Жанр: Наука
Футурошок
..., находится рядом с
ней. Но чем быстрее он едет, тем дальше от дороги должен
быть расположен знак, чтобы дать ему время отреагировать.
Таким же самым образом общее ускорение жизни заставляет
нас расширять наш временной горизонт, или возникает риск
того, что события застанут нас врасплох. Чем быстрее меняется
окружение, тем большее требуется чувство будущего.
Некоторые индивидуумы, конечно, так далеко устремлены
в будущее, что их предчувствия становятся эскапистическими*
фантазиями. Однако гораздо чаще предчувствие человека
так неясно и ограничено, что изменения постоянно
становятся для него неожиданностью. Адаптивный индивидуум,
по-видимому, способен заглядывать вперед во времени
как раз на "нужную" дистанцию, способен оценивать альтернативы,
открывающиеся ему, до того, как возникнет
необходимость принять финальное решение. Он может заранее
делать пробные решения [10].
Работы социологов, таких как Ллойд Форнер в США и
Элиот Джек в Британии, показали, как важен этот временной
элемент в управлении принятием решений. Работник на
конвейере получает работу, требующую от него мыслей
только о событиях, ближайших к нему по времени. Люди,
которые поднимаются по служебной лестнице, должны с
каждым повышением заниматься событиями, все более удаленными
от них в будущее [II]. Социолог Бенджамин Синглер
из Университета Западного Онтарио, работавший в области
социальной психиатрии, пошел еще дальше - по
Синглеру, будущее играет огромную, часто недооцениваемую
роль в настоящем поведении. Например, он утверждает,
что "Я" ребенка частично зависит от того, куда он движется и
кем он становится. Цель, к которой двигается ребенок в своем
ролевом имидже, направленном в будущее - это концепция
того, кем он хочет быть в различных точках будущего.
Этот "ролевой" имидж, направленный в будущее, по
Синглеру, "имеет тенденцию организовывать образ жизни
* Прим. ред.: от английского escape - избегать, ставшего психологическим
термином для обозначения ухода от реальности.
344
индивидуума и придавать ему собственное значение. Если
будущая роль нечетко определена или функционально является
несуществующей, то значение, которое связано с поведением,
поощряемым большим обществом, не существует;
школьная работа обесценивается наряду с правилами общества
среднего класса и родительской дисциплиной".
Проще говоря, Синглер утверждает, что каждый индивидуум
несет в себе не только образ себя в конкретное время, но
и набор своих образов, желательных для него в будущем.
Эта личность будущего предоставляет ребенку точку фокуса.
Это магнит, к которому его тянет; рамки для настоящего,
можно сказать, образуются в будущем [12].
Можно подумать, что образование, озабоченное развитием
индивидуальности и усилением адаптивности, сделает
все возможное для того, чтобы помочь детям освоить надлежащий
временной базис, найти допустимую степень погружения
в будущность. Нет более опасного заблуждения.
Рассмотрим, например, контраст между тем, как школьник
рассматривает пространство и время. Каждый ученик
практически в каждой школе тщательно локализуется в пространстве.
Он должен изучать географию, карты, чертежи и
глобус. Все это вместе помогает ему найти свое пространственное
положение. Мы не только определяем его позицию
по отношению к городу, региону или стране, мы даже пытаемся
объяснить пространственное отношение Земли к остальной
части Солнечной Системы и даже Вселенной.
Однако когда речь идет о положении ребенка во времени,
мы проделываем с ним жестокий и калечащий его трюк. Он
погружается в достаточной степени в прошлое нации и мира,
он изучает Древнюю Грецию и подъем феодализма, Французскую
Революцию и прочее. Ему рассказывают библейские
истории и легенды. Его пичкают бесконечными рассказами
о войнах, революциях, и восстаниях - и все это
снабжено ярлычками с датами.
В какой-то момент ему даже расскажут о текущих событиях.
Его могут попросить принести газетные вырезки, особо
предприимчивый учитель может даже предложить ему посмотреть
вечерние новости по телевизору. Короче, ему предлагают
маленькие фрагменты настоящего времени.
И далее время останавливается. Школа молчит о завтрашнем
дне. "Наши исторические курсы не только заканчиваются
годом, когда их преподают, - писал профессор
Осип Флехтштейн в прошлом поколении, -но та же ситуация
происходит при изучении политической науки, экономики и
биологии". Гонка времени неожиданно останавливается.
Студент обращен назад, а не вперед; будущее, как бы изгнанное
из класса, изгоняется и из его сознания. Будущего
как будто нет [13].
Это грубое искажение чувства времени демонстрирует
яркий эксперимент, проведенный психологом Джоном Кондри,
профессором Отделения Человеческого Развития Корнельского
Университета. Кондри давал студентам образцы
начала рассказа. Там описывался вымышленный профессор
Хофман, его жена и приемная дочь-кореянка. Дочь находят
плачущей, в разорванной одежде среди группы детей. Студентам
предлагается завершить рассказ.
Испытуемые не знали, что они разделены на две группы.
В одной из них начало рассказа было составлено в прошедшем
времени, в другой - в будущем. Помимо этого, и рассказ,
и задания для первой и второй группы были абсолютно
идентичными.
Результаты эксперимента показали отчетливое различие
в выполнении задания среди этих групп. Те студенты,
что продолжали рассказ в прошедшем времени, нашли относительно
богатые и интересные концовки, населили свои
произведения новыми персонажами, творчески создали новые
ситуации.
Группа, работающая в будущем времени, создала необычайно
жидкие концовки, бедные вымыслом и творчеством.
Прошлое воспринималось наполненным, а будущее - пустым.
"Кажется, - говорит профессор Кондри, - что нам легче
говорить о прошлом, чем о будущем" [14].
Если наши дети должны более успешно адаптироваться
к быстрым переменам, это искажение времени должно быть
прекращено. Мы должны сделать их чувствительными к возможностям
и вероятностям завтрашнего дня - усилить их
чувство будущего.
Общество имеет множество встроенных временных связок,
позволяющих соединить нынешнее поколение с прошлым.
Наше чувство преемственности развивается в контакте
со старшим поколением, нашим знанием истории,
культурным и научным наследием. Оно усиливается при непосредственном
контакте с объектами, которые нас окружают,
каждый из которых происходит из прошлого и дает нам
необходимую идентификацию с ним.
Однако таких связок не существует для нашего чувства
будущего. У нас нет объектов, родственников, произведений
искусства, которые происходили бы из будущего.
Несмотря на это, существуют способы направить человеческий
разум вперед так же, как и назад. Нам нужно начать
с формирования более сильного сознания будущего с участием
публики. И не только путем комических выходок Пана
Роджерса, фильмов типа "Барбареллы" или статей о чудесах
космических путешествий или медицинских исследований.
Они помогают, но на самом деле необходимо фокусирование
на социальных и личных последствиях будущего, а не только
на его технологических характеристиках.
Если современный индивидуум хочет справиться с изменениями,
эквивалентными тысячелетиям, в течение срока
своей жизни, он должен хранить в своей голове достаточно
точные, хотя и грубые образы будущего. В сознании средневековых
людей существовал образ загробной жизни, дополненный
живыми ментальными картинами небес и ада.
Нам нужно сейчас размножить динамические несверхъестественные
картины того, какова будет приходящая жизнь,
как она будет звучать...
Нам нужно распространять динамические несверхъестественные
образы временной жизни: как она будет выглядеть,
какова она будет на вкус и запах в приближающемся
будущем.
Для образования подобных образов и смягчения воздействия
шока будущего мы должны научить людей размышлять
о предстоящем. Нужно с детства побуждать людей к свободному
размышлению - с фантазией не только о том, что
будет на следующей неделе с ними, но о том, что будет в
следующем поколении со всей человеческой расой. Мы
предлагаем нашим детям курсы по истории прошлого; почему
не предложить курсы о будущем. Курсы, в которых
возможности и вероятности будущего систематически исследуются
- как мы сейчас исследуем социальную систему
Рима или расцвет феодализма.
Роберт Юнг, один из ведущих европейских футурологов,
сказал: "Сейчас, почти исключительно, акцент делается
на изучении того, что случилось и делалось. Завтра по
крайней мере одна треть всего обучения будет посвящена
текущей научной, технической и философской работе, будущим
кризисам и, возможно, будущим ответам на этим
проблемы" [15].
У нас нет литературы из будущего для этих курсов, но
есть литература о будущем - это не только великие утопии,
но и современная научная фантастика. Научную фантастику
считают низким жанром литературы и, может быть, она
заслуживает этой оценки. Но если мы будем ее рассматривать
как разновидность социологии будущего, а не как литературу,
то научная фантастика возымеет огромную ценность
в расширении границ ума для образования привычки предчувствия.
Нашим детям стоит изучать Артура Кларка, Вильяма
Тэна, Брэдбери не только потому, что эти писатели могут
рассказать о ракетных кораблях и машине времени, но
потому что они могут направить молодые умы на мысленные
исследования джунглей политических, социальных, психологических
и других проблем, которые им встретятся, когда
они повзрослеют. Научная фантастика должна быть обязательным
чтением на курсах обучения будущему.
Но студенты должны не только читать. "Будущее",
игра, продаваемая Кайзер Алюминум, показывает игрокам
различные альтернативы будущего и предлагает им выбор.
Она показывает связь технологических и социальных событий,
приучает игрока думать в терминах вероятности и помогает
выявить роль ценностей в принятии решений. В Корнельском
университете профессор Хосе Велегас с помощью
группы студентов создал несколько игр, посвященных жилищу
и общинной жизни будущего. Другая игра посвящена
выяснению путей взаимодействия технологии и ценностей
в завтрашнем мире.
С маленькими детьми возможны другие игры. Для проявления
ролевого образа, направленного в будущее, студентам
можно предложить написать их будущие биографии -
через 5,10,20 лет. Обсуждая это в классе, сравнивая различные
предположения, можно определить и выявить противоречия
в детских устремлениях. Когда Я разделяется на серию
Я, этот метод может поддержать непрерывность в индивидууме.
Если дети в 15 лет, например, получают будущие автобиографии,
написанные ими в 12, они могут увидеть, как созревание
изменило их собственный образ будущего. Им можно
помочь понять, как их ценности, таланты и знания влияют на
их собственные возможности.
Студенты, которым предложили подобное задание, должны
помнить, что их братья, родители и друзья тоже станут
старше и могут описать будущее своих близких.
Подобное упражнение вместе с изучением вероятности и
простых методов предсказания, которые могут использоваться
в личной жизни, помогут очертить и модифицировать
индивидуальную концепцию будущего. Они могут образовать
новую индивидуальную временную базу, развить новую
чувствительность к завтрашнему дню, которая поможет
справляться с сегодняшними трудностями.
Среди высокоадаптированных индивидуумов те, которые
действительно живы и живут в своем времени, испытывают
реальную ностальгию по будущему. Критическое
принятие всех возможных завтрашних ужасов, осознанная
вера в изменение ради изменений, мощное любопытство,
стремление ЗНАТЬ, что случится дальше [16].
Это стремление производит странные и удивительные
вещи. Однажды зимой я видел, как странный трепет пробежал
по семинарской аудитории, когда седой мужчина объяснял
группе незнакомых людей, что привело его слушать мои
лекции по социологии будущего. Группа включала корпоративных
стратегических планировщиков, персонал из крупных
фондов, издательств и исследовательских центров.
Каждый участник привел свои причины посещения лекций.
Наконец заговорил маленький мужчина в углу. Он рассказал,
не очень правильным языком, о том, что он делал иголки
всю свою жизнь и, дожив до семидесяти семи лет, захотел
получить то, что не удалось получить в юности. Он захотел
знать будущее, умереть образованным человеком.
Неожиданное молчание после его реплики до сих пор
стоит у меня в ушах. Перед этим красноречием весь глянец
дипломированных специалистов, высоких чинов и титулов
пропал. Я надеюсь на то, что этот человек еще жив, наслаждается
своим будущим и учит других, как учил нас в тот
вечер.
Когда миллионы проникнутся этой страстью к будущему,
мы будем иметь общество, гораздо лучше приспособленное
к изменениям. Оригинальная задача образования -
создать такую любознательность и чуткость. Образование
должно переместиться в будущее время.
УКРОЩЕНИЕ ТЕХНОЛОГИИ
Шок будущего может быть предотвращен, но для этого
потребуются веские социальные и даже политические меры.
Высокая скорость изменений может определяться многими
факторами: рост населения, урбанизация, старение населения
- все играет роль. Однако технологический прогресс
является критическим узлом в сети изменений. Фактически,
это главный узел. Мощной стратегией против грядущего
массового футурошока является сознательная регуляция
технологического процесса.
Мы не можем и не должны останавливать технологический
прогресс. Только романтические дураки болтают о возвращении
к природному состоянию.
Природное состояние - это когда дети болеют и умирают
от недостатка медицинского обслуживания, когда недоедание
истощает мозг, когда типичная жизнь является "бедной,
отвратительной, животной и короткой". Повернуться спиной
к технологии было бы не только глупо, но и аморально.
Учитывая, что большинство людей все еще живет в
XII веке, мы не можем всерьез говорить об отказе от прогресса.
Сознательно повернуться спиной к часам - значило бы
обречь миллиарды людей на вынужденное постоянное бедствие,
именно в тот исторический момент, когда их освобождение
становится возможным. Значит, нам нужно не меньше,
а больше технологии.
В то же время нельзя отрицать, что мы часто применяем
новые технологии нелепо и эгоистично; спеша создать технологию
для скорейшего получения преимущества, мы превратили
нашу окружающую среду в физический и социальный
очаг напряженности.
Ускоряющееся распространение и самоусиливающийся
характер технологического прогресса, при котором каждый
35в
шаг вперед облегчает не один, а много дополнительных
дальнейших шагов, тесная связь между технологией и социальными
учреждениями создают форму психологического
загрязнения, кажущегося безостановочным ускорением
темпа жизни.
С психическим загрязнением соперничают индустриальные
выбросы, которые заполняют наши небеса и моря. Пестициды
и гербициды проникают в нашу пищу. Исковерканные
остовы автомобилей, алюминиевые котлы, не подлежащие
переработке стеклянные бутылки и синтетические пластики
образуют горы мусора по мере того, как тает наше сопротивление.
Мы не знаем, что делать с нашими радиоактивными
отходами - закачивать в землю, выстреливать в открытый
космос или сливать их в океаны.
Наша технологическая мощь растет, но побочные эффекты
и потенциальный ущерб также увеличиваются. Мы
создаем риск теплового загрязнения самих океанов, перегрева
их, уничтожения морской жизни, вероятно, даже растопления
полярных льдов. На земле мы концентрируем такие
огромные массы населения на таких малых островках
городских технологий, что угрожаем использовать атмосферный
кислород быстрее, чем он может быть возмещен,
увеличивая возможность возникновения новых Сахар там,
где сейчас находятся города. Путем такого разрушения
природной экологии, мы можем буквально, по словам эколога
Барри Коммона, "уничтожить планету как место, пригодное
для существования человека" [1].
НЕБЛАГОПРИЯТНАЯ
ТЕХНОЛОГИЧЕСКАЯ РЕАКЦИЯ
По мере того, как последствия безответственно примененных
технологий становятся все более мрачными и очевидными,
нарастает негативная политическая реакция. Случай
с нефтеналивным танкером, загрязнившим восемьсот
квадратных миль Тихого океана, вызвал шок и негодование
во всех Соединенных Штатах [2].
Промышленник-мультимиллионер из Невады Ховард
Хьюдес подготовил законопроект, направленный на предотвращение
продолжения подземных ядерных испытаний комиссией
по атомной энергии. В Сиэтле компания "Боинг" борется
с решительным протестом против своих планов создания
сверхзвукового реактивного транспортного самолета. В Вашингтоне
общественное мнение заставляет пересмотреть политику
ракетных вооружений. В МТ1, Висконсинском,
Корнуэлльском и других университетах студенты откладывают
свои микроскопы и логарифмические линейки во время
"исследовательского моратория" [3], настаивающего на
обсуждении социальных последствий их работы. Студенты
организуют "курсы экологической грамотности", и Президент
выступает с лекцией об экологической опасности. Дополнительные
признаки обеспокоенности нашим технологическим
бедствием мы наблюдаем в Британии, Франции и
других странах [4].
Мы видим здесь первые проблески международного бунта,
который пошатнет парламенты и конгрессы в грядущие
десятилетия. Протест против разрушительных последствий
безответственно применяемых технологий может вылиться
в патологическую форму - типа футурофобного фашизма
с учеными вместо евреев в концентрационных лагерях. Больным
обществам требуются козлы отпущения. По мере того,
как давление изменений все больше бьет по личности и распространенность
футурошока растет, этот кошмарный исход
становится все более вероятным. Символично, что лозунг,
нацарапанный на стене бастующими студентами
Парижа, гласит: "Смерть технократам!" [5].
Однако нельзя позволить, чтобы нарождающееся всемирное
движение контроля за технологиями попало в руки
технофобов, нигилистов и романтиков в духе Руссо. Потому
что мощь технологического напора слишком велика,
чтобы быть остановленной пароксизмами луддитов. Еще
хуже - безрассудные попытки остановить технологию породят
результаты столь же разрушительнме, как и опрометчивые
попытки развивать ее.
Зажатые между этими двумя смертельными опасностями,
мы отчаянно нуждаемся в движении за ответственное
использование технологий. Мы нуждаемся в широком политическом
объединении, которому будут, в разумной степени,
вверены дальнейшие научные исследования и технологическое
развитие - но на селективной основе. Не
растрачивая свою энергию в публичном обличении Машины
или негативистской критике космических программ,
оно должно будет сформулировать ряд позитивных технологических
целей для будущего [6].
Такой набор целей, будучи всеобъемлющим и тщательно
разработанным, может внести порядок в область, ныне
пребывающую в полном беспорядке. К 1980 году, согласно
Аурелио Пецеи, итальянскому экономисту и промышленнику,
расходы на исследования и развитие в Соединенных
Штатах и Европе достигнут семидесяти трех миллиардов
долларов в год. Этот уровень затрат добавляется к трем
четвертям триллиона долларов за десятилетие. При таких
суммах мы можем предположить, что правительства будут
планировать технологическое развитие возможно более
тщательно, соотнося его с широкими социальными целями и
настаивая на строгом соответствии. Ничто не может быть
болееошибочным.
"Никто, даже самый блестящий ученый из живущих сегодня,
не знает, куда нас ведет наука", - говорит Ральф
Лапп, научно ориентированный писатель. - Мы находимся в
поезде, который набирает скорость, спеша по пути с неизвестным
количеством поворотов к неизвестному пункту назначения.
В кабине машиниста нет ни единого ученого, а на
стрелках могут быть демоны. Большая часть общества сидит
в тормозном вагоне и смотрит назад" [7].
Едва ли обнадеживает тот факт, что, когда Организация
Международного Сотрудничества и Развития выпустила
объемный доклад о состоянии науки в США, один из его авторов,
бывший премьер-министр Бельгии, признавался:
"Мы пришли к выводу, что мы искали что-то, чего там не
было: научную политику" [8].
С еще меньшим успехом Комитет мог искать что-нибудь,
напоминающее сознательную технологическую политику.
Радикалы часто обвиняют "правящий класс", или "ведомство",
или "их" в том, что они контролируют общество
враящебным состоянию масс образом. В некоторых случаях
эти обвинения справедливы. Однако сегодня мы сталкиваемся
с еще более опасной реальностью: многие социальные
недуги в меньшей степени являются последствиями контроля,
нежели результатами подавляющего отсутствия контроля.
Ужасная правда заключается в том, что, насколько это
касается технологии, никто не виноват.
ВЫБИРАЯ КУЛЬТУРНЫЕ СТИЛИ
Поскольку индустриализующаяся нация бедна, она имеет
тенденцию приветствовать любое технологическое новшество,
которое обещает улучшить производительность
экономики или материальное благосостояние. Это, фактически,
и есть молчаливая технологическая политика, и она
может привести к крайне быстрому экономическому росту.
Однако она является также и грубой недальновидной политикой,
и, в результате этого, все виды новых машин и процессов
внедряются в общество без учета их вторичных или
долговременных последствий.
Как только общество начинает погоню за супериндустриализмом,
эта политика "всепригодности" становится совершенно
и опасно неадекватной. Помимо роста технологической
мощи и возможностей, также возрастает количество
вариантов выбора. Развитая технология позволяет создать
избыток выбора товаров, культурных изделий, услуг, субкультов
и образов жизни. В то же время избыток выбора становится
характерной чертой самой технологии. Обществу
предлагаются все более разнообразные нововведения, и проблема
выбора становится все более и более острой. Простая
старая политика, при которой выбор делался, исходя из
кратковременного экономического преимущества, оказывается
опасной, запутывающей, дестабилизированной.
Сегодня нам нужны более утонченные критерии выбора
между технологиями. Такие политические критерии нам
нужны не только для того, чтобы избежать каких-либо бедствий,
но и для того, чтобы помочь нам обнаружить завтрашние
возможности. Впервые столкнувшись с избыточным технологическим
выбором, общество должно производить не
единовременный, а комплексный отбор машин, технологий и
систем. Оно должно выбирать так же, как личность выбирает
свой образ жизни; оно должно принимать сверхрешение
относительно своего будущего. Более того, так же как отдельный
человек может осуществить разумный выбор между
совершенно различными образами жизни, общество сейчас
может осуществить выбор между различными культурными
стилями. Это является новым фактом в истории. В прошлом
культура возникала непреднамеренно. Сегодня мы впервые
можем осуществлять этот процесс сознательно. Причем
применение сознательной технологической политики - наряду
с другими мерами - позволит нам набросать контур
культуры завтрашнего дня.
В своей книге "2000 год" Герман Кан и Энтони Вейнер
дают список сотни технических нововведений, "весьма вероятных
в последней трети двадцатого века". Они простираются
от множества возможностей применения лазера до новых
материалов, новых видов энергии, новых воздушных и
подводных аппаратов, трехмерной фотографии и "человеческого
анабиоза" для медицинских целей. Аналогичные
предположения можно найти и в других источниках. В транспорте,
коммуникациях, любой известной области и некоторых
совершенно невообразимых, мы сталкиваемся с потоком
нововведений [9]. Вследствие этого возможности
выбора являются огромными. Хорошей иллюстрацией служат
новые изобретения и открытия, связанные с проблемой
12 Зап. №905
^
человеческой приспособляемости. Речь идет о так называемом
OLIVER*, который некоторые компьютерные специалисты
стараются создать, чтобы помочь нам справиться с перегрузкой
решениями [10]. В простой форме OLIVER будет
просто персональным компьютером, запрограммированным
так, чтобы обеспечивать человека информацией и принимать
за него малозначительные решения. На этом уровне он
может хранить информацию о приглашении друзей на чашечку
кофе или бокал мартини, данные об уличном движении,
погоде и так далее. Будет установлено устройство, чтобы
напоминать ему о дне рождения его жены или автоматически
заказывать цветы. Он мог бы возобновлять подписку на журналы,
вовремя вносить арендную плату, заказывать бритвенные
лезвия и все такое.
По мере расширения компьютерных систем человек имел
бы информацию, хранящуюся в библиотеках, картотеках
корпораций, больниц, розничных складов, правительственных
учреждений и университетов. OLIVER стал бы для него
универсальным справочником.
Однако многие специалисты в области компьютеров
смотрят гораздо дальше. Теоретически можно сконструировать
OLIVER, который мог бы анализировать содержание
слов своего хозяина, исследовать его выборы, разобраться
в его системе ценностей, совершенствовать собственную
программу для отражения изменений в его ценностях и брать
на себя все больше и больше его решений. Такой OLIVER
мог бы знать, как бы его хозяин отреагировал, по всей вероятности,
на разнообразные предложения, сделанные на заседании
комитета. (Можно представить себе встречу
OLIVERoa, представляющих своих уважаемых хозяев без
непосредственного присутствия последних. Фактически
некоторые "компьютерные конференции" такого типа уже
проводились экспериментаторами.)
OLIVER знал бы, например, проголосует ли хозяин за
депутата X, пожертвует ли он на благотворительное заведение
Y, примет ли приглашение на обед от Z. По словам
одного энтузиаста OLIVER, тренировавшегося на компьютерах
психолога: "Если вы невежа, OLIVER будет знать
это и действовать соответственно. Если вы брачный аферист,
OLIVER будет в курсе этого и поможет. OLIVER будет
ничем иным, как вашим механическим альтер-эго". Пускаясь
в крайности научной фанта
...Закладка в соц.сетях
