Жанр: Научная фантастика
Клятва на мече
...ых детей.)
Аленку пригласили в спортивный лагерь как одну из лучших учениц
школы. Она уже многое умела. Могла несколько часов просидеть неподвижно в самой
неудобной позе, затаив, загнав внутрь себя дыхание. Могла свободно и неслышно
пройти на большой высоте по узкой доске или перебраться по ней, повисая на
руках (такими хитрыми макетами был оборудован зал для занятий). Ее учили метать
ножи, ножницы, вязальные спицы – все то острое, что могло оказаться под рукой.
Учили надежно и незаметно со стороны выводить противника из строя, используя
для этой цели практически любой предмет – от электролампочки до авторучки и
подстаканника.
Однажды она увидела в кино китайского мастера, который виртуозно
обращался с изогнутым мечом. Вооруженные копьями враги, напавшие на деревню,
отлетали от мастера, как горох от стенки, десятками. Дедушка вытворял настоящие
чудеса акробатики, оставаясь невредимым, хотя на него, бедного, нападали со
всех сторон одновременно. (Аленка втайне подозревала, что артист был молодой,
просто его искусственно состарили с помощью грима и седого парика.)
Фильм так потряс ее, что на следующей тренировке она спросила,
почему ее не научат фехтовать на мечах. Тренер со странным именем Владлен лишь
пожал плечами. (На самом деле имя не было странным – это было сокращенное
Владимир Ленин
. Когда то было модным
награждать
детей подобным образом.)
– Думаешь, тебе это когда нибудь пригодится?
– А Юрка Лепестков из нашего класса тоже занимается у шу. Но они там
учатся владеть и мечом, и даже алебардой.
– У них другие цели.
– Какие?
– Восстановление старинных методов ведения боя. Следование
традициям. – Владлен помолчал. – Они своего рода ученые историки. Как твой
отец.
– Значит, польза от этого все таки есть?
– Конечно. Тебе ведь нравится, как поет русский народный хор?
Аленка кивнула. Не так давно они с Артуром ходили на концерт
Вензелей
. Артисты привели ее в восторг.
–
Белая кобра
принадлежит к даосским школам. Даосы считают, что
внешний мир и человек, его "я", составляют единое целое. Мудрец в их понимании
– это человек, который собственного "я" не имеет.
Она удивилась:
– Вы хотите сказать, что мудрец не имеет своего внутреннего мира?
Как же скучно ему должно быть…
– Ты не поняла. Его внутренний мир просто ничем не отделен от
внешнего. Он воспринимает их как нечто единое.
– А мое "я", значит, отделено от внешнего?
– Ну, это уж ты сама должна решить. Раз ты чувствуешь, что между
ними есть грань – ее нужно будет сломать. Но это очень сложно…
– А зачем ее нужно сломать? Какой смысл?
– Ты должна воспринимать окружающий мир целиком, не раскладывая его
по полочкам. Если на тебя нападают – неожиданно, из за угла – у тебя не будет
времени анализировать – только действовать. Действовать правильно, не
анализируя и не думая, прислушиваясь только к самой себе – это и есть
сломать
перегородку
.
Аленка подперла кулачком голову и задумалась.
– Юрка Лепестков говорит, что изучает комплексы с оружием, чтобы
через форму прийти к интуиции. Мы приходим к интуиции через отказ от формы. Где
же разница?
Владлен улыбнулся:
– Нет тут никакой разницы. Цель одна, разные только пути достижения.
Музыка. Ката. Икебана. Чайная церемония – выбирай любой.
– А какой путь у нас?
– Выживание, – ответил Владлен. – Любой ценой, любыми средствами. И
выполнение задачи.
Что это за
задача
, он уточнять не стал. А она не стала спрашивать.
Лето в буйстве зелени наполняло сердце неизъяснимым восторгом – восторгом
свободы. (
Свобода есть осознанная необходимость, поэтому вот вам задание на
лето: отчет об экскурсии в литературный музей
. –
Ну у у!
– недовольный
общеклассный гул.
Никаких ну! В сентябре проверю каждого
.)
Она будет ждать приезда в лагерь Артура. Алена представила себе его
открытую белозубую улыбку на загорелом лице, уверенный взгляд – и
почувствовала, как сердце забилось быстрее. Она украдкой дотронулась до своих
грудей и подумала с огорчением: маловаты еще. Не сформировались. Ну да ничего,
все впереди.
Она вдруг подумала о Марине, и на секунду ей стало грустно. Как было
бы хорошо встретить ее в поезде!
В лагерь?
. –
В лагерь
. –
Вот здорово!
Значит, вместе?
–
Конечно. Я думала, тебя родители не отпустят
. Но Марина
исчезла – сразу, в один миг, необъяснимо.
– Внимание, – провозгласила через динамик дикторша. – Со второго
пути отправляется поезд номер шестьсот двадцать один…
И перрон тут же пришел в движение, будто включили задремавший было
кинопроектор.
– Ну, беги в вагон, – забеспокоилась мама. – Господи, я ничего не
забыла? Сырую воду не пей. Деньги храни в разных местах, чтобы все сразу не
украли. И трать поэкономнее, меньше шляйся по дискотекам…
Аленка молча прошла мимо, к отцу, поднялась на цыпочки и поцеловала
его в щеку.
– Я ведь только на месяц, – тихо сказала она. – Когда едешь в
санаторий?
– Скоро. Через неделю.
– Вот видишь. Домой вернемся вместе.
Она долго махала из окна вагона. До тех пор, пока перрон не скрылся
из виду. Алла Федоровна, ласково взяв мужа под руку, помахала в ответ вышитым
платочком и зло прошипела:
– Трудишься для них, трудишься, ночей не спишь, а благодарности
никакой. Даже не поцеловала на прощание.
Игорь Иванович улыбнулся. Но вслух ничего не сказал, как обычно.
Глава 5
ОБЩИНА
Солнце было маленькое и ослепительное. Оно отражалось в белоснежных
склонах, точно во множестве расставленных повсюду, причудливо искривленных
зеркалах. На острых каменных выступах блестели сосульки, и капли воды,
отрываясь от них, переливаясь всеми цветами радуги, падали вниз и с мелодичным
звоном разбивались на тысячи мельчайших, не различимых глазом брызг.
Противоположные, не освещенные солнцем склоны были темно синие, мрачные, с
резко очерченными пиками, похожими на зубы исполинского дракона, заснувшего
здесь на долгие тысячелетия. Много тысяч лет спит дракон, дыхание его стало
тихим, незаметным, и громадное тело вросло в глыбы голубого льда, наслаждаясь
вечным покоем и тишиной.
Придет время, и дракон проснется. Глубоко вдохнет, и обрушатся горы
вниз, рассыпаясь в прах, точно капли воды, упавшие с сосулек. Вылетит из зева
дракона огонь и расплавит вечные льды и снега, превратит их в многоводные
бушующие реки. Домчатся потоки до стен монастыря Шаругон, что стоит на берегу
реки Чу На Кха с основания времен, поднимут на могучих спинах огромную каменную
ступу, украшенную сверху рогами горного яка, и понесут надо всей Землей…
Эта ступа выкрашена в три ярких цвета – желтый, красный и синий –
что символизирует три сферы Вселенной. Желтый цвет – обитель богов Стан Лха.
Там Мать Земли Кунту Бзанг ткет свое полотно. Выберет белые нитки – и будет
полотно белым, наступит день, осветят лучи солнца холодные скалы. Потом увидит
Мать Земли, что белые нитки иссякли, возьмет черные – и опустится на горы ночь.
Оттуда, из обители богов. Небесный Отец Самантабхара смотрит на людей, и брови
его сурово хмурятся, когда он замечает, что его недостаточно чтут. Там скачет
на могучем коне легендарный король Гесер в окружении своей свиты и пускает вниз
огненные стрелы…
Красный цвет изображает среднюю обитель – Бар Цзанг, где живут
смертные, все, кто имеет душу: люди, звери, деревья, травы и камни. Только
стремительная переменчивая вода не имеет души, потому и не принадлежит средней
обители. Когда то, в незапамятные времена, у Матери Земли был сын Дре Кханг,
который, обуянный гордыней, задумал один править Вселенной. Он дождался, пока
Небесный Отец уснет, и напал на него, надеясь убить. Однако Самантабхару
разбудил священный голубь, севший ему на плечо, и он выхватил свой огненный
меч. Много веков продолжался поединок. Лился с неба огонь, выжигая все живое и
неживое, вспенивались и закипали реки, рушились и обращались в пыль горы…
Наконец Самантабхара выбил оружие из рук сына и уже собрался было заколоть
непутевое чадо, но Кунту Бзанг взмолилась о прощении, упав перед ним на колени.
Тогда могучий Небесный Отец схватил Дре Кханга и бросил вниз, в темную
подземную пещеру, где обитали злые силы. И Мать Земли залилась слезами о своем
сыне предателе, и ее слезы напоили сухие русла рек и морей. И получилась вода.
Давно это было. Разрушится монастырь Шаругон, полетит над Землей
трехцветная ступа и рассыплется в прах. Смешаются воедино три цвета, три
обители, и не станет мира.
Но это будет еще не скоро.
– Далеко еще? – задыхаясь, спросил Пал Сенг, юноша, которого Чонг
спас от бандитов.
– Не очень. Ты устал?
Пал Сенг смущенно улыбнулся и пояснил:
– Я больше ездил на повозке и верхом, чем ходил на собственных
ногах.
Чонг хмыкнул в ответ. Их путь пролегал едва заметной тропкой среди
нагромождения заснеженных валунов, а иногда совсем терялся, и тогда приходилось
полагаться только на свою память и чутье. Рана в плече от разбойничьей стрелы
давала о себе знать, и Чонг время от времени останавливался, закрывал глаза и
сосредоточивался, извлекая боль наружу, сужая ее до размеров булавочной иголки
и удерживая так, чтобы дать телу отдохнуть. Совсем избавиться от боли было
невозможно. Он знал: стоит пойти вперед, и она опять проникнет внутрь, и тогда
нужно будет просто терпеть и шагать. Что ж, видимо, Всемилостивый Будда вновь
посылает ему испытание…
Барс то трусил где то позади, то убегал вперед, но недалеко: охранял
хозяина, надо думать. Пал Сенг шел рядом с Чонгом. Рана на голове быстро
затягивалась – не прошло и нескольких дней, проведенных ими в обители монахов,
поклоняющихся Пяти Сестрам Дакиням.
– Ты что, умеешь врачевать? – спросил Чонг. Парнишка осторожно
потрогал макушку.
– Немного. Знаешь, всякое бывает в дороге: то лошадь укусит, то ногу
поранишь о камень… Да на мне – как на собаке: заживает быстро.
Чонг невольно улыбнулся. Едва ли не самый молодой среди общины, он
почувствовал себя старшим, ответственным за жизнь другого. Будто у него
появился младший братик, любознательный, требующий внимания и заботы. И трудно,
и одновременно радостно и светло, словно сам Будда прикоснулся к твоей груди,
вселяя в душу тепло своего сердца. Пал Сенг был зачарован красотой снежного
королевства. Они забрались так высоко, что облака, редкие в это время, плавали
внизу, у ног, и казались живыми, теплыми и пушистыми. Но это, конечно, был
обман. Здесь не могло быть ничего пушистого и теплого – разве только Спарша… Но
Спарша был теплым и пушистым только для своего хозяина. Даже солнце,
ослепляющее своими лучами, не грело, так как греть было некого. Снежные Гималаи
лежали перед ними во всем своем холодном сказочном великолепии.
– Никогда не видел ничего подобного, – еле проговорил Пал Сенг.
– Но ведь ты много путешествовал.
– Э, – махнул он рукой. – Это совсем другое. Чего я вдоволь
насмотрелся – так это городов, базарных площадей, торговцев, сундуков с
сокровищами… Я путешествовал только с караванами.
– И тебе не приходилось видеть горы?
– Почему? – смутился он. – Приходилось, конечно. Только снизу, из
долины, или с перевалов. А тебе хотелось бы побывать в других странах? В тех,
например, что лежат далеко на западе?
Чонг пожал плечами.
– Я служитель Будды, – туманно сказал он.
Вскоре дорога пошла вниз. Пал Сенг, уже начавший выдыхаться от
лазанья по кручам и от разреженности воздуха, немного повеселел. До долины было
еще далеко, но путники туда и не собирались. Их путь лежал к берегам великого
озера Тенгри, где располагалась монашеская община. К этой общине принадлежал
Чонг.
На горы спускались сумерки. Солнце склонялось все дальше к западу,
увеличиваясь в размерах и из раскаленно белого превращаясь в желтое, затем
оранжевое… А когда небо над вершинами вспыхнуло, орошая снежные шапки
бледно розовым пламенем, перед путниками наконец раскинулась гладь озера
Тенгри, одного из трех великих озер, напоенных в стародавние времена чистейшей
слезой Матери Земли.
– Замерз? – спросил Чонг.
– Н ничег го, – заикаясь, ответил Пал Сенг.
Однако зубы его выбивали барабанную дробь. Меховая накидка с широким
поясом потерялась, когда на караван сошла лавина, но солнце и быстрая ходьба
согревали и без того. Теперь же парнишка отчаянно мерз в тонком дорожном платье
и с завистью глядел на Чонга, которому холод, казалось, был нипочем. Тот
отдыхал, растянувшись на плоском камне, сбросив с плеч котомку и задумчиво
глядя в предзакатное небо. Пал Сенг посмотрел на его почерневшие на горном
солнце руки, обвитые жгутами крепких мышц, и уважительно сказал:
– Ты сильный.
– Ты тоже не из слабых.
– Ну, – смутился Пал Сенг, – я еле успевал за тобой всю дорогу.
– Но ведь успевал же. Я выглядел, пожалуй, гораздо хуже, когда
Учитель впервые взял меня с собой в горы.
– А кто твой учитель?
– Его зовут гуру Таши Галла. Он настоятель храма, что на том берегу.
Скажи, а у тебя есть родители?
Пал Сенг вдруг замолчал, глядя куда то вдаль, мимо собеседника.
– Я уже стал их забывать, – тихо признался он. – Помню только отца.
Он был похож на тебя: такой же большой и сильный.
Он доверчиво посмотрел в глаза Чонгу. Тот покраснел и буркнул:
– Скажешь тоже!
– Правда. Он никому не давал меня в обиду.
– Где же он сейчас?
– Умер. И мать, и сестренка – все умерли в тот год, когда случилась
большая засуха. А я, оставшись один, стал наниматься в торговые караваны.
Длинная узкая лодка с загнутым носом скользила в прозрачной воде.
Впереди сидел Пал Сенг, опасливо поглядывая на громадного барса, лежащего у его
ног. Впрочем, зверь не проявлял никаких признаков беспокойства. Он дремал
точь в точь как большая собака, положив голову на передние лапы. Чонг с широким
веслом устроился на корме. Он не вынимал весло из воды, а поворачивал его
влево вправо плавными сильными движениями, и лодка шла вперед, разрезая ровной
линией прозрачную гладь озера.
– Ленивый ты стал, Спарша, – проговорил он. – Ленивый и толстый.
Скоро ты так разжиреешь, что сможешь охотиться только на лягушек в низинных
болотах. Мог бы пробежаться по берегу, так нет же, полез в лодку, а она и без
того тяжелая.
Спарша фыркнул в усы, совсем по человечьи, и прикрыл мудрые желтые
глаза. Говори, мол, говори. Я то знаю, ты меня все равно любишь.
Вскоре лодка ткнулась носом в ровную каменную площадку посреди
небольшого грота. На зеленоватых стенах колыхались водяные блики, и тяжелые
капли срывались с уступов вниз. А по берегу уже неслось протяжное
бом м м
.
Колокол храма созывал на вечернюю молитву.
Пал Сенга приняли радушно. Жизнь в горной общине была суровой, как и
всё вокруг. Камни, снег, кое где трава да чахлые деревца, прилепившиеся в
расщелинах, куда разбойник ветер когда то занес их семена. Здесь не могло
найтись места вражде – иначе не выжить и не сохранить храм, обиталище духа
Майтрейи. И монахи были под стать природе – сильные, спокойные, немногословные,
с бритыми головами и кожей, продубленной горным солнцем и постоянными ветрами.
Жизнь их проходила в заботах о храме, служении Будде, изучении тайн медицины и
искусства боя Тхайя,
Облачной ладони
, пришедшего из Индии около двух веков
назад. Собственно, эти науки и не разделялись, они всегда составляли одно
целое: не бывает мастера врачевания и магии, не способного защитить себя в бою,
как не может воин называть себя воином, если он не умеет лечить болезни и
заживлять раны.
– У нас редко бывают миряне, – сказал Таши Галла, с улыбкой глядя на
Пал Сенга. – Здесь нет тех удобств, к которым они привыкли. Ты не будешь
жалеть, что остался?
– Что вы, дедушка, – простодушно отозвался тот. Монахи, те, кто
помоложе, при таком обращении к настоятелю еле сдержали смех.
– Ты будешь жить с Чонгом. Для вас найдется свободная келья.
– А Джелгун? – осторожно спросил Чонг, не веря в удачу.
– Джелгун живет теперь один в вашей старой келье.
У Чонга отлегло от сердца. Настал конец его мучениям. Конец тем
временам, когда он со страхом подходил к своей келье: что то еще учинит злой
сосед?
Переселиться он решил не откладывая. На небе одна за другой уже
зажигались звезды, воздух был прозрачен и холоден, будто вода в горном ручье. В
келье горел масляный светильник. Джелгун успел обустроиться, свалив нехитрые
пожитки соседа кучкой в дальний угол. Чонг вошел, молча поклонился Джелгуну –
тот даже не повернул головы, только процедил сквозь зубы:
– А, это ты… Что за щенка ты приволок с собой? Вы теперь вроде
будете вместе жить?
Чонг, не отвечая, складывал пожитки в котомку. Только с некоторым,
сожалением подумал, что чему то очень важному Джелгун так и не научился. Тот
упорно совершенствовал свое боевое мастерство, корпел над Канджуром, буквально
из кожи лез, чтобы заслужить одобрение настоятеля и стать кхувараки – старшим
учеником… Но до истинного адепта Будды ему было ох как далеко.
А ты сам? – возразил себе Чонг. Ты всегда поступал так, как учит
Будда Амида? А те животные, которых ты убивал, чтобы прокормить раненого Спаршу
– а ведь ты убивал, ты не мог не убивать, потому что барса на одном молоке и
растительной пище не поднимешь… Ты отнимал одну жизнь, чтобы поддержать другую
– и даже не особенно мучился от этого, ибо тебе было не до размышлений…
Сборы продолжались недолго. Котомка была маленькая, вещей немного:
свитки со священными текстами, сотканное из лоскутов одеяло, теплая накидка,
несколько сухих лепешек, два кувшинчика: побольше – для воды, поменьше – для
масла, и глиняная миска…
Сильная рука с крепкими пальцами вдруг впилась Чонгу в плечо и
развернула кругом.
– Ты, невежда, – рявкнул Джелгун. – Отвечай, когда с тобой говорят!
– Уррр…
Джелгун раскрыл рот и отпрянул к стене. Откуда то сбоку, из тьмы, на
него смотрели светящиеся глаза. Барс оскалился, продемонстрировав желтоватые
клыки, и коротко рыкнул в усы.
– Пойдем, Спарша, – сказал Чонг.
Барс хлопнул себя по боку длинным хвостом, вразвалочку подошел к
замершему на месте Джелгуну и обнюхал его, будто запоминая. Тот стоял ни жив ни
мертв, руки по швам, со странной, будто приклеенной к лицу улыбкой. Не найдя
ничего притягательного, Спарша развернулся и потрусил рядом с Чонгом. При этом
он забавно заносил задние лапы немного в сторону, что усиливало его сходство с
большой тяжелой собакой.
Медленно медленно, будто пробуждаясь от дурного сна, дождавшись,
пока они отойдут на безопасное расстояние, Джелгун поднял руку и отер с лица
холодный пот.
– Демон, – проговорил он. – Конечно, демон. Продал душу черным
силам, и они взамен подарили тебе власть над хищным зверем.
Чонг резко развернулся, словно его ударили в спину, и сказал:
– Когда этот барс был совсем маленьким, его придавило камнем. Мы с
Учителем спасли его, и с тех пор Спарша стал моим другом. Может быть, ты теперь
скажешь, что Учитель – тоже демон? Он тоже продал душу?
И ушел, не дожидаясь, когда Джелгун найдет достойный ответ.
Он проснулся среди ночи, будто его что то толкнуло. Ему приснился
странный сон. Он, незримый, шел по улице большого города, удивительного,
непонятного и пугающего. Ему уже приходилось бывать здесь – не наяву, это он
знал точно, а когда? Может быть, он вспоминал одно из своих предыдущих
воплощений? Учитель говорил, что человеку обычно не дано помнить прошлые жизни.
Каждое воплощение – это пустота, ничто, которое нужно заполнить делами и
опытом, и от того, каким будет этот опыт, зависит, кем ты возродишься в
дальнейшем, какая из трех обителей примет тебя, как пустой сосуд, куда можно
налить любую воду: живую так живую, мертвую так мертвую.
Но для некоторых людей, а их очень очень мало, Будда делает
исключение, на некоторое время будто возвращая их в предыдущие реальности, и
тогда они видят своими глазами то, что уже успели забыть… Зачем? Этого никому
знать не дано. Над этим размышляют лишь древние ламы, медитирующие среди
высокогорья Гималаев, на заснеженных кручах.
Там был вечер. Вдоль шумной дороги, словно облитой непонятным
затвердевшим веществом, горели факелы, но свет от них было ровный, не чадящий,
а по дороге двигались большие блестящие звери.
Впереди Чонга шел человек. Вид у него был задумчивый и какой то
потерянный. Он не замечал никого вокруг, но Чонг вдруг ясно ощутил
надвигавшуюся опасность.
Он ускорил шаг. Остальные прохожие его не волновали, он словно
проходил сквозь них, никем не замеченный и не осязаемый. Только один человек
приковывал его внимание: тот, впереди… Вот он оглянулся и, кажется, что то
заметил. Секундное удивление промелькнуло на круглом добром лице и исчезло. Он
увидел Чонга, все таки почувствовал его присутствие, но размышлять об этом было
некогда. Он уже ступил на мостовую.
И тут из за поворота, из тьмы, вылетел громадный черный зверь.
Хищник. Чонг уже видел однажды подобных зверей – когда впервые очутился в
большом незнакомом городе, посреди иного мира… Однако те звери, хоть и
выглядели страшновато, не несли в себе опасности. Их можно было приручить –
местные жители, похоже, достигли на этом поприще больших успехов. По крайней
мере, те животные не нападали.
Но этот зверь был другой породы. Он даже не был голоден – почему то
Чонг ясно почувствовал это. Черный зверь не охотился – он просто убивал.
Убивал, потому что был предназначен нести смерть.
Он летел вперед плавно и почти бесшумно, лишь тихий шелест выдавал
его, и расстояние между ним и человеком на дороге стремительно сокращалось. Тот
еще успел оглянуться (лицо в лицо своей смерти), а вот удивиться времени уже не
осталось. И у Чонга тоже не оставалось ни мгновения, вот сейчас – ослепительный
свет, будто сразу два ярких солнца в глаза, и удар, и рвущаяся нить меж двух
миров…
– Спарша! – в отчаянии закричал он. – Спа а ар ша а!!!
– Уррр…
Длинное серебристое тело мелькнуло в воздухе прямо перед носом
черного зверя. Дикий, нечеловеческий визг резанул уши, зверя развернуло боком,
подбросило в воздух, а в следующий миг он уже кувыркался в грохоте и огненном
смерче. Он открыл глаза. Была ночь, Пал Сенг сидел возле входа в келью и
смотрел на горы. Над самой высокой вершиной – священной горой Кайлас – светила
одинокая яркая звездочка. Матерь Мира. Покровительница тех, кто в пути.
– Я тебя разбудил? – виновато спросил Чонг. Пал Сенг отрицательно
покачал головой:
– Я давно не сплю. Не могу заснуть. Чуть прикрою глаза – и снова
лавина. Целая гора снега. И люди. Неподвижные, будто куклы… Мертвые… – Он
поежился.
– Все уже позади, – успокаивающе проговорил Чонг.
– Да. Знаешь, по дороге сюда я совсем об этом не думал. А сейчас
будто навалилось. Скажи, господин Шаньяз погиб?
Чонг помедлил.
– Он был дорог тебе?
– Не знаю… – Пал Сенг поплотнее запахнул накидку. – Мне просто его
жаль.
– Я помолился за его душу, там, на перевале. Надеюсь, Будда услышал
меня.
– Если бы он внял твоим словам, – вздохнул Пал Сенг. – Ведь ты
предупреждал!
– Я виноват, – резко сказал Чонг.
– В чем?
– В гордыне. Кахбун обидел меня, и я ушел, не стал настаивать.
– Прекрати!
– Нет. Я мог догнать его, уговорить не ходить через перевал,
подождать сутки или двое. Откуда он знал, что у перевала дурной нрав?
И Чонг вдруг понял, что до конца дней вместе с ним, бок о бок, будет
неотступно следовать ощущение вины перед теми людьми. Вины, которой вроде бы и
не могло быть: он и так сделал все, что было в его силах. Эти люди не вняли его
предостережениям и пошли навстречу собственной гибели. Все живое с первого мига
своего существования движется навстречу гибели – обычно эта простая мысль
успокаивала Чонга, но не теперь. Чувство вины продолжало грызть изнутри – будто
он пренебрег чем то очень важным. Вспомнилось женское лицо за занавеской в
паланкине, блестящие черные глаза и изогнутые в улыбке яркие губы.
Привет
тебе, монах. Мы идем через перевал в Лхассу, ко дворцу короля. А ты?
–
Я
направляюсь к молельне Ликир
. –
Тогда нам по пути!
Я даже не попытался узнать, что стало с той женщиной. Погибла ли
она под лавиной или спаслась каким то чудом… По крайней мере, я не нашел ее
среди мертвых…
С начала осени Спарша принялся уходить куда то – иногда на день два,
иногда на целую неделю. Чонг, заметив это, удивился, но не встревожился. Однако
когда вода в озере Тенгри потемнела и покрылась по берегам ледяной коркой,
Спарша пропал совсем. Чонг облазал все отроги в окрестностях монастыря,
обследовал все склоны близлежащих перевалов и наконец обнаружил следы. Точнее,
две следовые дорожки, одна подле другой. Великий Будда, неужели здесь поселился
еще один барс?
Чонг пошел вдоль следов и вскоре нашел место, где дорожки
пересекались. Снег там был взрыхлен и утоптан, будто два зверя подрались,
чего то не поделив. Обеспокоенный Чонг показал следы Учителю.
Тот посмотрел мельком и улыбнулся
...Закладка в соц.сетях
