Жанр: Научная фантастика
Клятва на мече
... – Вечером поедете со мной, – сказал он, не разжимая губ. – А сейчас
– сдать оружие… До выяснения. И марш в номер.
Они потоптались, но ничего не ответили. Любые слова – оправдания,
поиск виновного, просто выражение горечи от потери – застревали в горле. Все
казалось пустым и ненужным. Туровский знал обоих много лет, с тех пор как они
только только окончили высшую школу. Слово
перестройка
еще согревало губы,
пьянило чувство свободы, верилось: грядет светлое, радостное, безбоязненное,
хотелось работать сутками, и все точно знали: наконец то правда восторжествует
и тут, на местах, раз уж в Москве! Гдлян!.. Иванов!.. И очень немногие
выдержали то, что им уготовила судьба потом. Но уж те, кто остался…
Они остались: светловолосый, небольшого роста Борис Анченко и Слава
Комиссаров (кликуха в отделе – Слава КПСС, уж больно плакатной внешностью
одарила природа: глядя на него, хотелось взять в руки лопату и бежать на
субботник).
– Установлено время смерти: между половиной десятого и десятью утра.
Кто из вас где находился? Борис, ты?
– В холле, – тихо отозвался он. – В девять тридцать отнес девочкам
завтрак из столовой. Через час хотел забрать посуду.
– Стучался?
– Конечно.
Борис дерзко дернул подбородком:
– Думайте что хотите, товарищ майор. Наташа не виновата, она все
делала по инструкции. Дождалась условной фразы, после стука открыла, пистолет
был при ней, и перед этим она сняла его с предохранителя.
– Откуда ты знаешь про предохранитель?
– Щелкнуло.
– Ладно, – хмуро проговорил Туровский. – Выдохни, перегоришь. Вы
говорили о чем нибудь?
–
Доброе утро
. –
Привет
. –
Скучаете?
Обычный треп. Я был у них
две три минуты от силы.
– Не заметил чего нибудь непривычного? Нервозности, например?
– Ничего. Наташа выглядела как всегда… – Он вдруг запнулся.
Как всегда прекрасно, перевел про себя Туровский. Борис по Наташе
всю жизнь вздыхал, а подойти близко не смел. Он и напросился на эту работенку
из за нее, чтобы хоть таким образом быть поближе. А теперь… Он казался
спокойным, но Туровский знал: это спокойствие человека, не успевшего осознать,
что наткнулся грудью на пулю.
– Это ты подарил Наташе медальон?
Борис некоторое время молчал, осознавая смысл вопроса.
– Там внутри фотография мальчика…
– Да, да… Это Наташин брат. Он умер в детстве.
Вот так, подумал Сергей Павлович. Оттого ему и казалось, что та
мелодия прозвучала, будто ангелы с неба заплакали по мертвым…
– Страшно. Как будто кто то задался целью истребить всю семью –
одного за другим. Мальчик чем то болел?
– – Нет, он умер от испуга. Сердце не выдержало.
– Кто его мог так напугать?
– Отец Наташи. Он пил шибко… Тоже умер – цирроз печени.
Они помолчали.
– Как выглядела Тамара? Я имею в виду ее душевное состояние.
– Тамара… Ну, может быть, слегка подавленно, но просто с непривычки:
трое суток безвылазно в четырех стенах, даже в коридор запрещено.
Сереженька. Тамара назвала меня Сереженькой. Сколько же лет я не
слышал такого обращения? Только совсем в далеком детстве, когда мама укладывала
спать, а мне все не хотелось, я был „совой
: вечером ложиться, а рано утром
вставать в школу было большой проблемой".
Он опять почувствовал, что уплывает куда то. Возник вдруг аромат
каштановых волос, ощущение горячего прикосновения рук к его плечам.
Сереженька, я боюсь…
И захотелось завыть в полный голос, как волк на луну:
длинно, тягостно, задрав голову, чтобы чувствовать боль в натянутом горле. Он с
усилием встряхнулся. Нельзя! Мужчины по мертвым не плачут, некогда. Пепел
стучит в сердце.
– В холле ты всегда сидел лицом к коридору? Может быть, покурить
выходил, в туалет? – Туровский вдруг взорвался. – Да не молчи ты, твою мать! И
не ври! Сейчас надо не честь блюсти, а убийцу искать! Борис только покачал
головой:
– Не было никого в коридоре. В девять прошла горничная, я за ней
проследил, к дверям она не приближалась. В девять пятнадцать пробежали две
девочки, обеим лет по двенадцать тринадцать. Одну я знаю, они с матерью живут в
номере девятнадцать, в конце коридора. Вторая, очевидно, подружка.
– Еще! – требовательно сказал Туровский. Борис обхватил голову
руками.
– Все. Слышишь, командир, все! Больше никого не было! Никого! А их
убили!
– Без истерик! – рявкнул Сергей Павлович.
Может случиться, что один из них убийца… Слава или Борис. А Борис
мог и не видеть, как Слава вышел из своего номера и постучался к женщинам. Мог
и не видеть… Но он предупредил, что зайдет через час, заберет посуду. Значит,
Славе нужен был предлог, чтобы войти. Какой, например?
И Слава, будто почувствовав что то, поднял глаза:
– Вы подозреваете меня?
– Да, – с тихой яростью ответил Туровский. – Я вас обоих подозреваю.
Я подозреваю горничную, которая не подходила к дверям. И девочек подружек.
Всех! Потому что один подонок в чистой отдельной камере сейчас ждет, когда его
отпустят и извинятся. О, он обязательно потребует извинений, а потом накатает
жалобу прокурору.
Накал кончился. Туровский опустил плечи и сник, будто постарев за
несколько мгновений.
– Но это все ерунда, амбиции, по большому счету. У нас, здоровенных
опытных мужиков, на глазах убили двух женщин. Мы обещали им защиту, а обещания
не сдержали. Вот о чем надо думать.
Внизу, на первом этаже, один из помощников Ляхова беседовал с
вахтером. Вахтеру было хорошо за семьдесят, он пережил многое на своем веку,
пока по отшельнически не осел здесь, и в свои годы сохранил рассудительность и
ясность ума. При виде Туровского оба поднялись, но он махнул рукой: не до
церемоний.
– Ну что?
Оперативник пожал плечами:
– Ничего особенного. Ни вчера, ни сегодня посторонние в корпус не
входили.
Туровский внимательно посмотрел на старика:
– Андрей Яковлевич, вы же понимаете, что мы имеем в виду?
Посторонний – это не обязательно тип в черных очках и с поднятым воротником. У
него могла быть безобидная внешность: молочница, сантехник, почтальон…
Письма то получаете?
– Да ну. – Старик обиделся. – Я еще из ума не выжил. Трубы недавно
меняли, а почтовый ящик – вон он, во дворе. Не только чужих, своих то не видать
было. Сегодня суббота, выходной.
– Значит, были только отдыхающие?
– Ну да. В половине девятого был завтрак, потом одни отправились
гулять – места сами видите какие, куда там Пицунде… Другие вернулись.
– Кто вернулся?
Он задумался на секунду.
– Козаков с соседом – из четвертого, Нина Васильевна (прелесть, а не
женщина) – из девятнадцатого. Потом прибежали две девчушки, Даша со Светой.
– Даша – это дочка Нины Васильевны?
– Точно. Большая уже, четырнадцать скоро. Одни парни на уме. Вот
Светланка – та посерьезнее. В музыкальной школе обучается, все ноты знает, а уж
играет на флейте – ну прям артистка по радио.
– Вы что, помните, кто где живет? – удивился оперативник.
Старик хмыкнул:
– Так не
Золотые пески
. Народу мало, в основном каждый год одни и
те же. А теперь как пойдут слухи, что у нас человека убили, так и вовсе
закроют.
– А этими женщинами, жертвами, кто нибудь интересовался? Знаете, как
бывает: кумушки сядут за чайком косточки перемывать…
– Нет. Никто ими особенно не интересовался.
– Никто не интересовался! – проворчал оперативник, когда они вышли
из клетушки вахтера. – Три дня здесь прожили, а уже успели кому то насолить.
Туровский с интересом посмотрел на него. Парень явно не догадывался,
что Тамару здесь прятали. Не догадывался и всезнающий вахтер, и даже
следователь местной прокуратуры. И тем не менее – два трупа на полу, две
крохотные, совсем несерьезные стрелы из духовой трубки…
И, стало быть, я
допустил прокол, – подумал Сергей Павлович. – Откуда то течет…
Сереженька!
… Аромат волос…
Он отогнал от себя ее образ. Отогнал все, что мешало ему в данный
момент. Мозг снова работал четко и быстро, сердце отсчитывало свои 80 ударов в
минуту. Никаких отклонений, никаких посторонних мыслей.
– Ты беседовал с Козаковым? – спросил он Бориса Анченко.
– Так точно. Но, похоже, тут пусто. Они вдвоем с соседом сразу после
завтрака вернулись к себе в номер, сели доигрывать партию в шахматы. Ни тот, ни
другой никуда не отлучались.
– Данные на Козакова?
Борис мельком взглянул в свои записи:
– Сорок пять, женат, двое детей. Живет на Бабушкина, десять.
Инженер программист в объединении
Медтехника
.
Он немного поколебался:
– Мне он кажется безобидным.
– Ну? Тихий слишком, да?
– Наоборот. Большой, шумный. Говорит много, руками размахивает. Тут
же выдал готовую версию про маньяка, ну и тэдэ. Забросал вопросами. Было
впечатление, что не я его, а он меня допрашивает.
– Ну что ж, – медленно проговорил Сергей Павлович. – Значит, он и
будет твоим заданием на ближайшее время. Меня интересует все. Любые данные и
подробности. Особенно постарайся раскопать любой, самый ничтожный фактик,
момент, когда он мог, хотя бы теоретически, пересечься с Натальей. Вплоть до
случайной встречи в трамвае.
Борис немедленно вскинулся:
– То есть вы не исключаете сговор? А может быть, мы все тут – одна
банда? Я, вахтер, Наташа, Слава Комиссаров?
Туровский вдруг сделал движение, оказавшись лицом к лицу с Борисом,
и больно ткнул его пальцем в грудь.
– Наташа ждала, когда ты утром принесешь завтрак. Она знала твой
голос, слышала условную фразу, и все равно в руке у нее был пистолет. А когда
она открыла дверь убийце, пистолет лежал под книгой на трюмо. – Он вздохнул. –
Я обычный человек, капитан. И, как любой обыватель, боюсь всего того, что
нельзя объяснить… Вернее, когда объяснение не лежит на поверхности, под носом.
Наташа – профессионал… Была профессионалом. Как же она могла так поступить?
В номере 19 дверь Туровскому открыла высокая черноволосая женщина,
закутанная в цыганскую шаль. Нина Васильевна Кларова, вспомнил он. Вахтер
Андрей Яковлевич восторженно цокал языком, ему, видать, с младых ногтей
нравилось все ярко театральное, нервное, страстное… А где накал страстей, там,
говорят, и смерть недалеко. Хотя здесь не тот случай. Наоборот, эмоций никаких.
Эксперт:
А зачем ему входить? Пострелял с порога и ушел
. Профессионал
обязательно проверил бы контрольным выстрелом в голову.
– Вы следователь, – утвердительно сказала Нина Васильевна. – По
поводу тех несчастных.
У нее было низкое контральто с чуть заметной хрипотцой.
Они прошли в комнату. Кларова, очевидно, приложила массу усилий,
чтобы преобразовать ее по своему вкусу. Сейчас номер больше всего походил на
будуар провинциальной актрисы.
– Дашенька, поздоровайся, к нам пришли.
Девочка была в мать: черноволосая, стройная, с затаенным огнем в
больших темных глазах. Желтая маечка без рукавов плотно облегала начинавшую
формироваться фигуру.
Заметив, что ее разглядывают, она медленно поднялась с кресла,
подмигнула и почему то сделала книксен. Однако, поймав сердитый взгляд матери,
тут же нацепила маску пай девочки, скромно потупилась и произнесла:
Здрасьте
.
– Вообще то, боюсь, что не смогу оказаться полезной, – вздохнула
Нина Васильевна и потянулась за сигаретой. – Я не была с ними знакома. Знаете,
когда я брала сюда путевку, мой муж был против. Он неплохо обеспечен, ну и
хотел, чтобы мы с Дашей отдыхали где нибудь в Сочи или в Ялте… А тут –
провинциальная дыра. Но мне нравится. Здесь я могу отдохнуть – от людей, от
суеты. А с модного курорта я всегда возвращаюсь с дикой головной болью. Да, о
чем это я?
– О том, что вы не были знакомы с убитыми.
– Убитыми… – Она произнесла это слово, будто пробуя на вкус, и
осталась недовольна. – Ужасно звучит. Жертвы… Да, лучше. Трагичнее, не так
обыденно.
– Вы пришли с завтрака, – напомнил Туровский, стараясь вывести
разговор из дебрей лингвистики на криминальную почву.
– Сразу же. Я быстро завтракаю. Необходимый навык для современной
женщины. Думала прогуляться, но голова разболелась. Пришлось вернуться.
Туровский повернулся к девочке. Та уже снова забралась с ногами в
кресло. В руках у нее была электронная игрушка – крошечный экран, по которому
метались Микки Маус и четыре толстые курицы. Куры несли яйца, часть из которых
Микки Маусу удавалось ловить, но большинство разбивалось, и игра начиналась
сначала.
– А ты, Даша? Когда ты вернулась в корпус? Она пожала острыми
плечиками:
– Ну, мы погуляли со Светкой. Тут недалеко, по парку.
– На качелях катались?
– Вот еще. – Она фыркнула. – Это для малышни. У нас свои дела.
– Не помнишь, который был час?
– Девять с минутами.
– У тебя есть часы?
Даша чуть снисходительно протянула руку, согнутую в запястье, и
продемонстрировала изящные золотые часики.
– Всамделишные! У Светки тоже есть, ей на день рождения подарили.
Она их каждое утро ставит по радио, чтобы в музыкалку не опаздывать. Ее предки
приговорили на флейте дудеть.
– Дарья! – ужаснулась Кларова старшая.
– А что тут такого? Она даже, кажется, и не против. У нее сейчас
каникулы, так она все равно репетирует. И сюда с флейтой приехала.
– И что, хорошо играет?
– Еще бы! Дядя Андрей – и тот приходил слушать.
– Брала бы пример, – как бы между прочим вставила Нина Васильевна.
Даша чуть заметно ухмыльнулась, затем вдруг стала серьезной.
– Светка вообще то ничего. Не задается, как остальные. И поговорить
с ней можно. Только тихая слишком. И прикид, как у малолетки: кофточка, юбочка.
Коса толстая. Были б у меня такие волосищи – нипочем не стала бы косу
заплетать. Сделала бы во от такую прическу! – Загорелая ручка вытянулась вверх,
показав высоту вожделенного парикмахерского чуда.
Нина Васильевна на этот раз сдержалась.
– А играет она и правда здорово. Я тоже так, наверное, хотела бы…
Если бы сразу – и в музыкалку не ходить пять лет подряд.
– Света тоже отдыхает в санатории?
– Нет, она живет на том берегу.
– После прогулки вы вернулись вместе?
– Да, она к нам заходила. Только быстро ушла. – И Даша почему то
украдкой бросила взгляд на мать, а та вдруг покраснела. Интересно.
Туровский присел на корточки и посмотрел на девочку снизу вверх.
– Дашенька, подумай, пожалуйста, только хорошенько, не упусти
ничего. Кого вы видели в коридоре? Может быть, медсестру, горничную или
кого нибудь из отдыхающих?
Она наморщила лоб:
– Я помню, кто то сидел в холле. Только я лица не видела, он книгу
читал. А это кто был, шпион? Они все лица закрывают.
– Вряд ли. А еще? Из соседних номеров никто не выходил?
– Нет. Пусто было. Погода хорошая, чего ж дома сидеть?
– Где сейчас Света? – Даша посмотрела в окно.
– Вон, на лавочке загорает. Све етка! Слышишь? С тобой поговорить
хотят. Мужчина.
Девочка на лавочке подняла голову, и Туровский подумал, что в юной
Дарье, пренебрежительно назвавшей свою подругу тихоней, говорит чисто женская
зависть: если Светлана и выглядела серым утенком, то со временем утенок обещал
вырасти в прелестного лебедя. Туровский спустился на улицу, подошел и сел
рядом.
– Здравствуй. Меня зовут Сергей Павлович. Можно дядя Сережа.
Глаза у девочки были большие и умные.
–
Сергей Павлович
звучит лучше. А вообще вы очень похожи на
комиссара Каттани из
Спрута
.
– Ну уж?
– Не внешне. Внутри. – Она помолчала и вдруг выдала: – Они были
вашими друзьями, да?
Он понял, что она говорит об убитых женщинах.
– Наверное, можно сказать и так. Ты видела их когда нибудь?
– Нет. Я, кроме Даши, ее мамы и дяди Андрея, здесь никого не знаю.
– Ты заходила к Даше сегодня утром?
– Она обещала дать игрушку. На время, конечно.
– Электронную, Микки Маус с корзиной, – вспомнил Туровский. – Ну и
что? Не дала?
– Нет. Дашка не жадная, вы не думайте. Наверно, Нина Васильевна была
против. Все таки игрушка дорогая.
– Ты расстроилась?
– Я не маленькая. Хотя… Если честно, немножко расстроилась. У меня
такой никогда не было.
– Светик, давай вспомним, что было потом. Вот ты вышла от Даши и
пошла по коридору. Раз ты говоришь, расстроилась… ну, совсем чуть чуть… значит,
наверное, голову опустила? Смотрела в пол?
Она с интересом взглянула на следователя:
– Да, точно!
Сергей Павлович улыбнулся:
– Молодец. А теперь вспомни, пожалуйста, что ты видела. Может быть,
чьи то ноги? Мужские, женские? Или почувствовала запах табака? У тебя папа
курит?
– Курит трубку. Мама ругается, говорит, табачищем все провоняло.
– Ну так что? Курил кто нибудь в коридоре?
– Нет… Дверь скрипнула! – вдруг обрадованно сказала она. – Я правда
вспомнила! У меня за спиной, когда я проходила мимо холла.
– А в самом холле кто нибудь сидел?
– Никого не было. Я еще подумала, может, телевизор включить?
– Включила?
– Настроение пропало.
Туровский быстро подсчитал: в 9.30 Борис Анченко нес женщинам
завтрак, пробыл у них
минуты три от силы
(по его же словам), потом вернулся
на свой наблюдательный пост. Света забежала к Кларовым в девять с минутами (по
ее словам), в 9.20 вышла от них, услышала за спиной скрип двери, вошла в пустой
холл…
– А ты не знаешь, какая именно дверь скрипнула?
– Нет, конечно. Я же не вы.
– В каком смысле?
– Ну, это, наверное, только сыщик может сказать, какая дверь
скрипнула у него за спиной.
Он невольно улыбнулся:
– Ты мне делаешь комплимент. А какой был скрип? Низкий, высокий?
Громкий, тихий? Вспомни. Ты же музыкант.
Она думала долго, целую минуту. Потом с сожалением покачала головой:
– Наверно, я плохой музыкант. Занимаюсь мало.
– А тебе нравится?
– Нравится.
Они помолчали, не спеша, однако, расставаться: девочка вежливо ждала
новых вопросов, Туровский обдумывал эти самые вопросы… Точнее, делал вид, что
обдумывает: необходимо было сосредоточиться, собрать разбегающиеся мысли,
сформировать рабочую версию, которой до сих пор не было, идти по следам, еще не
успевшим остыть…
Вместо этого он нахмурился и неожиданно для себя попросил:
– Сыграй что нибудь. Светлана слегка удивилась:
– Прямо сейчас?
– Если тебе не трудно.
Он был уверен, что она откажется. Девять из десяти девчонок в ее
возрасте просто фыркнули бы: вот еще, мол. Училка в школе заставляет дудеть,
родичи дома над душой стоят, а тут малознакомый дядя…
Однако Светлана, видимо, не входила в число тех девяти. Она спокойно
вынула флейту из аккуратного замшевого чехольчика и приложила к губам…
Сначала Туровский просто следил за ее движениями. И за ее лицом –
оно было очень одухотворено, это лицо – не может быть плохого музыканта с такой
одухотворенностью, это нельзя воспитать или просто изобразить. Это – от
природы, от Бога… А потом внешний мир вдруг пропал. Мягкая, немного грустная
мелодия уносила куда то, словно на крыльях.
И Туровскому показалось, что флейта плачет. Тихонько и жалобно,
скорбя по тем, кто был нам бесконечно дорог, за кого мы отдали бы все на свете
– и жизнь свою в том числе – не задумываясь, с радостью… Только поздно. А
раньше… Раньше мы, глупые, этого не понимали…
В Пятый Женский Год Дерева и Дракона (около 610 г. нашей эры) по
пыльной ликимской дороге шел великий мудрец из Непала Сам Бхота, неся с собой
на землю Тибета первые ростки учения Будды.
Идеи этого учения были просты и понятны каждому, но правители тех
областей, где он пытался проповедовать, прогоняли его, опасаясь за свою власть
и авторитет. И чем больше мудрец странствовал, тем больнее становилось у него
на душе, ибо зачастую он видел то, что остальные привыкли не замечать,
равнодушно проходя мимо.
Однажды, забравшись далеко на север Тибета, среди суровых каменных
круч, покрытых никогда не тающим снегом, он нашел дорогу, в конце которой, в
самом сердце Азии, лежала прекрасная страна, окруженная восемью великими
горами, будто лепестками священного цветка лотоса. Одни называли эту страну
Агарти,
Божественное цветение
, другие – так, как стало принято позже в
мифологии Махаяны – Шамбала,
Центр мира
, держава царя жреца Сучандры.
Просвещеннейший из всех живущих, Сучандра понял, что гуру, прибывший к ним,
достоин того, чтобы войти в его страну, туда, где хранятся великие тайны,
полученные людьми от богов…
Многие путешественники в разные времена пытались достичь этого края,
который, как они считали, был раем на Земле. Одни гибли, не выдержав тягот
дороги, другие поворачивали назад, третьи бродили вокруг, в нескольких шагах,
но не могли увидеть того, что было у них перед глазами.
На вопрос, что заставило его пуститься в столь долгое путешествие,
Сам Бхота ответил, что решил собрать книги, посвященные буддизму, выполняя
поручение непальской принцессы Бхрикутти. По пути он пытался проповедовать
новое учение, но был изгнан монахами Бон, которые усматривали в религии Будды
угрозу своему могуществу. Услышав такое признание, правитель Шамбалы разрешил
Сам Бхоте работать в своей библиотеке, расположенной в огромном, размером со
средний город, хранилище.
Работа с богатейшим в мире собранием книг поглотила ученого. Он не
замечал времени, которое, казалось, остановило свой бег… Ведь у него в
распоряжении была только короткая человеческая жизнь, а сделать хотелось
столько!
Днем исполинские залы библиотеки заливали солнечные лучи, проходящие
в широкие окна, и счастливый Сам Бхота, ненадолго отрываясь от занятий,
любовался величественным зрелищем – панорамой столицы будущего. По ночам
хранилище освещалось другим солнцем, рукотворным, секрет которого мудрецы
Шамбалы узнали от Древних – тех, кто еще раньше, до появления человеческой
цивилизации, населял Землю.
Здесь Сам Бхота сформировал свое учение и нашел подтверждение идей о
перевоплощении после смерти, которое содержалось в труде Калачакры, Колеса
Времени. Буддисты верят, что душа человека возрождается, и не только на Земле,
но и в других мирах,
доках
, что на санскрите означает
планета
.
Здесь Сам Бхота впервые составил тибетский алфавит, основанный на
северном наречии чанг коре и санскрите, пришедшем из Восточной Индии, и написал
первую грамматику тибетского языка.
Однажды правитель Сучандра пришел в зал, где работал непальский
ученый. Тот был совершенно погружен в свои труды, и понадобилось некоторое
время, чтобы Сам Бхота вернулся в мир реальный – как никак сам царь стоял перед
ним и наблюдал со спокойной и чуть снисходительной улыбкой.
– Ох, простите недостойного, ваше величество, – наконец спохватился
ученый. – Я был так невежлив!
– Пустяки. Я хотел спросить, довольны ли вы? Есть ли у вас все
необходимое?
– Я… Я…
Сам Бхота не мог в надлежащей мере выразить свое восхищение. Он
испытывал ни с чем не сравнимое счастье – счастье исследователя.
– Я просто поражен, ваше величество. Но скажите, неужели те, о ком
упоминается в ваших книгах – те, кого называют Древними – действительно
существовали?
Правитель задумался.
– Древние погибли много тысячелетий назад. И мы почти ничего не
знаем о Них. Как Они жили? Во что верили, каким богам поклонялись? До нас дошли
только некоторые легенды. Однако Древние сумели передать нам многие секреты,
которыми Они владели. Мы знаем, что Они могли общаться друг с другом на любом
расстоянии, не прибегая к помощи языка. Могли летать по воздуху и даже
достигали звезд (кстати, Они утверждали, что каждая звезда – это целый мир,
гораздо больше и сложнее, чем наш). Могли говорить с богами на равных… Ну, или
почти на равных.
Сучандра помолчал, и его ярко синие глаза будто заволокло дымкой.
– Думаю, это и погубило Древних. Боги не терпят, когда кто то
становится вровень с ними. А Древние… Они передали нам лишь сотую, тысячную
долю того, что знали сами – и, возможно, не открыли нам всех тайн
преднамеренно… Они боялись.
– Боялись? – удивился Сам Бхота. – Вы недоговариваете, ваше
величество. Или боитесь.
Сучандра помолчал.
– Видите ли, наши мудрецы, исследовав Шар, высказали мысль, что это
– не совсем хранилище… Скорее дверь в него. А хранилище расположено где то
очень далеко, среди звезд. Оно не принадлежало Древним, те могли лишь
пользоваться им время от времени, черпать знания… А знание – инструмент
обоюдоострый. В дверь может войти каждый, кто имеет ключ. И этот ключ – не
Добро или Зло, а что то еще, более сложное, подспудное… Какое то невидимое
сияние, испускаемое некоторыми из людей.
– Вы боитесь, что кто нибудь с плохими намерениями, обладающий таким
излучением, может однажды войти в хранилище?
Сам Бхота вдруг увидел, как стар правитель Шамбалы. Кожа его
сохранила гладкую упругость, глаза светились молодостью и душевным здоровьем,
но было еще нечто незаметное, необъяснимое…
Сколько же ему лет? – подумал
Сам Бхота. – Двести? Пятьсот? Или он обречен на вечную жизнь, старение, пытку
безо всякой надежды на избавление?
– Недавно мне было видение, – шепотом проговорил Сучандра. – Другой
Шар, в других руках.
...Закладка в соц.сетях
