Жанр: Научная фантастика
Тропа 3. Бастионы дита
...-перину.
Лишившись ее вместе с кистью руки, он на какое-то время утратил осторожность и, убивая
направо и налево, кинулся на поиски обидчика. Встретиться лицом к лицу с Замухрышкой не
входило в мои планы, но и укрыться в толпе я уже не успел - легче было бы пробиться сквозь
камень, чем через эту спрессованную страхом смерти человеческую массу.
- Вот где мы наконец встретились! - взвизгнул Замухрышка, вцепившись в меня
здоровой рукой. - Ну уж теперь-то ты от меня никуда не уйдешь! Ни в прошлое, ни в будущее,
ни в другой мир! Я убью тебя, пусть даже это будет стоить мне благосклонности Предвечных!
И убью тебя не так, как всех других, а медленно! Ты будешь умирать по кусочкам, день за
днем, год за годом! Или нет! Лучше я отдам тебя своей сестре! Она мечтает свидеться с тобой.
Вы будете, жить с ней как муж и жена, вот только завтракать она намерена твоей кровью!
В других обстоятельствах я бы перешиб его соплей, но сейчас ни руки, ни ноги, ни даже
язык не слушались меня. Стоило Замухрышке выпустить мое тело, и оно бы рухнуло, как
подрубленное дерево.
Такие глаза не имеют права глядеть на людей, подумал я, ощущая свою полную
обреченность. Такие глаза надо вырывать еще в детстве, как клыки у ядовитых змей...
И, как бы вняв моей немой мольбе, правый глаз Замухрышки выплеснулся прямо мне на
грудь, а на его месте вылез затупившийся от многих ударов железный конус копья. Хавр все же
не упустил момента, когда брат повернулся к нему спиной.
Я сразу стал не нужен, тем более что где-то совсем рядом ударило новое Сокрушение. Все
заволокло пылью, люди метались, натыкаясь друг на друга, и в этой сумятице только двое
братьев были заняты делом - один, приплясывая на месте, пытался сорваться с зазубренного,
как острога, наконечника копья, второй, не выпуская древко из рук, всячески препятствовал
этому. Со стороны их движения напоминали какой-то экзотический парный танец.
В небе тем временем парило уже несколько Фениксов, и появление каждого из них
сопровождалось новым Сокрушением. От Дита почти ничего не осталось - среди облаков
пара, пыли и дыма торчала какая-то гора с расщепленной вершиной, а последний из уцелевших
бастионов, кренясь набок, тонул в только что возникшем озере. Поле, отделяющее нас от
несуществующего больше рва и еще недавно сплошь загроможденное печальными плодами
многих атак и контратак, теперь представляло собой девственно-чистый луг, на который хоть
сейчас можно было выпускать овечек.
Среди уже совершенно черных туч возникло еще одно золотисто-багровое пятно
(казалось, это поверженное знамя Предвечных, взвившись в небеса, покрыло их от горизонта до
горизонта), и я невольно сжался в предчувствии очередного удара.
И он последовал без малейшего промедления - хозяева этого мира, утратившие наконец
олимпийское спокойствие, беспощадно изгоняли прочь свои не в меру распоясавшиеся
создания...
Нас, как говорится, накрыло!
Это можно было определить и по силе Звука, едва не вывернувшего меня наизнанку, и по
тому, как мгновенно посветлело вокруг. Черное небо сменилось жиденькой, почти бесцветной
дымкой, а Фениксы-Предвечные исчезли все до одного. Дохнуло стужей, и пот на моем
разгоряченном лице стал быстро высыхать. На память об извергнувшем нас мире осталась
половина холма, рухнувший шатер на его вершине, несколько десятков мертвых и с дюжину
живых людей да еще два неукротимых братца, все еще продолжавших выяснять свои
отношения. Замухрышка теперь лежал лицом вниз, и его уцелевший глаз уже не мог никому
навредить, а Хавр, взгромоздившись сверху, уговаривал старшего братца:
- Отдай мне все, что получил от отца! Позволь стать слугой Предвечных и спокойно
умри! Иначе муки твои будут длиться бесконечно. Такие, как ты, не могут умереть, не оставив
преемника, а никто, кроме меня, не отважится принять в себя твою греховную душу. Скоро ты
сам станешь молить судьбу о смерти, но она не пошлет тебе даже мышь, даже ящерицу.
Одумайся, пока не поздно.
Замухрышка что-то бормотал в ответ, но, видимо, совсем не то, чего от него добивались, и
Хавр, проверив, прочно ли сидит копье в черепе брата, снова начинал тянуть свою волынку о
Предвечных, духовном наследии отца и нескончаемых муках.
Блюстительницу Заветов я уже не чаял встретить живой, но она тоже оказалась здесь.
Учитывая ситуацию, в которой мы очутились, Ирлеф вела себя вполне достойно.
- Может, это действительно Изнанка? - сказала она, разглядывая расстилавшееся
вокруг пространство, почти такое же ровное и белое, как поверхность Соленого Озера.
- Нет. Больше всего это похоже на тот мир, из которого я попал к вам. На Леденец.
Вспомни, я рассказывал о нем на Сходке.
- На Сходке? - Она наморщила лоб. - Ах да! Совсем забыла! Когда-то я ходила на
Сходки и, как ученая ворона, твердила там: "Так сказано в Заветах! Так сказано в Заветах!..."
Здесь всегда так холодно?
- Нет. Иногда приходит тепло. Но это случается не очень часто.
- Спустимся к берегу. Я хочу поближе посмотреть на лед, - сказала она, поднимая с
земли оброненную кем-то булаву.
Между срезом холма, обнажившим слежавшийся мусор, пласты глины, и голубой, словно
светящийся изнутри хрусталь льда, плескалась полоса чистой воды. В ее глубине плавно
скользили какие-то тени, проносились стайки мелкой рыбы, колыхались стекловидные тела
медуз.
- Как интересно, - сказала Ирлеф. - Сколько там всяких тварей. Мы умрем, а они
останутся жить.
- Мы сможем продержаться какое-то время. У меня есть фляжка зелейника. Сейчас
починим шатер, попробуем развести огонь, наловим рыбы. Не стоит впадать в уныние.
- Ты вернулся туда, откуда пришел. Это хорошая примета. Значит, все можно начать
сначала. Ты задержался в пути, но не сбился с него. Тот достоин спасения, кто не предается
понапрасну скорби. Так сказано в Заветах. А мой путь закончен. У помертвевшего душой
вскоре помертвеет и тело. Это тоже есть в Заветах.
Затянув вокруг запястья ременную петлю булавы, она смело шагнула туда, где не могло
быть опоры для человеческого тела, и почти без всплеска исчезла в чистейшей, словно
подкрашенной самой лучшей синькой ледяной воде. Смутные тени метнулись прочь, но тут же
возвратились, завлеченные примчавшейся из глубины дорожкой воздушных пузырьков.
Спустя некоторое время ко мне подошел Хавр - мрачный, самоуглубленный, неуловимо
изменившийся.
- Я добился своего, - сказал он голосом, почти таким же безжизненным, как
окружавший нас лед. - Хотя благорасположение Предвечных пока не снизошло на меня.
Общение с Замухрышкой слишком разочаровало их. Но мое сознание восприняло память
многих поколений Все. видящих. Я готов к служению создателям и к усмирению людей. Мне
не опасен этот холод, и я почти не нуждаюсь в пище. Я даже освободился от власти зелейника.
Все, что было сделано прежде, делалось для высшего блага. Идя к свету, я нередко оступался в
темноте. Надеюсь, и люди, и Предвечные простят меня... Сейчас мы расстанемся. Помни
пророчество - тебе придется умереть, чтобы жить дальше. Предвечные не забыли о тебе. Их
замыслы скрыты от нашего понимания, но всегда мудры и целесообразны. А сейчас действуй
по своему разумению. Но спасения ищи именно здесь, а не в прошлом или будущем...
- Скажи, Хавр, ты доволен, что стал Всевидящим Отче?
- Я добился, чего хотел.
- А цена тебя не смущает?
- О какой цене ты говоришь?
- О разрушенном городе. О погубленном народе. Об опустошенном Приокоемье. Даже о
смерти твоего брата.
- Я не считаю себя виновным во всем этом...
- Хавр, я ненавижу тебя. И если мое проклятие имеет какую-то силу, ты это скоро
почувствуешь...
...Замыслы их... всегда мудры... мудры и целесообразны, бормотал я в такт своим
неверным шагам. А целесообразна ли судьба Ирлеф, Замухрышки, всех погубленных дитсов, да
и самого Хавра? А кто тогда я? И вообще кто мы такие - люди, населяющие все эти
бесчисленные миры? Жестокие и своенравные хозяева или отбившиеся от рук разнузданные
рабы? Почему я не умираю? Иней ложится на мою непокрытую голову, а в лохмотьях одежды
гуляет ветер. У меня нет огня, нет ножа и нет пищи. Я иду уже много дней, но не наткнулся ни
на одну полынью. Если я сейчас засну, то уже никогда не проснусь. И тем не менее я жив.
Может, это свидетельство того, что Предвечные действительно не забыли обо мне. Или это
живоглот Кеша поддерживает мои угасающие силы. Обидно будет, если он погибнет вместе со
мной. Сидел бы дальше в своих Стеклянных Скалах.
Уже дважды за время скитаний подходил мой Срок, и каждый раз я заранее принимал
твердое решение умереть, но, не выдержав даже первого приступа муки, хватался за фляжку с
зелейником.
Где я сейчас? В каком времени? Прошлое это Дита или будущее? Иногда меня так и
подмывало, плюнув на все предостережения, махнуть куда-нибудь к древнему теплому морю,
где можно, не опасаясь встречи с себе подобными, поваляться на песочке, где прибой выносит
на пляж кокосовые орехи и где живые существа квакают, мяукают и воют, но не зовут на
штурм бастионов и не талдычат Заветы. Зелейника хватит месяца на полтора, и это будет
заслуженным отпуском перед моим последним путешествием в мир, из которого уже не
возвращаются.
Но каждый раз меня что-то удерживало, да и сам я в глубине души понимал, что никуда
не денусь отсюда, что буду брести через эти безмолвные искристые просторы до тех пор, пока
мне не явится обещанное спасение или обещанная смерть.
В мире нет ничего отвратительнее белого цвета. Он проникает даже через закрытые веки,
он выедает глаза, как морская соль, он сводит с ума. Неправда, что в аду царит мрак. Там все
должно быть белым: и небеса, и прах под ногами, и все адские круги. Белый снег, белый огонь,
белый мрамор, белый пепел, белый лед. Впрочем, льда в аду действительно хватает. Сам
Люцифер стоит во льду, вмерзши по грудь. А ведь Люцифер и Дит - это одно и то же...
Светоносец... Падший Ангел, за гордыню и неповиновение свергнутый с небес в недра земли...
Единственное, что здесь имеет цвет, отличный от белого, - это черные мухи, которые
плавают перед моими воспаленными глазами. Исчезают, появляются и снова уходят из поля
зрения. Лишь одна такая муха давным-давно ползет по белому насту поперек моего пути,
упорно не хочет пропадать и даже, кажется, становится крупнее.
Чтобы избавиться от этой иллюзии, я закрыл глаза и дальше пошел наугад. Да и какая
разница куда идти: слева, справа, спереди, сзади и даже сверху - одно и то же. Белый свет,
белая твердь, белая пустота. Так я и шел вслепую, пока иллюзию зрительную не сменила
иллюзия слуховая - впереди меня равномерно скрипел свежий снежок, словно
припечатываемый чьими-то подошвами. Здесь практически отсутствует эхо, и потому это не
мог быть отраженный звук моих собственных шагов. Так и быть, открою глаза. Посмотрю,
какой еще сюрприз уготовила мне судьба или та сила, которая действует вразрез с моей
судьбой.
Человек был уже в сотне шагов от меня и скорее всего испаряться не собирался.
Привидения так шумно не дышат и не оставляют за собой следов. Одет незнакомец был хорошо
- точно так же, как и я, когда впервые попал в Леденец, - но выглядел плохо: почерневшая от
ожогов мороза кожа, ввалившиеся щеки, запавшие глаза, борода, давно превратившаяся в
грязную сосульку. Нет, сейчас он мне определенно не нравился.
Конечно, он тоже узнал меня и был безмерно удивлен. Куда больше, чем я, внутренне уже
готовый к подобным фокусам.
- Скверно выглядишь, - сказал я вместо приветствия (да и где это видано, чтобы
человек здоровался с самим собой), - наверное, питаешься плохо?
- Неважно, - признался он, все еще пяля на меня глаза. - Зато ты как огурчик.
Догоняешь меня, что ли?
- Нет, встречаю.
- Кто будет первым рассказывать?
- Я. Про тебя мне все известно.
- Значит, ты старше? - Он еще раз внимательно глянул на меня, и в его глазах
мелькнуло сомнение.
- На целую жизнь.
- Понятно... В какую сторону пойдем? Не стоять же на морозе. Еще окоченеем.
- Безразлично, - почему-то я выбрал направление, не совпадающее ни с его, ни с моим
первоначальным путем. - Здесь куда ни пойди, никуда не придешь. Тупик.
- Ты серьезно?
- Вполне. - Я достал из-за пазухи фляжку с зелейником и вылил ее содержимое на лед.
- Что там было? - поинтересовался он. - Уж не приворотное ли зелье?
- Почти угадал.
- Послушай, ты меня разыгрываешь! - Он потянул мою рубашку за ворот. - Здесь у
тебя должны быть шрамы, точно такие же, как у меня! Кто ты такой? - Он отступил на шаг.
- Успокойся, скоро все узнаешь. Я - это действительно ты, только немного постарше. А
если не веришь, задай мне любой вопрос из своей жизни. За нож хвататься не стоит. Им ни
мою, ни твою шкуру не проткнешь. Кстати, я могу поведать, при каких обстоятельствах этот
нож достался мне, то есть - тебе. История занятная.
- Ладно, - сказал он так, словно решился на какой-то рискованный шаг. - Про нож не
надо. А про остальное рассказывай. Только подробно.
Мне было удобно идти с ним (не приходилось подстраиваться ни под темп, ни под длину
шага) и легко разговаривать (это был как раз тот случай, когда двое понимают друг друга с
полуслова).
И он понял меня даже раньше, чем я завершил свое повествование.
- Значит, ты не оставляешь мне выбора? - спросил он.
- Нет, - ответил я.
- Получится ли у нас то, что ты задумал?
- Должно получиться. Все сводится к тому, что это мой, ну и твой, конечно,
единственный выход.
- Давай пока говорить: наш.
- Согласен. Наш единственный выход. В один узел завязываются и пророчество
Всевидящего Отче, и воля Предвечных, и последние слова Хавра.
- Но ты ведь не Отче. Да и Предвечных поблизости нет.
- Я многому успел научиться от старика. Кроме того, не забывай о живоглоте. Ему-то
вообще деваться некуда. Он просто обязан помочь нашему переодушевлению. Да и
Предвечные, по крайней мере один из них, пребывают не так далеко отсюда. Я уже несколько
часов ощущаю, как все больше искажается Мировремя.
- Как все это будет выглядеть в деталях?
- Сейчас покажу. Дай свой нож... А сейчас протяни ко мне руки. Нет, обе. Правильно.
Потом делаешь так, еще раз - так и вот так! Запомнил? Немного похоже на харакири. Слабые
духом самураи тоже делают его с чужой помощью.
- Нет! - Он отшатнулся, вырвав свои руки из моих. Нож звякнул о лед. - Не смогу. Ты
уж как-нибудь сам.
- Пойми, это не убийство! И даже не самоубийство! Просто один из нас здесь лишний. И
это - как раз я! То, что ты видишь перед собой, - только футляр для моего разума. К тому же
футляр сильно подпорченный. Я все равно обречен, пойми! А передать тебе свой новый опыт,
свое умение влиять на время, да еще и сознание Кеши я могу только в момент смерти.
- Хорошо, - сказал он, прикрыв глаза. - Я сделаю то, о чем ты просишь.
- О чем мы просим, - поправил его я. - Подними нож. Надеюсь, твоя рука не дрогнет в
последний момент. Труп оставишь на этом месте. К чему зря возиться с опустевшим футляром.
Глядя на него, ничком лежащего на снегу, я подумал, что таким молодым меня, наверное,
уже не помнит никто.
Рука не подвела меня и крови вытекло совсем немного, да и та сразу замерзла. Ветер
шевелил его одежду - закопченные лохмотья какой-то форменной куртки с чеканными
бляхами на плечах, многочисленными шнурами и медными застежками.
Сейчас я узнал о себе гораздо больше нового, чем он успел рассказать. Сейчас я знал о
себе все, и мне казалось - знал это всегда. Дым горящих огнеметных машин еще застил мне
глаза, мое враз онемевшее тело еще сотрясалось в страшных объятиях Замухрышки, всплеск
исчезнувшего в ярко-синих океанских водах человеческого тела звучал в моих ушах сильнее,
чем грохот Сокрушения.
На некоторое время мне пришлось оставить его одного. Риска здесь не было никакого -
стервятники и трупоеды не водятся в Леденце. Вернувшись к полынье, которая накануне
одарила меня хоть и не весьма обильным, но долгожданным уловом, я в честном бою отнял у
аборигенов двух длинных рыбин, похожих на чрезмерно располневших угрей. Счистив с них
чешую и срезав все лишнее, я принялся раз за разом погружать рыбьи тушки в воду, пока они,
задубев на морозе, не превратились в некое подобие широких полозьев.
Сделать из таких полозьев нарты было уже делом плевым. На постромки сгодились рыбьи
кишки - они не боялись мороза и не резали плечи.
Каюсь, я не намерен выполнять его последнюю просьбу. Как бы ни был труден мой путь и
какие бы злоключения ни ждали меня впереди, я обязательно вырвусь из этого мира и уж тогда
похороню его со всеми почестями - в глубокой могиле на высоком холме, с которого видно
море.
Ты согласен со мной, Кеша?
Древнее македонское копье.
Кремневое ружье, заменившее мушкет в XVII - XIX вв.
Воины древнегреческой тяжеловооруженной пехоты.
Виды организмов, возникшие в данной местности и живущие в ней.
Местное название сухого горячего ветра в пустынях Сев. Африки; песчаная буря.
Осадочная горная порода.
Поперечные нити ткани, расположенные перпендикулярно к продольным нитям основы.
Лицевая, обращенная к противнику сторона укрепления.
Юрий Брайдер, Николай Чадович: "Бастионы Дита"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Закладка в соц.сетях
