с ноткой обреченности подумал:
Ну вот, опять. Как некстати то…
– Отпусти меня, – повторил он, впрочем, ни на что не надеясь. –
Пожалуйста… Пусть даже не ты переносишь меня сюда… Но мне некого больше
просить… У меня дочь попала в беду. Я должен быть там.
– Дочь?
Что то в лике монаха промелькнуло, будто судорога прошла.
– . Сколько лет вашей дочери?
– Скоро пятнадцать.
– Пятнадцать, – эхом отозвался он. – Мне кажется, я видел ее
недавно, во сне, или это был не сон. У нее большие серые глаза и длинные
светлые волосы, заплетенные в косу. Наши девушки заплетают множество тонких
косичек, чем их больше, тем красивее. Но у вашей дочери
...Закладка в соц.сетях
