Жанр: Научная фантастика
Тропа 3. Бастионы дита
... свое дело, с содроганием подумал я. Опять кровь, опять смерть. Ведь
зарекался же не касаться чужих распрей. Эх...
Я, как человеку, закрыл жеребцу уже начавшие стекленеть глаза и, сгорбившись, побрел к
городу, до которого было еще шагать и шагать.
Уже издали стало ясно, что кто-то успел предупредить дитсов раньше нас - перед
запертыми воротами веером располагались шесть огнеметных машин, а на стенах бастионов
толпился вооруженный народ. Нас сразу узнали и под конвоем препроводили к Блюстителям,
находившимся сейчас не в зале Сходок, а на фасе [8] далеко выступающего вперед форта.
Отсюда хорошо были видны и догорающий Коралловый Лес, и дорога, по которой сплошной
массой валило вражеское воинство, и рыскавшие по окрестностям мелкие шайки.
Нельзя сказать, чтобы встреча оказалась радушной. На нас смотрели с нескрываемым
подозрением, как на оживших мертвецов - ведь, по всем расчетам, запас выданного нам на
дорогу зелейника должен был давно иссякнуть. Да и явились мы явно не ко времени. Тем не
менее Блюстители согласились выслушать нас.
Доклад Ирлеф был предельно краток: Хавр изменил Диту и сейчас идет сюда вместе с
войском своего брата, властителя Приокоемья; помощи ждать неоткуда, поскольку
пресловутых друзей и союзников никогда и в помине не существовало; живы мы благодаря
тому, что в Заоколье торгуют зелейником так же свободно, как и зерном; этому человеку (кивок
в мою сторону) вполне можно доверять, свою верность Диту он доказал. О нападении выродка
Иносущих, о выигранных у времени днях, о златобронниках, Переправе, Забытой Дороге,
Стеклянных Скалах, Черном Камне и о многом другом она даже не заикнулась.
- Говоришь, ему вполне можно доверять... - задумчиво повторил Блюститель
Бастионов. - А ведь раньше за него почти так же ручался Хавр.
- Раньше вы все смотрели Хавру в рот, а меня и слушать не желали, - отпарировала
Ирлеф.
- Почему вы не убили изменника? - спросил Блюститель Площадей и Улиц.
- Мы сами много раз были в двух шагах от смерти и спаслись только чудом.
Смотрите! - Ирлеф подтянула рукав куртки, обнажив предплечье, покрытое едва
затянувшимися ранами. - Это следы пыток, которым меня подвергала родная сестра Хавра.
Если мы не выдержим осады, если покоримся врагу, всех нас ожидает куда более печальная
участь.
- Велико ли войско, идущее на нас? Как оно вооружено? Откуда вообще появилась в
Заоколье такая рать? - Больше всех это почему-то интересовало Блюстителя Воды и Пищи.
- Пусть он расскажет. - Ирлеф слегка подтолкнула меня вперед. - Мужчины в таких
делах разбираются лучше.
- Сначала позвольте мне сказать несколько слов о Хавре, - начал я, непроизвольно
глянув через плечо на отряды чужих солдат, подобно саранче подползающих к городу. - Его
нельзя назвать изменником в прямом смысле этого слова. Думаю, сложись все по-другому, он
вернулся бы назад, чтобы служить Диту. Хотя уже совсем в другом качестве. Однако его
планам не суждено было сбыться. В Приокоемье он стал жертвой вероломства своего
собственного брата... Вот уж кто действительно чудовище в человеческом облике. Скоро всем
вам придется познакомиться с ним поближе.
- Если уж начал говорить о Хавре, так и говори о нем! - прервал меня кто-то. -
Времени и так в обрез!
- Когда нам выпала возможность бежать, Хавр не последовал за мной, - продолжал
я. - Не знаю, что он задумал. Но уверен, преданным прислужником своего брата он не будет.
Рано или поздно они схлестнутся в смертельной схватке...
- Этот негодяй предаст кого угодно, - сквозь зубы процедил Блюститель Ремесел. -
Сколько лет ел наш хлеб, клялся в верности, убеждал всех, что приобщился к Заветам, испил
Братскую Чашу... И все напрасно! Где только были наши глаза!
- Мне кажется, Хавр в отличие от своего брата никогда не искал выгоды для себя. -
Присутствующие смотрели на меня едва ли не с ненавистью, но я решил высказаться до
конца. - Устремления его можно было только приветствовать. Он пытался помочь людям, не
только дитсам, а всем людям этого несчастного мира, устоять под гнетом навалившейся на них
беды. Но большое дело складывается из малых поступков. А разницы между допустимыми и
недопустимыми поступками Хавр не ощущал. Справедливости он добивался ложью, разумных
решений - кознями, права на достойную жизнь для всех - насилием. Если бы он счел
нужным, то не остановился бы и перед убийством. Уже позже, разочаровавшись в людях, он
решил изменить их порочную природу при помощи высших сил. Трудно даже представить, что
из этого могло получиться.
- Ты, кажется, защищаешь его? - возмутился Блюститель Площадей и Улиц. - Разве
Хавр - неразумное дитя? Он достаточно повидал в жизни и должен отличать верность от
подлости! Как и всем нам, ему были дарованы Заветы! Если бы он всегда помнил о них, нам не
пришлось бы сейчас стоять здесь и наблюдать, как враги окружают Дит!
- Да, Заветы... - Я запнулся на этом слове. - Действительно, если бы Хавр всегда
помнил о них... Заветы - вещь полезная... Жаль только, что человек - существо, не
способное помнить. В этом смысле даже собаки превосходят нас. То есть помнить мы все,
конечно, помним, но делаем почему-то наоборот. У каждого свой закон и свой завет.
- Все было бы совсем по-другому, впитай Хавр Заветы с молоком матери. Но он узнал их
слишком поздно, - сказал Блюститель Ремесел. - Не так ли, любезная Ирлеф?
Ирлеф отвечать ему не собиралась, и, чтобы отвлечь от нее внимание, я попытался
продолжить свою мысль.
- Говорить об этом, может быть, еще рано, но своими предыдущими трудами на пользу
Дита Хавр заранее искупил часть своей вины...
- Хватит об этом негодяе! - Блюститель Бастионов взмахнул рукой, словно нанес удар
мечом. - Сейчас мы хотим знать, так ли уж сильно вражеское войско.
- Не торопись... Сейчас отвечу... Идущее на вас войско достаточно сильно, если бы речь
шла о сражении в чистом поле. Крепостей они брать не умеют. По крайней мере я не заметил у
них даже самых примитивных осадных машин.
- Чем же они вооружены?
- Вашими ружьями, но их тоже немного. Большинство имеют только мечи, копья, пращи
и секиры.
- Не хочешь ли ты сказать, что никакой опасности вообще нет? - скептически
усмехнулся Блюститель Площадей и Улиц.
- Наоборот. Войско ведет человек, который ничего не делает наобум. За несколько лет
он сумел превратиться из бездомного бродяги во владыку огромной страны. Хитрости и
коварства ему не занимать. Уверен, что брат Хавра имеет не только план разрушения Дита, но и
средства к его выполнению. Хотя без помощи Хавра, думаю, ему не обойтись. Другое дело, как
он добьется этой помощи - полюбовно или принуждением.
- Чем же, интересно, так опасен для нас Хавр? Разве он умеет рыть подкопы? Или
строить стенобитные машины?
- Он и есть самая могучая стенобитная машина в этом мире.
- Ты два месяца шлялся неизвестно где, привел сюда за собой врагов, а теперь еще и
несешь всякую чушь! Кто поручится, что ты сам не снюхался с исчадиями Изнанки, а теперь
валишь все на Хавра, благо он ничего не может сказать в свою защиту! - Это напал
молчавший досель Блюститель Братской Чаши.
"Ты-то куда, жаба, лезешь?" - подумал я и ответил:
- Любезный, ступай лучше к своим котлам и следи, чтобы зелейник не уходил в
Заоколье.
Тут уж на меня навалились всем скопом. Я даже перестал различать Блюстителей. Все они
говорили одно и то же, все выгораживали себя, все изрыгали хулу, все наступали на нас, как
многоголовый змей.
- Почему мы должны верить перевертню?
- Он лжет о зелейнике! Ни одна его капля не может покинуть пределы города!
- Обыскать его немедленно!
- Обыскать обоих!
- Заковать в цепи! Посадить под замок! На хлеб и воду!
- Лишить зелейника!
- Пусть издохнут пришельцы из Приокоемья и все их верные псы! А ты почему
молчишь, Блюститель Заветов? Где твоя хваленая верность и справедливость? Или ты сама
продалась Изнанке?
- Тише! - Ирлеф приложила ладони к вискам. - Никакой Изнанки, наверное, и в самом
деле не существует... Все в мире совсем не так, как нам казалось. Пока мы сидели здесь,
поколение за поколением, под защитой бастионов, жизнь вокруг шла своим чередом. И как
выяснилось, ей наплевать на нас и наши Заветы.
- И ты смеешь говорить такое? - Вся свора Блюстителей вконец озверела. - Бери
ружье и ступай на стену, к воинам! С тобой после разберемся. А этого проходимца схватить! На
цепь! В темницу! Чуть шевельнется, стреляйте травилом!
Сразу несколько ружейных стволов уперлось мне в спину, грудь и голову. Ирлеф
оттеснили куда-то.
- Я не прочь отдохнуть с дороги. - Слова мои едва не заглушил рев боевых труб,
приветствовавших черное знамя с изображением золотисто-алой птицы, взвившееся над
ближайшим холмом. - Однако не советую уводить меня слишком далеко. Очень скоро вам
придется вспомнить обо мне. Это случится сразу после того, как рухнет первый бастион.
Запомните, только я могу спасти Дит.
Блюстители смотрели на меня как на сумасшедшего, а целая толпа стражников вязала по
рукам и ногам проводочными канатами. Войско Замухрышки, к этому времени уже
окружившее город плотным кольцом, всей своей массой стронулось с места. Тысячи
оборванцев, подгоняемых шеренгами копейщиков, с воем и улюлюканьем бежали к воротам, а
навстречу им огнеметные машины извергали гейзеры ревущего пламени. В воздухе засвистели
стрелы и дротики. Небо застлал дым. Запахло кровью и гарью. Осада Дита началась.
Звуки боя не проникали в каменный мешок, куда меня препроводила стража,
возглавляемая лично Блюстителем Площадей и Улиц. На полу хватало свежей соломы, кувшин
был полон воды, и даже краюху хлеба мне не забыли оставить. Что еще можно желать усталому
путнику? Свободы? Но ведь я мог покинуть эти негостеприимные своды в любой момент -
никто из людей еще не смог построить тюрьму, отделяющую прошлое и будущее от
настоящего.
Голова буквально гудела от последних впечатлений, и я, желая немного отвлечься,
попробовал расшевелить малыша живоглота, притаившегося где-то в мало приспособленных
для высокоорганизованного сознания глубинных структурах моего мозга. То, что я не враг ему,
Кеша, наверное, уже понял, а более близкие отношения, думаю, наладятся со временем. Все
дети привязчивы, даже такие странные, как мой приемыш. Но пока на мои мысленные
обращения он не отзывался и лишь иногда, когда я чересчур надоедал, отвечал всегда одним и
тем же ударом-видением: некий неизъяснимо знакомый и до слез милый моему сердцу мир (не
тот ли самый, в котором я родился), показавшись всего на мгновение, внезапно оседал,
превращаясь в громадную, переполненную дымом и прахом бедствия воронку, а затем всей
своей массой выстреливал вверх, словно песочный город, построенный на батуте. Это всегда
было жутко, потому что я и сам был одним из населявших этот мир человечков, это оглушало,
как кошмарный сон, но зато отгоняло прочь невеселые раздумья о невинно убиенном скакуне,
несчастной Ирлеф, обильно льющейся где-то рядом крови и о своей собственной неясной
судьбе.
Постепенно я впал в дремоту - тревожную, без связных сновидений, все время
прерываемую ожиданием Звука. И он дошел до меня, проник сквозь толщу земли и
многометровый слой каменной кладки - загудел вселенским набатом, забился в тесноте
камеры, превратив ее стены в громадный камертон.
За мной пришли даже быстрее, чем я ожидал, - наверное, бежали во весь дух. Кое-что,
значит, способно дойти и до косных мозгов Блюстителей. Сопровождаемый подобострастной и
услужливой, но порядочно напуганной свитой, я поднялся наверх, первым делом попытался
вдохнуть свежего воздуха и едва не поперхнулся: его здесь больше не было, свежего
воздуха, - только удушливый дым, летящая, как черный снег, жирная сажа да пары травила.
Раненный стрелой в правый бок Блюститель Ремесел, пуская при каждом слове гроздья
розовых пузырей, обрисовал мне сложившуюся к этому часу ситуацию.
Огнеметные машины частью рассеяли, а частью пожгли наступавшую на ворота легкую
пехоту, и тогда из вражеского стана выплыли роскошные носилки, на которых возлежал хилый,
скрюченный человечишка. Оставаясь вне пределов досягаемости пламени и ружейных
выстрелов, он сделал так, что экипажи огнеметных машин скончались в жестоких муках - не
все сразу, а по очереди, начиная с правой крайней. Две машины взорвались и сгорели, а четыре
достались врагу, который, к счастью, до сих пор не может разобраться в их устройстве.
После этого дитсам было предложено сдаться (жизнь в обмен на полное подчинение), а
когда те отказались, отборные отряды врага стали строиться перед воротами в штурмовые
колонны. Ни осадных башен, ни таранов, ни даже простеньких лестниц у них не было, что
позволяло защитникам города со стен потешаться над противником. В первых рядах
осаждающих самые зоркие из дитсов вскоре опознали Хавра, который как бы пребывал в
глубоком раздумье. Внезапно он воздел к небу руки и завертелся на одном месте, словно
впавший в неистовство шаман. Тут и случилось Сокрушение, унесшее часть стены вместе с
воротами, привратными башнями, рвом и по меньшей мере сотней защитников. Дит спасло
только то, что на месте исчезнувших укреплений появилась одна из самых коварных Хлябей -
Киследь. Атакующие не решились сунуться в бурлящую, как кипяток, едкую жижу, а дитсы,
несмотря на потери, не только успели завалить Хлябь землей и камнями, но даже смогли
поднять эту насыпь до уровня близлежащих стен - сказался немалый опыт подобных
операций в прошлом. Некоторая часть вражеских воинов все же прорвалась на окраину города,
и сейчас там идет жаркий бой. Хавр тем временем строит новую штурмовую колонну напротив
углового бастиона в пятистах шагах от этого места. Смелая вылазка добровольцев окончилась
неудачей - человек в носилках неизвестным способом убил их командиров и знаменосцев,
остальных в упор расстреляли из ружей.
- Вы извлекли меня из темницы только для того, чтобы рассказать, как неважно обстоят
дела у защитников Дита? - Взгляд мой в поисках Ирлеф шарил по бастионам, на которых
сражались и умирали горожане.
- Прости, кое-кто из нас немного погорячился. - Блюститель Ремесел зашелся трудным,
нехорошим кашлем. - Это верно, что Хавр способен накликать Сокрушение?
- Направить его в нужное место, я бы так сказал.
- Ты сможешь противостоять ему?
- Попробую.
Нельзя было, конечно, так легко соглашаться. Пусть бы обидчики немного повалялись у
нас в ногах. Пусть бы дали гарантии безопасности для меня и Ирлеф. Пусть бы выставили
бочку зелейника. Но уж больно жалкий вид имел поминутно харкающий кровью Блюститель
Ремесел. Что с бедняги взять? Да его, наверное, и послали специально, чтобы вызвать во мне
сострадание.
- Тогда сделай все возможное, чтобы Сокрушение больше не затронуло бастионы, -
тихо попросил он. - Дитсы умеют ценить верную службу.
- Как же, так я вам и поверил...
- Тогда уважь мою просьбу. Умирающему нельзя отказывать...
С бастиона, на который Хавр призывал Сокрушение, открывался замечательный вид на
город и его окрестности, людные, как никогда раньше. У возведенной на месте ворот насыпи,
гораздо более уязвимой, чем крутые каменные стены, продолжался бой, но густой дым
догорающих огнеметных машин не позволял рассмотреть подробности. Зато предполье, на
котором сначала полегла легкая пехота Замухрышки, а потом предпринявшие вылазку дитсы,
им ело вид, способный усладить сердце самого взыскательного художника-баталиста. Здесь
были представлены трупы на любой вкус - обгоревшие, распотрошенные, обезглавленные,
обваренные травилом, разрубленные вдоль и поперек. Одни, приняв в момент смерти самые
невероятные позы, лежали поодиночке, другие громоздились кучами. Многих уже успели
раздеть и ограбить мародеры. Центром этой композиции, естественно, являлся картинно
рухнувший знаменосец, накрытый складками своего обгоревшего и продырявленного стяга.
Издали все это казалось пестрой и совсем не страшной иллюстрацией из учебника
средневековой истории. Для того чтобы осознать ужас и противоестественность происходящего
смертоубийства, нужно было заглянуть в глаза павшим, вдохнуть витающий над ними тяжкий
запах бойни, стереть со своих сапог случайно забрызгавшие их чужие мозги.
Ставка Замухрышки по-прежнему располагалась на вершине ближайшего холма, но ни
его самого, ни его носилок видно не было. Сейчас это был единственный по-настоящему
опасный для меня человек (а возможно, уже сверхчеловек), и выпускать его из-под контроля,
хотя бы даже визуального, никак не следовало. Кстати, я вовсе не мечтал, чтобы он опознал
меня среди защитников Дита, и тут же позаимствовал у одного из своих сопровождающих
мундир стражника и глубокий, как кастрюля, шлем.
Хавра я заметил почти сразу, вот только выражение лица с такого расстояния разглядеть
не смог. Он нервно расхаживал перед строем уже готовых к бою воинов, иногда присаживался
в походное кресло, наспех сооруженное из плащей, накинутых на скрещенные копья, но тут же
вновь вскакивал и возобновлял свои прогулки. Судя по всему, дело у него не ладилось.
Да и я сам не ощущал никаких признаков близкого Сокрушения. Так можно впустую
ожидать и неделю, и месяц, и год. А чуть отлучишься по каким-нибудь неотложным делам, и
получай, пожалуйста, взамен сгинувшего в неизвестность бастиона лягушачье болото или
осиновый лесок.
Сначала я хотел отвлечь чем-нибудь Хавра, сбить с толку, напугать в конце концов, но
потом мне пришла в голову совсем иная мысль. А почему бы не помочь бедняге? Вдвоем мы
куда быстрее управимся. Вот только за последствия не могу ручаться.
Я сел, прислонившись спиной к зубцу стены, и постарался сосредоточиться на том, что
лежало вне плоскости обыденного. При этом я не забыл намекнуть живоглоту, что рассчитываю
на его содействие. Долгое время внутри меня и вокруг ничто не менялось, но мало-помалу я
стал все меньше ощущать свое собственное тело и все больше неравномерность окружающего
Миропространства. Сейчас в моем представлении это была даже не по-разному натянутая
ткань, а что-то вроде жидкого супа с фрикадельками. Если развивать подобное сравнение
дальше, то я сам был в этом супе даже не мухой, а пылинкой, упавшей с мушиного крыла.
Конечно же, там плавали вовсе не фрикадельки, а области пространственных деформаций,
вызванные пробоями Мировремени, но человеку всегда свойственно сравнивать явления
вселенского масштаба с малозначительными деталями своего хрупкого и недолговечного
мирка.
Пока все эти уплотнения - зародыши грядущих Сокрушений - находились вне пределов
моего воздействия. Я осторожно трогал их нематериальными щупальцами своей воли (то же
самое, наверное, делал сейчас и Хавр) и тут же отпускал, как отпускают неподъемную тяжесть.
И вдруг, упреждая радость успеха, пришло то самое странное, ранее недоступное моему
восприятию ощущение темной силы, дьявольского торжества. Ком искаженного
Миропространства подался и легко пошел прямо на меня. Я мог бы поклясться, что Хавр ведет
его вместе со мной, хотя сам и не знает об этом. Даже не открывая глаз, словно сквозь
мерцающую кисею, в невообразимом ракурсе я видел, как он трясется и мечется, подталкивая
вот-вот готовое разразиться Сокрушение к городу - все ближе, ближе, ближе...
...Сделать это было намного труднее, чем остановить несущуюся с гор снежную лавину,
но ведь и я уже не был обычным человеком. В области недоступного мы сошлись с Хавром
всего на миг, но и этого хватило, чтобы заставить его отпрянуть. Я мог бы обрушить
Сокрушение прямо ему на голову, но почему-то промедлил. Получилось, как говорится, ни
нашим, ни вашим. Бастион уцелел, но и войско Замухрышки, на которое я нацеливался вначале,
не пострадало.
Под душераздирающий аккорд Звука пространство, разделявшее две
противоборствующих стороны, мгновенно изменилось - словно кто-то единым рывком
поменял привычную декорацию.
Много выше опостылевших серых туч возникло светлое облако, ниспадающими потоками
дождя связанное с клочком любовно ухоженного сада, посреди которого возвышался
островерхий бревенчатый дом. Люди - взрослые и дети - стоя на его крыльце, ладонями
ловили капли благодатной влаги.
Это волшебное видение просуществовало не дольше секунды - свет в небе померк,
дождь иссяк, на усадьбу с обеих сторон обрушились тучи стрел и пламя огнеметов.
После того как утихает Звук, всегда наступает относительное затишье. Им-то я и
воспользовался.
- Хавр, любезный мой приятель! - крикнул я, рупором сложив ладони. - Не смей
больше состязаться со мной в искусстве управления Сокрушениями! Иначе все они обрушатся
на твоих нынешних союзников!
- Первым делом отыщите Ирлеф, - приказал я. - И верните ей прежнее положение.
Как я понимаю, извиняться у вас не принято.
- Кто-нибудь видел Блюстителя Заветов? - Блюститель Бастионов обвел своих
соратников вопросительным взглядом.
- Она сражалась в проломе стены, а потом на насыпи, - ответила какая-то мелкая
сошка, затесавшаяся среди участников Сходки. - Еще ее видели у ружейных мастерских на
улице Медников.
- Если Ирлеф жива, приведите ее сюда, - распорядился Блюститель Бастионов. - Если
мертва, положите рядом с ним. - Он указал на прикрытый знаменем труп Блюстителя Ремесел.
В обычно пустой зал Дома Блюстителей набилось много разного народа: командиры
больших и малых отрядов; чиновники среднего звена, до этого следившие за исполнением
Заветов на местах; горожане, лишившиеся крова; доморощенные стратеги, предлагавшие самые
невероятные планы разгрома врага. Ко мне все относились подчеркнуто предупредительно, но,
в общем, как к своему, а не чужаку.
- Мы победили, - заявил Блюститель Площадей и Улиц. - Бастионы устояли, пролом в
стене скоро будет заложен каменной кладкой, ворвавшиеся в город враги уничтожены.
- Нет, - возразил я. - Это не победа. Отбит первый натиск, и только. Город окружен,
силы противника прибывают, а наши потери велики. Но не это главное. Пока жив Замухрышка,
осада будет продолжаться, а он, боюсь, в некотором роде бессмертен. Предстоит тяжелая и
изнурительная борьба.
- Низвергни на врагов Сокрушение! - подсказал кто-то. - Такое огромное, чтобы оно
погубило всю эту погань!
- Вряд ли такое возможно, пока Хавр на стороне Замухрышки. Наши силы примерно
равны, и он сумеет защитить армию Приокоемья так же, как и я сумел защитить город.
- Тогда выйдем в открытое поле и там померимся силой, - предложил Блюститель
Воды и Пищи, как ни странно, самый воинственный из соратников. - На нашей стороне
преимущество в ружьях и огнеметах.
- Замухрышка убьет огнеметчиков, не вставая со своих носилок, а остальных дитсов
просто растопчут. Не забывай, на каждого из вас приходится по десятку врагов.
- Что же ты предлагаешь?
- Ждать. Отсиживаться. Беречь силы. Искать союзников в Заоколье. Тревожить врага
вылазками. Осада не может длиться вечно. Такая прорва народа скоро опустошит все
окрестности и вынуждена будет варить на обед ремни и подметки. Начнутся мор, недовольство
и распри. Стоячая вода непременно протухнет.
- Но так могут пройти многие месяцы, - возразил Блюститель Бастионов. - Хватит ли
нам воды, пищи и зелейника?
- Пока хватает, надо держаться. Умереть никогда не поздно. Кстати, люди по-прежнему
стоят в очередях за зелейником. Даже раненые. Даже воины, которым положено находиться на
стенах. Не лучше ли будет, если на время осады мы наделим всех дитсов достаточным
количеством зелейника?
- Тут есть кому ответить на твой вопрос, - сказал Блюститель Площадей и Улиц.
Взоры всех присутствующих в зале обратились на Блюстителя Братской Чаши, с головы
до ног закутанного в нищенский плащ, но от этого не ставшего менее тучным.
- Имеет ли право этот человек, насколько я знаю, чужак и перевертень, задавать мне
подобные вопросы? - гнусавым дискантом осведомился кастрат.
- Имеет, имеет, - загомонили все. - Он спас город. Он наш друг. Быть ему вскоре
Блюстителем Заоколья.
- Я не спрашиваю, вправе ли он вообще задавать вопросы на Сходке. - Детский голос
Блюстителя Братской Чаши являл разительный контраст с его жесткими и взвешенными
словами. - Меня интересует, имеет ли он право задавать такие вопросы. - На слове "такие"
он сделал многозначительное ударение. - Вопросы, противоречащие Заветам, попирающие все
то, ради чего были построены бастионы, ставящие под сомнение весь уклад нашей жизни.
Веками Дит держался на Заветах, а Заветы блюлись благодаря зелейнику. И вот какой-то
пришлый бродяга, неизвестно за что обласканный толпой, желает сломить то, что создавалось
поколениями. И когда? В момент наивысшей опасности! Разве вы не понимаете, что
произойдет, если все получат зелейник в достаточном количестве? Воины не поднимутся на
стены, ремесленники перестанут ковать оружие, Блюстители забудут свои обязанности! Не
одаривать зелейником всех подряд, а, наоборот, ограничить его раздачу, вот в чем вижу я наше
спасение. Пусть его получают вдоволь только те, кто сражается в первых рядах, кто, даже
израненный, не покидает стены, кто не жалеет своей жизни ради победы Дита! А трусы пусть
подыхают!
Все присутствующие, естественно, развесили уши, и, когда кастрат умолк, никто не
посмел возразить ему. Если речь - величайшее изобретение человека, то демагогия -
наиболее печальное последствие этого изобретения. За демагогов полегло больше людей, чем за
мессий (которые в большинстве своем тоже были демагогами). Спорить с кастратом было
бесполезно - в вопросах слепой веры нет места логике, - но хотелось достойно завершить эту
неожиданную словесную стычку.
- А не согласились бы твои братья помочь нам чем-то более весомым, чем слова?
Почему бы им с оружием в руках не подняться на стены? С раздачей зелейника вполне
справится половина из вас.
- Если так будет угодно Диту, никто из моих братьев не пощадит себя, хотя ни один из
них не обучен военному искусству. Но то, что сказал ты, мог сказать только чужак. Оказавшись
среди дитсов, деля с ними опасность, пищу и кров, какой-нибудь недостаточно стойкий брат
наш может проникнуться симпатией к одному или нескольким из них. К чему это приведет
впоследствии? К поблажкам и злоупотреблениям при раздаче зе
...Закладка в соц.сетях
