Жанр: Научная фантастика
Тропа 3. Бастионы дита
...жа, яркие губы, диковинный разрез глаз, необыкновенная стать.
Девушка засмеялась, глядя на нас, а мужчина что-то спросил голосом, достойным
античного ритора. Хавр коротко ответил, а когда мужчина благосклонно кивнул, разразился
долгой и витиеватой речью. Наконец закончил, и златобронник перерезал путы, стягивающие
Блюстителя Заоколья, даже одарил его кинжалом, затейливое лезвие которого было
инкрустировано россыпью мелких самоцветов.
Златобронники обменялись несколькими веселыми фразами, а девушка, низко
наклонившись, страстно поцеловала мужчину в губы, и они двинулись к озеру, где собрались
уже почти все их соплеменники.
- О чем вы так мило беседовали? - спросил я после того, как Хавр освободил Ирлеф и
они вдвоем принялись выпутывать меня из рыболовных сетей.
- Я сказал им, что ты могучий перевертень, явившийся в этот мир для того, чтобы
погубить Дит. А мы твои приверженцы и подручные.
- Все здесь соответствует истине, кроме одного, - с горечью сказала Ирлеф. - Я вам в
этом деле не помощница.
- Хорошо, пойди и скажи им, что ты лазутчица Дита да вдобавок еще и Блюститель
Заветов. Только сначала пригляди там себе местечко получше. - Он кивнул на обширное
кровавое месиво, над которым уже кружились тучи мух.
- Значит, мы свободны? - спросил я.
- Я бы так не сказал. - Хавр потянулся, разминая затекшие мышцы. - Пока велено
оставаться на месте. Но, если нас сразу не изрубили на куски, это уже внушает надежду.
- Что это они там делают? - растерянно спросила вдруг Ирлеф. глядя в сторону озера.
Отпущенные на свободу лошади мирно паслись, а их хозяева, побросав в кучи одежду и
оружие, рьяно занимались чем-то, к воинским упражнениям никакого отношения не имеющим.
Это были не простодушные и невинные игры Эроса и даже не замешанные на вине и крови
вакханалии, а некое экстатическое торжество не связанной никакими условностями плоти,
когда в конвульсиях страсти сливаются не только отдельные пары, а целые человеческие стаи,
когда все любят всех без разбора, а похоть приобретает свой первоначальный, звериный, не
подавленный разумом облик.
- Лучше не смотри туда, - сказал я Ирлеф. - Боюсь, для тебя это будет чересчур
непривычно.
Но она, словно оцепенев, не могла оторвать взгляда от зрелища, для нее не менее
впечатляющего, чем недавно разыгравшееся здесь кровавое побоище. И действительно, даже
искушенному человеку тут было на что посмотреть - все формы однополого, двуполого и
массового соития, все мыслимые и немыслимые позы, все, что хитроумное и любознательное
человечество придумало в облает и чувственной любви. Даже сюда доносились сладострастные
стоны и томные вздохи.
Обе стороны демонстрировали завидную энергию и выносливость, но вскоре мужчины
стали понемногу выдыхаться. Их неукротимые подруги продолжали некоторое время носиться
по берегу в поисках еще годных на что-то партнеров или предавались взаимным ласкам, но в
конце концов успокоились. Из переметных сумок были извлечены напитки и яства, после чего
нагое воинство приступило к пиршеству, лишь изредка прерываемому любовными утехами.
- Веселый народ. - Хавр сплюнул, скорее от зависти, чем от отвращения. - Ни до
Заветов им дела нет, ни до зелейника.
- Вот истинные исчадия Изнанки, хоть и обитают здесь не одно поколение. - Ирлеф не
говорила, а вещала. - Рано или поздно нам придется столкнуться с ними. На одной земле мы
не уживемся.
- Почему же? - усмехнулся Хавр. - От Переправы они не уйдут. Без Переправы им не
прокормиться. Пока мы им поперек горла не встали, они нас не тронут. Да и зачем им Дит?
Любить мы не научены, внешностью убоги, в лошадях ничего не понимаем, вино готовить и
пить не умеем. Даже мечи наши им не по руке.
- Тем не менее к врагам Дита, за которых ты нас выдаешь, они отнеслись со
снисхождением. Это о многом говорит.
- Просто дитсы им отвратительны. Они считают нас лицемерами, скрягами, трусами и
кастратами.
- А нам отвратительны эти похотливые кровопийцы!
- И все же какое-то время придется терпеть их общество. Постарайся пореже открывать
при них рот. - Хавр подобрал свой пустой мешок, заглянул в него и снова бросил на землю.
Златобронники, одевшись и разобрав оружие, уже садились на коней. Несколько
всадников трусцой направились к нам. Их мечи покоились в ножнах, а дротики - в колчанах.
Женщина, ехавшая впереди, была легко ранена - сквозь бинты, элегантным тюрбаном
покрывавшие ее голову, проступила кровь. Поочередно оглядев всех нас, она спросила что-то,
обращаясь ко мне.
- Прости, любезная, но я не понимаю вашу речь, - смиренно опустив глаза, ответил я.
- Значит ли это, что единственная понятная тебе речь - речь горожан? - холодно
осведомилась она, легко перейдя на язык дитсов.
- Нет. Мне понятна речь очень многих народов.
- Тогда ответь, кто ты такой и куда держишь путь?
- В этот мир я низвергнут помимо своей воли бедствием, которое одни здесь называют
Сокрушением, а другие Перемежевкой. Единственное, к чему я стремлюсь сейчас, это
вырваться отсюда на волю, дабы продолжить свой путь, цель которого известна лишь
покровительствующим мне высшим силам.
- Твои спутники родом из Дита? - Лицо женщины-воина было холодно и высокомерно,
не верилось, что совсем недавно она с безоглядной страстью предавалась свальному греху.
- Да, любезная. - Я чувствовал, что врать ей нельзя. - Но они не враги вам. Мы
пройдем Переправу, и вы никогда больше не услышите о нас. Прошу тебя, не препятствуй нам.
- Человек, стоящий справа от тебя, женщина?
- Это моя жена.
- Почему она смотрит на меня с ненавистью?... Пусть говорит сама.
- Что я должна сказать? - тихо вымолвила Ирлеф. - Что именно тебе хотелось бы
услышать? Слова благодарности за спасение? Изволь. Может, ты ждешь, что я стану
восхищаться вашими ратными подвигами? Отнюдь. Среди них, - она указала на груду
растоптанных трупов, - было немало случайного люда, вовсе не желавшего вам зла. Так, как
вы, поступают только не ведающие законов дикари... Что еще я должна? Выразить восторг по
поводу творимого вами разврата? Не могу. От этого зрелища меня тошнит.
- Тогда съешь что-нибудь кислое. - Прекрасная воительница едва заметно
улыбнулась. - Неужели ты считаешь, что только дитсам открыта безусловная истина?
Неужели та жизнь, которую вы влачите, и есть единственно правильный путь человека? Тебя
тошнит от нас, а вы нас смешите. Отдав себя во власть евнухов, вы сами стали похожи на них.
Жалкие пленники собственных страхов! Вам неизвестна любовь, а верность своему народу вы
храните лишь под угрозой смерти. Почему вы ненавидите нас, вольных людей, весь смысл
жизни которых в наслаждении - наслаждении тонким вином, изысканной пищей,вражьей
кровью, быстрой скачкой, прекрасными телами наших сестер и братьев? Разве мы чем-нибудь
досадили вам? Живите за вашими стенами как хотите, только не касайтесь нас. Мы свободный
народ, а главное отличие свободы от несвободы - полное презрение к чужим законам, чужим
обычаям и чужим суждениям.
- Тогда павшие от ваших мечей бродяги были еще более свободны. Они презирали не
только чужие законы, но и чужую жизнь, - возразила Ирлеф. - Но на каждом шагу их
свобода обращалась горем для других.
- Презирая кого-либо, мы никогда не навязываем ему своих нравов, а тем более не
поднимаем первыми оружия. Ни один из моих соплеменников без причины не задел дитса.
- Вы задеваете нас уже тем, что лучше нас едите, пьете и одеваетесь. Тем, что умеете и
любите наслаждаться. Тем, что для вас доступно все запретное для нас. Порождая зависть, вы
множите человеческие грехи, а значит - творите грех сами.
- Разве свою еду и питье мы отнимаем у кого-нибудь? Мы берем плату за Переправу, но
только с тех, кто может заплатить. Мы честно зарабатываем свой хлеб. Если бы ты только
знала, сколько тварей с той стороны хочет прорваться сюда... Впрочем, наша перепалка может
продолжаться без конца. Женщины всегда женщины, вне зависимости от того, родились ли они
дитсами или златобронниками. Пусть нас рассудит твой муж, человек, видевший другие миры и
живший среди других народов. Слух о его силе и мудрости уже дошел до наших владений.
- Боюсь, эти слухи сильно преувеличены, - осторожно начал я. - Долгие скитания, как
и долгая жизнь, не добавляют ума. Кто-то ничего не поймет, обойдя небеса и преисподнюю, а
кто-то другой, созерцая пламя костра, способен разгадать тайны мироздания. Что я могу сказать
по поводу вашего спора... В разных формах он ведется, наверное, еще с тех пор, как люди
обрели способность мыслить. Это извечный спор о смысле человеческой жизни, если, конечно,
смысл этот вообще существует.
- Так все же существует или нет? - перебила меня всадница.
- Большинство великих умов сходится на том, что смысл жизни существует и является
не чем иным, как стремлением к собственному благу. Вот только это благо разные люди
понимают по-разному. Для одних оно - смирение, покорность, подавление страстей. Для
других - ничем не ограниченная воля, себялюбие, свобода желаний. Кто прав, решать не мне.
Каждый, пусть и не всегда, находит в жизни то, что ищет. Это естественное стремление
человека. И оно не является злом, пока тот самый человек не задевает неотъемлемые права
других людей.
- Ты говоришь запутанно и пространно. А я всего лишь попросила тебя быть судьей в
нашем споре. - В словах всадницы уже сквозило нетерпение.
- Мне кажется, в этом споре не правы обе стороны. Нельзя презирать людей за то, что
они иные, как это делаешь ты. Гордыня - величайший из грехов. Но и подгонять под свои
мерки чужую жизнь, как это хотела бы сделать она, тоже нельзя. Насилие - не меньший грех,
в том числе и насилие над духом.
- Все сказанное тобой лишь холодные умозаключения. Игра слов, и не более. Уловка, с
помощью которой ты хочешь уйти от прямого ответа. Я не буду настаивать... Мы привыкли
доверять своим чувствам, и сейчас эти чувства подсказывают мне, что ты действительно не враг
моему народу. Ради тебя можно пощадить и твоих спутников. Но ты должен ответить еще на
один вопрос.
- С удовольствием, любезная.
- Когда ты в последний раз обнимал свою жену?
- Я никогда не обнимал ее.
- Нетрудно догадаться. Близкие люди не так смотрят друг на друга.
- Откуда ты можешь знать это, развратница! - Ирлеф гордо вскинула голову, ожидая,
очевидно, удара мечом.
- Я люблю всех своих братьев и сестер, но кого-то могу полюбить сильнее других и даже
назвать своим мужем. Мы тешим плоть, но не забываем и о душе, - совершенно спокойно
ответила всадница. - Дай тебе судьба хотя бы сотую часть той любви, которую довелось
испытать мне. Тут нам как раз и не о чем говорить. Это то же самое, что обсуждать со слепцом
красоту едва распустившегося цветка. Поэтому помолчи. Я беседую только с твоим мужем. -
Она вновь перевела на меня взгляд своих необычайно живых глаз, в любой момент способных
зажечься и неукротимой яростью, и столь же неукротимой страстью. - Тебе не повезло со
спутниками. Чувства дитсов давно увяли. Камни города леденят их души. Они не способны ни
любить, ни возбуждать любовь. Эта женщина может быть женой только для человека со столь
же холодной кровью, как и у нее самой. Но ведь ты совсем другой. На твоем лице я читаю
следы скорби и радости. Ты испил и мед, и горечь жизни и не разучился любить. Но в
отношениях между мужчинами и женщинами есть немало такого, чего ты еще не знаешь. Эти
знания не повредят тебе точно так же, как моему народу не повредит свежая кровь. У нас не
принято общаться с чужаками, но и запретить мне любить тебя никто не посмеет. Можешь
остаться среди нас.
Ее взгляд сжигал, но мне случалось глядеть в глаза не менее прекрасные и пронзительные.
- Спасибо за доброе слово, любезная, - ответил я. - Ты могла бы стать достойной
подругой для величайшего из властелинов мира. Но для меня это слишком дорогой подарок.
Обреченный на вечные скитания чужак не достоин твоей любви. Моя душа выгорела, как
сердцевина пораженного молнией дерева. На бесконечных дорогах я растерял самого себя. Я
давно устал любить и ненавидеть.
Всадница молчала, продолжая пристально смотреть на меня, а потом сказала:
- Можете идти. Путь к Переправе залит кровью, и вы легко найдете его. На ту сторону
вас пропустят беспрепятственно. И запомни, скиталец, твоя душа не умерла. Она больна, а
единственным лекарством для нее может стать твоя собственная любовь. Ты сам должен найти
себе достойного врачевателя.
- Если такое вдруг случится, я обязательно вернусь, чтобы поблагодарить тебя за совет.
Скажи, любезная, свое имя и где тебя можно отыскать?
- О, сделать это будет очень трудно. - Она вдруг беззаботно рассмеялась. - Вряд ли
мы еще когда-нибудь встретимся. Я не собираюсь жить долго. Нет ничего более ужасного, чем
наблюдать, как дряхлеет твое тело, и чувствовать, как угасает рассудок. Почти никто из нас не
доживает даже до зрелости. Если мне не придется пасть в бою, я найду способ достойно и
красиво уйти из жизни. Но, если ты снова окажешься в наших краях и будешь нуждаться в
помощи, спроси Асмелу. Асмелу, Держащую Знамя Змеи. А теперь - прощай!
Она вскинула коня на дыбы и карьером помчалась прочь - вслед за соплеменниками,
кавалькадой уходившими в наплывавший со стороны Переправы бирюзовый туман.
- Странные люди, - сказал Хавр. - Никогда не мог понять их. Охраняя Переправу, они
больше теряют, чем приобретают. Уж лучше бы соседей грабили. Умирают они за
пиршественными столами в объятиях друзей и подруг, для чего поят больных и раненых
снадобьями, на краткое время возвращающими им прежнюю силу и страсть. Старость в их
глазах такой же порок, как глупость или трусость. Величайшая мечта златобронников -
обрести вечную молодость. Наверное, поэтому они и не покидают здешние места. Там, - он
махнул рукой в сторону жутковато-прекрасной призрачной стены, - пролегает бездонная
трещина, разрывающая нашу страну от Окоема до Окоема. Златобронники считают ее
огромной незаживающей раной, оставленной на теле этого мира его создателями. Время и
пространство в ее недрах претерпели какие-то странные изменения и ведут себя не как обычно.
Тот, кто сумеет благополучно туда спуститься, якобы обретет бессмертие и вечное счастье. Но,
по-моему, кроме вечного покоя, в этой бездне ничего нельзя обрести...
Приумолкшие и подавленные, мы следовали путем, действительно лучше всяких
указателей отмеченным кровью и трупами изрубленных бродяг. То, что вначале показалось мне
далекими горами, а потом - опустившимися на землю облаками, но на самом деле не было ни
тем, ни другим, медленно вставало перед нами, уходя своими сложными, величественными,
многоцветными структурами в зенит и за оба края горизонта. Сквозь нагромождения розовых
скал я различал другие скалы - синие, через которые просвечивало нечто еще. Такое чудо не
могло быть чем-то осязаемым, но и к миражам, рожденным прихотливой игрой света, потоками
горячего воздуха или электромагнитными полями, отношения оно не имело. Так мог выглядеть
запечатленный между землей и небом знак неведомой, всесильной Истины, напоминающей
людям о тщете и бренности их существования.
- Который раз вижу это, и всегда как-то не по себе становится, - пробормотал Хавр.
Сделав еще несколько шагов, наша троица приблизилась к призрачной стене вплотную (я
даже инстинктивно вытянул вперед руки), и окружающий мир на несколько секунд притух,
словно занавешенный от нас струями водопада. Померкла и вся эта грандиозная декорация, но
уже через пару шагов мы невольно ахнули, оказавшись внутри ее. Широченный уступчатый
провал, теперь уже реально зримый, с расцвеченными самой невероятной мозаикой
разнообразнейших минералов стенами уходил влево и вправо; в глубине его таился мрак
преисподней, а над нашими головами гигантским шатром вставало точное отражение разлома
- слегка мерцающее, колеблющееся, но от этого не утратившее ни жуткой правдоподобности,
ни подавляющего величия.
Прямо над собой мы, как мухи, оказавшиеся меж двух кривых зеркал, видели свои
собственные перевернутые изображения: растянутые, репообразные головы, огромные уши,
коротенькие ножки, крохотные косолапые ступни. Бездна была под нами и над нами, и,
казалось, не существовало такой силы, которая заставила бы нас сделать хотя бы еще один шаг
вперед.
- Смелее, - подбодрил Хавр. - Здесь все иллюзорно, но Переправа способна
выдержать целое войско. Только нельзя останавливаться. Я проходил здесь в обе стороны
десятки раз.
Схватив меня за руку, он двинулся в пустоту, а я успел потянуть за собой Ирлеф. Мы не
провалились в бездну, как это можно было ожидать, и не вознеслись в поднебесье, что также не
удивило бы меня в этом немыслимом мире, но продвижение наше вперед нельзя было назвать и
скольжением по стеклу. Пустота затягивала, как зыбучий песок. Стоило остановиться хотя бы
на секунду, и ты начинал проваливаться в нечто упругоподатливое, как густой кисель.
Отражения уже отделились от нас и, как сорвавшиеся с привязи воздушные шарики, плыли
кверху ногами где-то в вышине - еще более искаженные и растянутые в длину, чем прежде.
Мучительное ковыляние через невидимую топь, выдирать ноги из которой становилось
все тяжелее, внушало инстинктивный страх. Сейчас мы находились намного ниже обоих краев
пропасти и продолжали спускаться.
Возможно, подумал почему-то я, древний араб, первым описавший мост, перекинутый над
его мусульманским адом - узкий, как лезвие сабли, и шаткий, как былинка на ветру, - уже
прошел однажды этим путем.
- Широка ли Переправа? - спросил я у Хавра, лишь бы только нарушить звуком своего
голоса гнетущую замогильную тишину, царившую хоть и в огромном, но замкнутом
пространстве.
- Кто его знает. Как измерить то, что не имеет размера? Идти можно и там, - он махнул
рукой куда-то в сторону, - но тогда опустишься так глубоко, что обратно уже не выберешься.
Это как по-разному натянутое полотно: где-то туго, где-то слабо. Здесь единственное место, где
можно чувствовать себя более или менее уверенно.
Ощущение спуска по длинному пологому склону уже исчезло и скоро сменилось своей
противоположностью - мы начали восхождение к другому краю пропасти, сверкающему
впереди изломами черного гранита. Далеко внизу - словно рыбки в глубине водного потока -
парили вперемешку человеческие тела и сорвавшиеся со склонов каменные глыбы. Возможно,
эти люди были живы (ведь с пространством и временем здесь действительно творилось что-то
неладное) и пребывали в том самом состоянии вечного счастья, к которому так стремились
златобронники.
Скоро противоположная стена провала приблизилась настолько, что я мог различить на
ней все изгибы каменных жил, все узоры слюды и вкрапления кварца. Эти сокровища
Плутонова царства обнажились, казалось, только вчера - ни одна травинка, ни один клочок
мха не посмели сюда вторгнуться.
- Здесь хоть что-то когда-нибудь меняется? -.спросил я.
- Насколько я могу судить - нет, - ответил Хавр. - У этой пропасти есть еще одно
название - Гробница Вечности.
Наши отражения постепенно опускались, пока не соединились с нами макушками. Это,
должно быть, означало, что достигнута ось симметрии, проходящая точно между кромками
обоих обрывов. Прежде чем ступить на незыблемую твердь, я постарался получше запомнить
ориентиры на том и этом берегу - а вдруг назад придется идти без проводника. Дальше мы
ощутили все то же самое, что предваряло вступление на невидимый мост, только в обратном
порядке - сначала глаза застлала мутная пелена, погасившая все образы и краски, а затем ее
сменил живой свет вольного простора, обрезанного позади нас сияющей голубовато-розовой
невесомой громадой. После Переправы я ощущал себя так, словно меня сначала захоронили
живьем в древнем, окутанном страшными тайнами склепе, а уж потом по чистой случайности
извлекли на поверхность.
- Вот отсюда и начинаются мои родные места, - сказал Хавр. - Живется здесь даже
похуже, чем в Окаянном Краю. Бездна, которую мы преодолели, притягивает к себе
Сокрушения, но всегда остается недоступной их воздействию. Поэтому все они, точно дождь с
покатой крыши, соскальзывают сюда. На десятки тысяч шагов вокруг не осталось, наверное, ни
единого места, принадлежащего этому миру прежде.
Здесь не было ничего, что могло бы порадовать взор - глинистая, слегка всхолмленная
равнина почти без признаков растительности, несколько пересекающихся тропок - не то
звериных, не то человечьих, - на одной из которых мы сейчас как раз и стояли, тусклое небо
цвета застиранной простыни. Свист ветра. Запах пыли. Тоска.
- Пришли, - сказала Ирлеф. - Тут тебе и урожай на полях, и золото в ручьях, и целые
толпы наших сторонников.
- Помолчи! - Хавр вдруг насторожился, даже в лице переменился. - Сейчас грохнет!
Держитесь! Слишком близко... И слишком поздно...
Но я уже и сам ощутил, что ткань мироздания треснула и расползается по швам. Сквозь
прорехи пространства, словно вода сквозь прохудившуюся запруду, хлынули порожденные
другими временами фантомы. Передо мной за краткий миг, а может статься и за целую
вечность, промелькнули моря и скалы, леса и пустыни, айсберги и вулканы, мрак и свет, начало
и конец мира. Все это перемешивалось, поглощало, коверкало и вновь извергало одно другое,
рождая прямо-таки химерические видения.
Однако этот шабаш был лишь прелюдией к чему-то иному - неотвратимо и страшно
наваливающемуся на нас. В совершенном отчаянии я подставил под эту проламывающую
время и пространство могильную плиту все те недавно открывшиеся во мне непостижимые
силы. Ни единая песчинка не коснулась меня, но телесные ощущения были почти такими же,
как и в момент схватки с сияющим призраком - меня опять пытались протащить через
отверстие куда более узкое, чем бутылочное горлышко. Я терпел, боролся, но сопротивлялось
этому вовсе не мое тело и даже не разум, а нечто совсем иное, что я ощущал в себе как злобное,
черное, распирающее весь мой внутренний мир торжество - алчность дракона, оргазм беса,
триумф воцаряющегося сатаны.
А затем напор извне внезапно ослаб, отхлынул, как прибойная волна. То, что готово было
вот-вот раздавить и вышвырнуть в неведомую даль не только трех жалких людишек, но и
порядочный кусок окружающего их пространства, - сдвинулось, отступило, но...
...но тут же взорвалось своей избыточной, доведенной до последнего предела мощью.
Удар Звука был так силен, а главное, так близок, что на какое-то время я совершенно
утратил способность соображать и только тупо наблюдал, как в нескольких метрах от моих ног
черная болотная жижа сметает бесплодную бугристую равнину и с невероятной скоростью
распространяется в стороны и вдаль. Пахнущие гнилью ручейки, словно щупальца возникшего
из ничего спрута, уже устремились к нам.
Сокрушение, всей своей силой едва не накрывшее нас, свершилось, и, как ни странно, мы
уцелели.
Кто-то тронул меня за плечо, и я покосился в ту сторону. Хавр что-то беззвучно говорил,
указывая на лежавшую без сознания Ирлеф. Я покачал головой и дотронулся пальцем до своего
правого уха. Сочувственно кивнув, он заговорил снова, и скоро до меня, словно издали, стали
доходить едва различимые слова.
- ...Чудом не пропали. Еще чуть-чуть, и нашей Ирлеф пришлось бы преподавать Заветы
властелинам Изнанки... А ты молодец. Одному мне ни за что бы не справиться. Видно,
Предвечные даровали тебе часть своей силы... И если это действительно так, скоро ты
превзойдешь любого из моей родни.
- О чем вы? Какая сила? - Ирлеф очнулась.
- Сильно шарахнуло нас, говорю. - Хавр повысил голос. - Так близко от границы
Сокрушения я еще не оказывался. Едва носа не лишился.
- Это вы, кажется, Хлябью называете? - поинтересовался я, тронув ногой грязь, уже
начавшую по краям засыхать.
- Хлябью, - подтвердил Хавр. - Да только Хлябь разная бывает. В какой-то и жить
можно, а другая опаснее Одурника окажется.
- Куда же нам от этой Хляби деваться?
- Можно, конечно, назад через Переправу вернуться и переждать, да что толку... Если
тут зараза есть, мы ее уже подхватили. А ядовитых гадов и перевертней вроде не видно.
Глубина шутейная. - Он бросил в болото камень. - Пойдем напрямик. Зачем зря время
терять.
- Пойдем, - эхом повторила Ирлеф. - Куда пойдем? Зачем? Что, спрашивается,
полезного мы успели узнать? Что златобронники ненавидят нас? Что Окаянный Край разорен?
Что Переправа - это мост из пустоты? Все это давно известно или не представляет никакого
интереса. Где твои соглядатаи, о которых ты так много говорил на Сходках?
- Эх! - Хавр с досадой махнул рукой. - Ты опять о своем. Я же не могу знать все, что
происходит в такой дали от Дита. Когда я говорил о соглядатаях, они были живы-здоровы, а
теперь могли уже и дух испустить. Сама видишь, что здесь творится. Там, где вчера деревня
стояла, сегодня мох растет.
- Неужели ни одного не осталось?
- Почему я должен перед тобой оправдываться? - взъярился вдруг Хавр. - Отчет я дам
в надлежащее время Сходке. А ты можешь высказать там свое особое мнение.
- Боюсь, что ни меня, ни моего особого мнения на Сходке уже не дождутся, - печально
сказала Ирлеф.
- Никто тебя сюда не гнал. Сама полезла. Понимаешь теперь, что зря?
- Нет, как раз и не зря. - Слова эти прозвучали весьма многозначительно.
Болотная жижа едва доходила нам до щиколоток, а под ней было хоть и осклизлое, но
вполне надежное дно. Там и сям наружу торчали то ли догнивающие коряги, то ли какие-то
уродливые растения. Мелкие, в полметра длиной твари, похожие на ожившие еловые шишки,
при нашем появлении расползались в разные стороны. Изрядно проголодавшийся Хавр поймал
одну, но, не найдя ни головы, которую можно было бы свернуть, ни брюха, которое можно
было бы вспороть, да вдобавок еще и уколовшись о чешую, отбросил ее прочь. Мелкая
мошкара все плотнее роилась вокруг наших голов, однако сильно не досаждала, разве что
видимость ограничивала.
- Гнус, - озабоченно сказал Хавр, махая перед лицом пятерней. - Гнус из Хлябей...
- Ну, если нам еще и гнуса бояться... - начал было я, но Хавр не дал мне договорить.
- Это совсем не тот гнус... Помнишь мои слова? "Да не пожрет
...Закладка в соц.сетях
