Жанр: Наука
Футурошок
...у президента, мог
бы оказаться чрезвычайно полезным при составлении целевых
прогнозов и разрешении (по крайней мере, на бумаге),
конфликтов между организациями в предложении новых
приоритетов. Укомплектованный блестящими специалистами
по общественным наукам и футурологами, он мог бы оправдать
себя, не совершая ничего, кроме побуждения высших
чиновников пересмотреть свои первичные цели.
Однако даже этот шаг, как и два предыдущих, несет на
себе яркий след технократической ментальности. Потому
что он тоже обходит политическую часть проблемы. Как определить
предпочтительное будущее? Кто будет это делать?
Кто устанавливает цели для будущего?
За этими усилиями стоит представление, что национальные
и местные цели для будущего общества должны
быть сформированы' наверху. Этот технократический предрассудок
в совершенстве отражает старую бюрократическую
форму организации, где начальство и подчиненные
были разделены и жесткая антидемократическая иерархия
отделяла ведущего от ведомых, руководителя от руководимых,
планирующего от планируемого.
Однако реально, в отличие от многословно формулируемых
целей любого общества, пути к супериндустриализму
уже слишком сложны, слишком быстротечны и слишком зависимы
в своем употреблении от добровольного участия
управляемых, чтобы места можно было так легко переделить.
Мы не можем надеяться остановить бег перемен путем
созыва застольной компании старших, чтобы они установили
цели для нас, или передать решение этой задачи "высокотехническому
персоналу". Требуется революционный
подход к установлению целей. Маловероятно, что этот
389
подход будет исходить от тех, кто играет в революцию.
Одна радикальная группа, рассматривая все проблемы как
проявление максимизации прибылей, проявляет, при всей
своей невинности, экономоцентризм столь же ограниченный,
как и у технократов. Другие надеются втянуть нас волейневолей
обратно в доиндустриальное прошлое. Прочие
рассматривают революцию исключительно в субъективных
и психологических условиях. Ни одна из этих групп не
способна продвинуть нас к посттехнократическим формам
управления переменами.
Привлекая внимание к растущей несостоятельности
технократов, оспаривая не только цели, но и самые средства
индустриального общества, сегодняшние молодые радикалы
оказывают всем нам огромную услугу. Но они не
больше знают о том, как справиться с кризисом целей, чем
технократы, на которых они нападают. Точно так же, как
Эйзенхауэр, Джонсон и Никсон, они примечательно неспособны
представить какую-либо позитивную картину будущего,
за которую стоит бороться.
Так, Тодд Гитлин, молодой американский радикал и
бывший президент Студенческого Демократического Общества,
замечает, что "хотя ориентация на будущее была
отличительной чертой всех революционных - и, в данном
случае, либеральных - движений в последние полтора столетия",
Новые Левые страдают от неверия в будущее. После
указания всех этих внешних причин того, почему до сих
пор не выдвинуто единое видение будущего, он коротко
признается: "Мы оказались неспособными сформулировать
будущее" [18].
Другие теоретики Новых Левых подменяют суть проблемы,
призывая своих последователей "воплощать будущее
в настоящее" путем, по существу дела, ведения завтрашнего
образа жизни сегодня настолько, что это привело
к показательному противоречию - создаются "свободные
общества", кооперативы, доиндустриальные коммуны,
очень немногие из которых имеют реальное отношение к
будущему, и большинство коих обнаруживает, напротив,
лишь страстное увлечение прошлым. Когда мы утверждаем,
что некоторые, хотя едва ли все, сегодняшние молодые
радикалы такж^ разделяют с технократами черты вирулентного
элитизма, сюда примешивается ирония. Нападая на
бюрократию и требуя "демократии", они сами по себе часто
предпринимают попытки манипулировать группами рабочих,
черных или студентов, от чьего имени они требуют
участия в общественной жизни.
Рабочие массы в условиях высокотехнологического общества
совершенно индифферентны к призывам политической
революции, нацеленной на смену формы собственности,
поскольку для большинства людей улучшение благосостояния
означает лучшее, а не худшее существование, и они рассматривают
свою столь презираемую "пригородную жизнь
среднего класса" как приобретение, а не лишение.
Сталкиваясь с этой упрямой реальностью, недемократические
элементы в среде Новых Левых склоняются к маркузианскому
выводу, что массы слишком буржуазны, слишком
коррумпированы и испорчены Мэдисон Авеню, чтобы
знать, что для них хорошо. А значит, революционная элита
должна установить болев гуманное и демократическое будущее,
даже если это означает, что его придется силком заталкивать
в горло тем, кто слишком глуп, чтобы разбираться
в своих собственных интересах. Короче говоря, цели
общества должны устанавливаться элитой. Технократ и антитехнократ
часто оказываются братьями в элите.
Однако система формулирования целей, основанная на
элитистских предпосылках, больше не является "эффективной".
В борьбе за контроль над переменами она является все
более контрпродуктивной, потому что при супериндустриализме
демократия становится не политической роскошью,
а первичной необходимостью. Демократические политические
формы на Западе возникли не потому, что несколько гениев
своей волей воплотили их в жизнь, или потому, что человек
проявил "неистощимую волю к свободе". Они
возникли потому, что историческая потребность в социальной
дифференциации и системах более быстрого реагирования
требовала чувствительной обратной социальной связи.
Политическая демократия путем вовлечения все большего
числа людей в процесс принятия социальных решений облегчает
обратную связь. Именно эта обратная связь является
существенно необходимой для контроля. Чтобы обрести
контроль над ускоряющимися переменами, нам понадобятся
еще более развитые и более демократичные механизмы обратной
связи. Однако технократ, по-прежнему мыслящий категориями
"верха" и "низа", часто строит планы без учета
соответствующей немедленной обратной связи с полем, так
что он редко знает, насколько хорошо работают его планы.
Когда он принимает меры для обратной связи, то обычно
спрашивает и получает, в основном, экономические данные
и непропорционально малое количество социальных, психологических
или культурных. Что еще хуже, он строит свои
планы, не принимая в достаточной степени в расчет быстро
меняющиеся потребности и желания тех, чье участие требуется
для успешного осуществления этих планов. Он присваивает
право устанавливать социальные цели самостоятельно
или слепо принимает их от неких вышестоящих властей.
Он не в состоянии признать, что более быстрый темп перемен
требует нового типа информационных систем общества:
скорее петли, нежели лестницы. Информация должна проходить
через эту петлю со все возрастающей скоростью так,
чтобы конечный продукт одной группы становился бы исходным
для других; так, чтобы ни одна группа, какой бы
политически сильной она ни казалась, не могла бы единолично
устанавливать цели для всех.
По мере того как увеличивается число социальных составляющих,
по мере того как изменения раскручивают и
дестабилизируют систему в целом, способность подгрупп
сеять панику возрастает невероятно. По словам блестящего
кибернетика В. Росса Эшби, здесь проявляет себя математический
закон результата, заключающийся в том, что
"когда целая система составлена из некоторого числа подсистем,
та подсистема, которая стремится доминировать,
является наименее стабильной" [19].
Другими словами, по мере роста числа социальных компонентов
и при учете того факта, что любые изменения делают
систему менее стабильной, становится все менее возможным
игнорировать мнение политических меньшинств:
хиппи, черных, низшего и среднего класса, школьных учителей
или пресловутых маленьких старушек в теннисных
туфлях. В медленно движущемся индустриальном контексте
Америка могла повернуться спиной к нуждам черного
меньшинства; в новом, быстро движущемся кибернетическом
обществе это меньшинство может путем саботажа, забастовки
или тысячи других подобных средств разрушить
всю систему. По мере роста независимости все меньшие и
меньшие группы внутри общества достигают все большей
возможности критического разрушения. Более того, по
мере ускорения перемен протяженность временного промежутка,
когда их можно игнорировать, сводится на нет. Следовательно,
"свобода сейчас!"
Это предполагает, что наилучший способ иметь дело с
рассерженными и непокорными меньшинствами - сделать
систему более открытой, принимая их туда как полноправных
партнеров, позволяя им участвовать в установлении социальных
целей, а не пытаться подвергать их остракизму или
игнорировать. Красный Китай, исключенный из Объединенных
Наций и всего мирового сообщества, с гораздо большей
вероятностью может дестабилизировать мир, чем будучи
включенным в систему. Молодые люди, искусственно удерживаемые
в затянувшемся периоде юности и лишенные права
принимать .участие в принятии социальных решений, будут
становиться все более и более нестабильными до тех пор,
пока они не станут угрожать всей системе. Короче говоря,
в политике, промышленности, образовании будет все сложнее
осуществлять цели, поставленные без участия всех тех,
на кого они воздействуют. Продолжение технократического
установления целей сверху вниз приведет к росту социальной
нестабильности, ослаблению контроля над силами перемен,
к еще большей опасности катастрофического, разрушительного
для человека переворота.
Чтобы управлять изменениями, нам, следовательно, потребуется
как прояснение важных долговременных социальных
целей, так и демократизация путей их достижения.
А это означает не что иное, как следующую политическую
революцию в технических обществах - головокружительное
утверждение народной демократии. Настало время
драматического пересмотра направления перемен, пересмотра,
осуществляемого не политиками или социологами,
духовенством или революционной элитой, не техниками
или президентами колледжей, но самим народом. Нам нужно,
совершенно буквально, идти в народ с вопросом, который
почти никогда не задавался людям: "Каким вы хотите
видеть мир через 10, 20, 30 лет?" Нам нужно, короче говоря,
постоянное обсуждение будущего. Настал момент для
формирования в каждой высокотехнологической нации
движения тотальной переоценки самих себя. Публичной самопроверки,
направленной на распространение определения,
как в чисто экономических, так и в социальных категориях,
целей прогресса. На пороге нового тысячелетия, в начале
новой стадии человеческого развития мы слепо спешим в будущее.
Но куда мы хотим идти?
Что бы произошло, если бы мы действительно попытались
ответить на этот вопрос? Вообразите себе историческую
драму, властный революционный прорыв, если каждая
из технологических наций выделит ближайшие пять лет для
интенсивной общенациональной переоценки; если бы по
прошествии пяти лет они бы вышли со своей экспериментальной
повесткой дня будущего, программой, в которой
экономическим целям соответствует столь же широкий набор
социальных целей; если бы каждая нация, в результате,
заявила миру о том, чего бы она хотела для своего народа и
человечества в целом в течение оставшейся четверти века
этого тысячелетия. Давайте созовем в каждой стране, округе,
городе демократическое собрание, чьей задачей будет
критический социальный анализ, который будет утверждать
приоритеты для специфических социальных целей в оставшуюся
четверть века. Такие "ассамблеи социального будущего"
могли бы представлять не только географические
зоны, но и социальные сферы: промышленность, .рабочий
класс, церковь, интеллектуальные сообщества, искусство,
женщин, этнические и религиозные группы, студентов, с
представительством неорганизованных.
Не существует безошибочных способов дать гарантию
равного представительства для всех, для выяснения желаний
бедных, косноязычных или изолированных. Нужно только
знать, что нам нужно включить в программу - и мы найдем
способ. Фактически, проблема участия в определении будущего
не является проблемой только бедных, косноязычных
или изолированных. Высокооплачиваемые начальники, богатые
профессионалы, исключительно красноречивые интеллектуалы
и студенты - все рано или поздно чувствуют
себя отрезанными от власти, позволяющей влиять на направление
и темп перемен. Вовлечение их в систему, превращение
их в часть руководящего механизма общества является наиболее
важной политической задачей грядущего поколения.
Представьте себе, каков бы был эффект, если бы было предоставлено
место для того, чтобы все, кто будет жить в будущем,
могли высказать свои пожелания относительно него;
короче говоря, представьте массовое, глобальное упражнение
в предварительной демократии.
Ассамблеи социального будущего не должны - и, обладая
свойством определенной текучести - не могут быть фиксированными,
постоянными институтами. Напротив, они
могут принять форму специальных групп, возможно - собираемых
через регулярные промежутки времени, при том условии,
что каждый раз в их работе участвуют разные представители.
Сегодня граждане по необходимости служат
присяжными; они посвящают этой службе несколько дней
или несколько недель своего времени, сознавая, что система
присяжных является одной из гарантий демократии, и
хотя эта служба может быть беспокойной, кто-то ведь должен
это делать. Ассамблеи социального будущего могут
быть организованы подобным же образом, с постоянным
притоком участников, которые собираются вместе на короткие
периоды, чтобы служить "общественными консультантами
по будущему". Такие исходные организмы для выражения
воли огромного числа людей, с которыми до сих
пор не советовались, могли бы стать в результате городскими
собраниями будущего, в которых миллионы людей помогали
бы формировать свои собственные отдаленные
судьбы. Некоторым этот призыв к некой форме неопопулизма,
без сомнения, покажется наивным. Однако ничто не может
быть более наивным, чем представление о том, что мы
можем и дальше управлять обществом так же, как мы делаем
это сейчас. Некоторым это покажется непрактичным.
Однако ничто не может быть более непрактичным, чем попытка
навязывать человеческое будущее сверху. Что было
наивным при индустриализме, может быть реалистичным
при супериндустриализме. То, что было практичным, может
стать абсурдным.
Обнадеживает тот факт, что сегодня у нас есть потенциал
для осуществления громадных прорывов в демократическом
принятии решений, если мы творчески подойдем к новым
технологиям, как "жестким", так и "мягким", которые
имеют отношение к этой проблеме. Так, передовые телекоммуникации
предполагают, что участникам ассамблей
социального будущего не придется буквально встречаться
в одной комнате, но они смогут просто подключиться к сети
коммуникаций, которая опутает весь мир. Встречи ученых
для обсуждения исследовательских целей, касающихся будущего
или целей, инваДроментального состояния, могут
привлечь участников одновременно из множества стран.
Собрание сталеваров, деятелей профсоюзов и руководителей,
призванное обсудить вопросы автоматизации и улучшения
работы, могло бы связаться с участниками на многих
заводах, в конторах или на товарных складах независимо
от того, насколько они разбросаны или удалены. На встрече
культурного сообщества в Нью-Йорке или Париже - художников
и завсегдатаев галерей, писателей, драматургов
и зрителей - для обсуждения соответствующих долговременных
перспектив культурного развития города, могли бы
демонстрироваться с помощью видео и других техник реальные
виды художественной продукции, имеющие отношение
к дискуссии, архитектурных проектов новых сооружений,
новых художественных средств, которые стали
доступными благодаря техническому развитию, и так далее.
Какой будет культурная жизнь большого города в будущем?
Какие ресурсы потребуются, чтобы реализовать
данный набор целей?
Чтобы ответить на такие вопросы, все социальные ассамблеи
будущего могут и должны опираться на технический персонал,
которые мог бы обеспечить данные по социальным
и экономическим издержкам разнообразных проектов и показывал
бы издержки и блага предполагаемого сбыта. Так
что участники могли бы выбирать между альтернативными
видами будущего, опираясь на реальную информацию. Таким
образом, каждая ассамблея могла бы прийти йе просто к
смутно выраженным отдельным надеждам, но к всеобъемлющему
утверждению приоритетов завтрашнего дня, выраженному
в терминах, которые могут быть сравнимы с заявлениями
других групп.
Эти ассамблеи социального будущего не будут просто
"говорильнями". Мы быстро разрабатываем игры и моделирующие
упражнения, чье главное достоинство заключается
в том, что они помогают играющим прояснить свои
собственные ценности. В университете штата Иллинойс в
рамках проекта "Платон" Чарльз Осгуд проводит эксперименты
с компьютерами и обучающими машинами, которые
привлекут значительную часть общественности к планированию
воображаемого предпочитаемого будущего путем
игры [20]. В Корнельском университете Хосе Веллегас,
профессор факультета Дизайна и Инвайроментального
Анализа, начал создавать с помощью чернокожих и белых
студентов разнообразные "игры гетто", которые обнажают
для играющих последствия разнообразных предполагаемых
тактик и таким образом помогают им прояснить цели.
Ghettol984 показывает, что произошло бы, если бы действительно
были приняты рекомендации, разработанные
комиссией Кернера по нарушению общественного порядка
- национальной Комиссией США по Национальным Беспорядкам;
она показывает, как последовательность, в которой
эти рекомендации выполнялись бы, повлияла бы на их
конечное воздействие на гетто. Она помогает играющим,
как белым, так и черным, прояснить их общие цели, а также
неразъясненные противоречия. В таких играх, как Перу
2000 или Скваттер Сити 200, играющие планируют сообщество
будущего. В "Нижнем Истсайде" - игре, которую
Веллегас действительно надеется провести в округе Манхетгена,
носящем это название, игроками будут уже не студенты,
а реальные жители округа - бедные рабочие, белые
из среднего класса, мелкие пуэрториканские бизнесмены
или молодежь, безработные черные, полиция, хозяева доходных
домов и городские чиновники.
Весной 1969 года 50 000 студентов высшей школы из Бостона,
Филадельфии и Сиракуз, штат Нью-Йорк, участвовали
в отснятой телевидением игре, представлявшей собой
войну в Конго в 1975 году. Пока телевизионные команды
моделировали кабинеты в России, Красном Китае и США и
решали проблемы дипломатии и политического планирования,
студенты и учителя смотрели, обсуждали и предлагали
напрямую по телефону советы игрокам [21].
Такие же игры, включающие не десятки, а сотни тысяч и
миллионы людей, могут быть организованы, чтобы помочь
нам сформулировать цели будущего. В то время как телевизионные
игроки играли бы роли высших правительственных
чиновников, пытающихся справиться с кризисом - например,
экологическим бедствием - профсоюзы, женские клубы,
церковные группы, студенческие организации и другие учреждения
могли бы собраться, чтобы вместе посмотреть программу,
выработать коллективное решение о том, какой выбор
нужно сделать, и отослать свои суждения главным
игрокам. Специальные сигнальные панели и компьютеры
могли бы лодбирать ответы или распределять голоса "за" и
"против" в их собственных домах.
Такие техники, еще очень примитивные сегодня, станут
фантастически сложными в ближайшие годы и обеспечат нас
систематическими способами сбора результатов коллективного
голосования по вопросам о предпочитаемом будущем,
учета мнений людей, даже неискушенных в академических
дебатах или парламентских процедурах.
Было бы нелепо ожидать, что такие городские собрания
будущего будут опрятными или гармоничными, или что они
будут организованы одинаковым образом повсюду. В некоторых
местах ассамблеи социального будущего могут быть
созданы общественными организациями, советами по планированию
или правительственными учреждениями. В других
местах их могут субсидировать профсоюзы, молодежные
группы или отдельные ориентированные на будущее политические
лидеры. Еще где-то начинания могут поддержать церкви,
фонды или добровольные организации. А еще где-то они
могут возникнуть не из официального призыва к согласию,
но как неофициальная реакция на кризис.
Также было бы ошибочным воспринимать цели, выработанные
такими ассамблеями, как составляющие вечных платонических
идеалов, дрейфующих где-то в метафизических
областях. Скорее, они должны рассматриваться как временные
показатели направления, широкие перспективы, годные
только для ограниченного времени и предназначенные сообществам
или нациям.
Тем не менее такие ориентированные на будущее и формирующие
его сами события могли бы иметь огромное политическое
влияние. Действительно, они могли бы оказаться
решением для всей системы представительной политики -
системы, пребывающей сейчас в глубоком кризисе.
Массы избирателей сейчас настолько удалены от контакта
со своими выбранными лидерами, проблемы, стоящие
на повестке дня, являются столь технически сложными,
что даже образованные граждане среднего класса
чувствуют себя безнадежно выключенными из процесса
выяснения целей. Вследствие общего ускорения жизни между
выборами происходят так много всего и так быстро, что
политики все меньше считаются с "народом у себя дома".
Более того, этот народ продолжает изменяться. В теории,
избиратель, недовольный работой своего представителя,
может проголосовать против него в следующий раз. На практике,
для миллионов людей это уже становится невозможным;
массовая мобильность выносит их за пределы общества, а
иногда и вовсе лишает их избирательных прав. В район
прибывает поток новичков, политик все чаще обращается
к новым лицам. В итоге, он может никогда не быть призван
к ответу за свою работу - или за обещания, данные последней
группе избирателей.
Еще более разрушительной для демократии является временная
база политики. Временной горизонт политика обычно
простирается не дальше следующих выборов. На конгрессах
и международных конференциях, в парламентах и
городских советах - в законодательных организациях вообще
- недостаток времени, ресурсов или организационных
форм, требует серьезных размышлений над долговременным
будущим. Что до гражданина, то наиболее крупные, наиболее
отдаленные цели его округа, государства или нации являются
последними, в чем с ним советуются.
Избирателя могут спросить о специфических проблемах,
но никогда - об общих очертаниях предпочитаемого
будущего. На самом деле, в политике не существует института,
при помощи которого обычный человек мог бы выразить
свое мнение по поводу будущего. Его никогда не просили
думать об этом, а в тех редких случаях, когда он это
все-таки делает, у него нет организационных способов внедрить
свое мнение на политическую арену. Отрезанный от
будущего, он становится политическим евнухом. По этим и
другим причинам мы стремимся к неизбежному разрушению
всей системы политического представительства. Если
законодательные институты вообще выживут, им понадобятся
новые связи со своими избирателями, новые связи с завтрашним
днем. Ассамблеи социального будущего могут
обеспечить средство воссоединения избирателя со своей
базой, настоящего с будущим. Созываемые через большие,
но равные промежутки времени, такие ассамблеи могли бы
обеспечить более чуткую оценку воли народа, чем любая,
доступная нам сегодня. Сам факт созыва таких ассамблей
привлек бы к политической жизни миллионы людей, которые
сегодня игнорируют ее. Постановка мужчин и женщин
лицом к лицу с будущим, создающая необходимость глубоко
задуматься как о своих личных судьбах, так и об ускоряющихся
общественных траекториях, поставила бы глубокие
этические проблемы.
Просто постановка таких вопросов перед людьми была
бы сама по себе освобождающей. Сам процесс социальной
оценки подтянул бы и вдохновил население, до смерти уставшее
от технических обсуждений того, как добраться куда-то
- куда еще неизвестно, хотят ли попасть люди. Ассамблеи
социального будущего могли бы помочь прояснить различия,
которые все больше разделяют нас в наших быстро
фрагментирующихся обществах. Они могли бы, иными словами,
определить общие социальные потребности - потенциальные
основы временных объединений. Таким образом, они
могли бы объединить разнообразные политические устройства
в нетрадиционное сочетание, из которого неизбежно
возникли бы новые политические механизмы. Однако наиболее
важно то, что ассамблеи социального будущего могли
бы сместить культуру в направлении супериндустриального
временного уклона. Фокусируя общественное внимание в
большей степени на долговременных целях, чем на немедленных
программах, побуждая людей выбирать предпочтительное
будущее из ряда возможных вариантов, такие ассамблеи
могли бы драматизировать возможности гуманизации
будущего, возможности, на которые уже многие махнули
рукой как на утраченные. Поступая так, ассамблеи социального
будущего могли бы высвободить могучие конструктивные
силы - силы сознательной эволюции.
На данный момент ускорение, вызванное человеком, стало
ключом ко всему эволюционному процессу на планете.
Уровень и направление эволюции других видов, само их
выживание зайисят от решений, принимаемых человеком. Однако
ничто внутри неизбежного эволюционного процесса не
гарантирует выживание самого человека. В прощлом, по
мере того как разворачивались успешные стадии социальной
эволюции, человеческое сознание скорее следовало за событием,
чем ему предшествовало. Поскольку изменения были
медленными, человек мог приспосабливаться несознательно,
"органически". Сегодня бессознательное приспособление
больше не является адекватным. Сталкиваясь со способностью
изменять гены, создавать новые виды, заселять планеты
или у
...Закладка в соц.сетях
