Жанр: Психология
Основы теоретической психологии
...твенна особая природа.
В отличие от предметов, действующих на органы чувств, они лишены
вещественности. Это - общие понятия, категории, умственные
конструкты. Если телесность органа чувств самоочевидна, то о
телесном органе познания внечувственных идей ничего неведомо.
Аристотель стремился понять активность разумной души не как
уникальное, ни с чем не сопоставимое явление, а как родственное общей
активности живого, ее частный случай. Он полагал, что принцип
перехода возможности в действительность, то есть активации
внутренних потенций души, имеет одинаковую силу как для разума,
постигающего общие формы вещей, так и для обмена веществ в растениях
или ощущения физических свойств предмета органом чувств.
Но отсутствие вещественных предметов, адекватных деятельности
ума, побудило его допустить существование идей (общих понятий),
подобных тем, о которых говорил его учитель Платон. Тем самым он,
переходя вслед за Платоном на позицию дуализма, обрывал детерминистское
решение психофизической проблемы на уровне животной
души с ее способностью обладать чувственными образами.
Трансформация
учения Аристотеля
в томизм
За пределами этой способности внутренние связи психической
функции с физическим миром обрывались.
Учение Аристотеля о душе решало биологические,
естественнонаучные задачи. В эпоху средневековья
оно было переписано на другой, отвечающий
интересам католичества язык, созвучный
этой религии.
Самым популярным переписчиком стал ФомаАквинский, книги
которого под именем томизма были канонизированы церковью. Типичной
особенностью средневековой идеологии, отражавшей социальное
устройство феодального общества, являлся иерархизм: младший
существует ради блага старшего, низшие - ради высших, и только
в этом смысле мир целесообразен. Иерархический шаблон Фома
распространил на описание душевной жизни, различные формы которой
размещались в ступенчатом ряду - от низшего к высшему. Каждое
явление имеет свое место.
В ступенчатом ряду расположены души - растительная, животная,
разумная (человеческая). Внутри самой души иерархически располагаются
способности и их продукты (ощущение, представление, понятие).
Идея "ступенчатости" форм означала у Аристотеля принцип развития
и своеобразия структуры живых тел, которые отличаются уровнями
организации. В томизме части души выступали как ее имманентные
силы, порядок расположения которых определяется не естественными
законами, а степенью близости к Всевышнему. Низшая часть
души обращена к бренному миру и дает несовершенное познание,
высшая обеспечивает общение с Господом и по его милости позволяет
постигать порядок явлений.
У Аристотеля, как мы отмечали, актуализация способности (деятельность)
предполагает соответствующий ей объект. В случае растительной
души этим объектом является усваиваемое вещество, в случае
животной души - ощущение (как форма объекта, воздействующего
на орган чувств), разумной - понятие (как интеллектуальная
форма).
Это аристотелевское положение и преобразуется Фомой и учение
об интенциональных актах души. В интенции как внутреннем, умственном
действии всегда "сосуществует" содержание - предмет, на
который она направлена. (Под предметом понимался чувственный
или умственный образ.)
В понятии об интенции имелся рациональный момент. Сознание
- не "сцена" или "пространство", наполняемое "элементами".
Оно активно и изначально предметно. Поэтому понятие об интенции
не исчезло вместе с томизмом, но перешло в новую эмпирическую
психологию, как функциональное направление выступило против
школы Вундта.
Важную роль в укреплении понятия об интенции сыграл австрийский
философ Ф. Брентано, выступивший в конце XIX века со своим,
отличным от вундтовского, планом преобразования психологии
в самостоятельную науку, предмет которой никакой другой наукой не
изучается (см. выше).
Будучи католическим священником, Брентано изучил психологические
сочинения Аристотеля и Фомы. Однако Аристотель считал душу
формой тела - и применительно к ее растительным и сенсорным
функциям - сопряженной с физическим миром (телами внешней природы).
Интенция сознания и предмет, который с ней сосуществует,
обрели характер духовных сущностей. Тем самым психофизическая
проблема была "закрыта".
Новое содержание психофизическая проблема приобОброщение
рела в контексте успехов естественнонаучной мысли в
к оптике области оптики, соединившей эксперимент с математикой.
Этот раздел физики успешно разрабатывался в
эпоху средневековья как арабоязычными, так и латиноязычными исследователями.
В границах религиозного мировоззрения они, поставив
душевное явление (зрительный образ) в зависимость от законов,
объективно действующих во внешнем мире, возвращались к психофизической
проблеме, снятой с повестки дня томизмом.
Наряду с трудами Ибн аль-Хайсама важную роль в укреплении этоro
направления сыграло учение о "перспективе" Роджера Бэкона
(ок. 1214-1294).
Оптика переключала мысль с биологической ориентации на физико-математическую.
Использование схем и понятий оптики для
объяснения того, как строится изображение в глазу (то есть психический
феномен, возникающий в телесном органе), ставило физиологические
и психические факты в зависимость от общих законов физического
мира. Эти законы - в отличие от неоплатонической спекуляции
по поводу небесного света, излучением (эманацией) которого
считалась человеческая душа, - проходили эмпирическую проверку
(в частности, путем использования различных линз) и получали математическое
выражение.
Трактовка живого тела (по крайней мере одного из его органов)
как среды, где действуют физико-математические законы, была принципиально
новым ходом мысли, которого не знала античная наука.
Независимо от степени и характера осознания его новизны и важности
самими средневековыми естествоиспытателями в структуре научно-психологического
мышления произошло необратимое изменение,
исходной точкой которого являлось понимание сенсорного акта
(зрительного ощущения) как физического эффекта, строящегося по
законам оптики. Хотя имелся в виду лишь определенный круг феноменов,
связанных с функцией одного из органов, объективно начиналась
интеллектуальная революция, захватившая в дальнейшем всю
сферу психической деятельности, до самых высших ее проявлений
включительно.
Конечно, выяснить пути движения световых лучей в глазу, особенности
бинокулярного зрения и т. д. очень важно, чтобы объяснить механизм
возникновения визуального образа. Но какие основания видеть
в этом нечто большее, чем выяснение физических предпосылок
одной из разновидностей рецепции?
Независимо оттого, претендовали ли Ибн аль-Хайсам, Роджер Бэкон
и другие на это большее, входила ли в их замыслы общая реконструкция
исходных принципов для объяснения психических процессов,
они положили начало такой реконструкции. Опираясь на оптику,
они преодолевали телеологический способ объяснения. Движение
светового луча в физической среде зависит от свойств этой среды, а
не направляется заранее данной целью, как это предполагалось в отношении
движений, совершающихся в организме.
Работа глаза считалась образцом целесообразности. Вспомним, что
Аристотель видел в этой работе типичное выражение сущности живого
тела как материи, организуемой и управляемой душой: "Если бы
глаз был лживым существом, душою его было бы зрение". Зрение,
которое ставилось в зависимость от законов оптики, переставало быть
"душой глаза" (в аристотелевской трактовке). Оно включалось в новый
причинный ряд, подчинялось физической, а не имманентно-биологической
необходимости.
В качестве выражения принципа необходимости издавна выступали
математические структуры и алгоритмы'.
Но сами по себе они недостаточны для детерминистского объяснения
природы, о чем свидетельствует история пифагорейцев и неопифагорейцев,
платоников и неоплатоников, школы, в которых обожествление
числа и геометрической формы уживалось с откровенной
мистикой. Картина радикально изменялась, когда математическая необходимость
становилась выражением закономерного хода вещей в
физическом мире, доступном наблюдению, измерению, эмпирическому
изучению, как непосредственному, так и использующему дополнительные
средства (которые приобретали смысл орудий эксперимента,
например оптические стекла).
Оптика и явилась той областью, где соединились математика и
опыт. Сочетание математики с экспериментом, ведя к крупным достижениям
в познании физического мира, вместе с тем преобразовывало
и структуру мышления. Новый способ мышления в естествознании
изменял характер трактовки психических явлений. Он утверждался
первоначально на небольшом "пятачке", каковым являлась область
зрительных ощущений.
Но однажды утвердившись, этот способ, как более совершенный,
более адекватный природе явлений, уже не мог исчезнуть.
Возникший в эпоху научной революции
Механика и изменение XVII века образ природы как грандиозного
понятий о душе и теле механизма и преобразование понятия о душе
(которая считалась движущим началом
жизнедеятельности) в понятие о сознании как прямом знании субъекта
о своих мыслях, желаниях и т. д. решительно изменили общую
трактовку психофизической проблемы.
Здесь необходимо подчеркнуть, что мыслителями этого периода
проблема, о которой идет речь, действительно рассматривалась как
отношение между психическими и физическими процессами с тем,
чтобы объяснить место психического (сознания, мышления) в мироздании,
в природе в целом. Лишь один мыслитель, а именно Декарт,
не ограничился анализом соотношений между сознанием и физической
природой, но попытался сочетать психофизическую проблему с
психофизиологической, с объяснением тех изменений, которые пре'
Наши термины "алгебра" и "алгоритм" (как и ряд других), пришедшие из
арабоязычной науки, сохраняют память о непреходящем вкладе последней.
терпевают в организме физические процессы, подчиненные законам
механики, порождая "страсти души".
Впрочем, для этого Декарту пришлось покинуть область чисто физических
явлений и спроектировать образ машины (то есть устройства,
где законы механики действуют соответственно конструкции,
созданной человеком).
Гипотеза
психофизического
взаимодействия
Другие крупные мыслители эпохи представляли соотношение телесного
и духовного (психического) в "космических масштабах", не
предлагая продуктивных идей о своеобразных характеристиках живого
тела (как продуцирующего психику устройства) в отличие от неорганического.
Поэтому в их учениях психофизическая проблема не
отграничивалась от психофизиологической.
Отнеся душу и тело к принципиально различным
областям бытия, Декарт попытался объяснить их
эмпирически очевидную связь посредством гипотезы
взаимодействия. Чтобы объяснить возможность
взаимодействия этих двух субстанций, Декарт
предположил, что в организме имеется орган, обеспечивающий
это взаимодействие, а именно так называемая шишковидная железа
(эпифиз), которая служит посредником между телом и сознанием
(см. выше). Эта железа, по Декарту, воспринимая движение "животных
духов", в свою очередь способна благодаря колебанию (вызванному
акцией души) воздействовать на их чисто механическое течение.
Декарт допускал, что, не создавая новых движений, душа может
изменять их направление, подобно тому как всадник способен изменить
поведение коня, которым он управляет. После того как Лейбниц
установил, что во всех находящихся в динамическом взаимодействии
телах остается неизменным не только количество (сила), но и
направление движения, аргумент Декарта о способности души спонтанно
изменять направление движения оказался несовместимым с физическим
знанием.
Реальность взаимодействия междудушой и телом была отвергнута
воспитанными на картезианском учении Спинозой, окказионалистами,
Лейбницем. Спиноза приходит к материалистическому монизму,
Лейбниц - к идеалистическому плюрализму.
Признав атрибутивное (а не субстанциональное)
Новаторская различие между мышлением и протяжением и
версия Спинозы вместе с тем их нераздельность, Спиноза постулировал:
"Ни тело не может определять душу к мышлению,
ни душа не может определять тело ни к движению, ни к покою,
ни к чему-либо другому (если только есть что-нибудь другое?)'.
' Спиноза Б. Избр. произв. Т. 1. М., 1957, с. 457.
Убеждение в том, что тело движется или покоится под воздействием
души, сложилось, согласно Спинозе, из-за незнания, к чему оно
способно так таковое, в силу одних только законов природы, рассматриваемой
исключительно в качестве телесной. Тем самым вскрывался
один из гносеологических истоков веры в способность души произвольно
управлять поведением тела, а именно незнание истинных
возможностей телесного устройства самого по себе.
"Когда люди говорят, - продолжает Спиноза, - что то или другое
действие тела берет свое начало от души, имеющей власть над телом,
они не знают, что говорят, и лишь в красивых словах сознаются, что
истинная причина этого действия им неизвестна и они нисколько этому
не удивляются"'.
Эта атака на "красивые слова", подменяющие исследование реальных
причин, имела историческое значение. Она направляла на поиск
действительных детерминант человеческого поведения, место которых
в традиционных объяснениях занимала душа (сознание, мысль)
как первоисточник.
Акцентируя роль причинных факторов, присущихдеятельности тела
самого по себе, Спиноза вместе с тем отвергал тот взгляд на детерминацию
психических процессов, который в дальнейшем получил имя
эпифеноменализма, учения отом, что психические явления -это призрачные
отблески телесных. Ведь психическое в качестве мышления
является, согласно Спинозе, таким же атрибутом материальной субстанции,
как и протяженность. Потому, считая, что душа не определяет
тело к мышлению, Спиноза утверждал также, что и тело не может
определять душу к мышлению.
Чем был мотивирован этот вывод? Согласно Спинозе, он вытекал
из теоремы: "Всякий атрибут одной субстанции должен быть представлен
сам через себя"".
А то, что справедливо в отношении атрибутов, то справедливо и в
отношении модусов, то есть всего многообразия единичного, которое
соответствует тому или иному атрибуту: модусы одного не заключают
в себе модусов другого.
Душа как вещь мыслящая и тело как та же самая вещь, но рассматриваемая
в атрибуте протяженности, не могут определять друг друга
(взаимодействовать) не в силу своего раздельного бытия, а в силу
включенности в один и тот же порядок природы.
И душа и тело определяются одними и теми же причинами. Как
же они могут оказывать причинное влияние друг на друга?
' Там же, с. 458-459.
" Там же, с. 367.
464
Вопрос о спинозистской трактовке психофизической проблемы
нуждается в специальном анализе. Ошибочным, по нашему мнению,
является взгляд тех ученых, которые, справедливо отклоняя версию о
Спинозе как стороннике (и даже родоначальнике) психофизического
параллелизма, представляют его в качестве сторонника психофизического
взаимодействия.
В действительности Спиноза выдвинул чрезвычайно глубокую,
оставшуюся во многом непонятой не только его, но и нашими современниками
идею о том, что имеется лишь одна "причинная цепь",
одна закономерность и необходимость, один и тот же "порядок" и
для вещей (включая такую вещь, как тело), и для идей. Затруднения
возникают тогда, когда спинозистская трактовка психофизической
проблемы (вопроса о соотношении психического с природой, физическим
миром в целом) переводится на язык психофизиологической
проблемы (вопроса о соотношении психических процессов с физиологическими,
нервными). Тогда-то и начинаются поиски корреляций
между индивидуальной душой и индивидуальным телом вне всеобщей,
универсальной закономерности, которой неотвратимо подчинены
и одно и другое, включенные в одну и ту же причинную цепь.
Знаменитая 7-я теорема 2-й части "Этики" "Порядок и связь идей
те же, что порядок и связь вещей" означала, что связи в мышлении и
пространстве по своему объективному причинному основанию тождественны.
Соответственно в схолии к этой теореме Спиноза указывает:
"Будем ли мы представлять природу под атрибутом пространства,
или под атрибутом мышления, или под каким-либо иным атрибутом,
мы во всех случаях найдем один и тот же порядок, иными словами,
одну и ту же связь причин, т. е. что те же самые вещи следуют
друг за другом"'.
Философской ориентации, противоположной
Психофизический спинозистской, придерживался последователь
параллелизм Декарта окказионалист Мельбранш (1638- 1715).
Он учил, что удостоверяемое опытом соответствие
физического и психического создается божественной силой. Душа
и тело-абсолютно независимые друг от друга сущности, поэтому
их взаимодействие невозможно. Когда возникает известное состояние
в одной из них, божество производит соответствующее состояние
в другой.
Окказионализм (а не Спиноза) и был истинным родоначальником
психофизического параллелизма. Именно эту концепцию принимает
и далее развиваетЛейбниц, отклонивший, однако, предположение
^Там же, с. 407.
о непрерывном участии божества в каждом психофизическом акте.
Мудрость божественная проявилась, по его мнению, в предустановленной
гармонии. Обе сущности - душа и тело - совершают свои операции
независимо и автоматически в силу своего внутреннего устройства,
но так как они запущены входе величайшей точностью, то складывается
впечатление зависимости одного от другого. Учение о предустановленной
гармонии делало бессмысленным изучение телесной
детерминации психического. Оно ее просто отрицало. "Нет никакой
пропорциональности, - категорически заявлял Лейбниц, - между
бестелесной субстанцией и той или иной модификацией материи'".
Психофизическая проблема стала психофиЕдиное
начало зиологической в XVIII веке у Гартли (в матефизического,
риалистическом варианте) и у X. Вольфа
физиологического (в идеалистическом варианте). На место завии
психического симости психики от всеобщих сил и законов
природы была поставлена ее зависимость от
процессов в организме, в нервном субстрате.
Оба философа утвердили так называемый психофизиологический
параллелизм. Но различие в их подходах касалось не только общей
философской ориентации.
Гартли при всей фантастичности его воззрений на субстрат психических
явлений (нервные процессы он описывал в терминах вибраций)
пытался подвести физическое, физиологическое и психическое
под общий знаменатель. Он подчеркивал, что пришел к своему пониманию
человека под воздействием трудов Ньютона "Оптика" и "Математические
начала натуральной философии".
Уже отмечалась важная роль изучения световых лучей в неоднократных
попытках объяснить физическими законами их распространения
и преломления различные субъективные феномены. Преимущество
Гартли по сравнению с его предшественниками в том, что он
избрал единое начало, почерпнутое в точной науке для объяснения
процессов в физическом мире (колебания эфира), как источник процессов
в нервной системе, параллельно которым идут изменения в
психической сфере (в виде ассоциаций по смежности).
Если физика Ньютона оставалась незыблемой до конца XIX столетия,
то "вибраторная физиология" Гартли, на которую он опирался
в своем учении об ассоциациях, являлась фантастической, не имевшей
никаких оснований в реальных знаниях о нервной системе. Поэтому
один из его верных последователей - Д. Пристли предложил
принять и дальше разрабатывать учение Гартли об ассоциациях, от'
Лейбниц Г.В. Новые опыты о человеческом разуме. М.-Л., 1936, с. 106.
бросив гипотезу о нервных вибрациях. Тем самым это учение лишалось
телесных корреляций, как физиологических, так и психических.
Сторонники ассоциативной психологии (Дж. Милль и др.) стали
трактовать сознание как "машину", работающую по своим собственным
автономным законам.
Первая половина XIX века ознаменовалась КрупУспехи
физики ными успехами физики, среди которых выделяети
доктрино ся открытие закона сохранения энергии и ее препароллелизма
вращения из одной формы в другую. Новая, "энергетическая"
картина мира позволила нанести сокрушительный
удар по витализму, который наделял живое тело особой
витальной силой.
В физиологии возникает физико-химическая школа, обусловившая
быстрый прогресс этой науки. Организм (в том числе человеческий)
трактовался как физико-химическая, энергетическая машина.
Он естественно вписывался в новую картину мироздания. Однако вопрос
о месте в этой картине психики, сознания оставался открытым.
Для большинства исследователей психических явлений приемлемой
версией выглядел психофизический параллелизм.
Круговорот различных форм энергий в природе и организме оставался
"поту сторону" сознания, явления которого рассматривались
как несводимые к физико-химическим молекулярным процессам и
невыводимые из них. Имеется два ряда, между которыми существует
отношение параллельности. Признать, что психические процессы
способны влиять на физические, - значит отступить от одного из фундаментальных
законов природы.
В этой научно-идейной атмосфере появились сторонники подведения
психических процессов под законы движения молекул, химических
реакций и т. д. Такой подход (его сторонников назвали вульгарными
материалистами) лишал исследования психики притязаний
на изучение реальности, имеющей значение для жизнедеятельности.
Его стали называть эпифеноменализмом - концепцией, согласно которой
психика - это "избыточный продукт" работы "машины" головного
мозга.
Между тем в естествознании происходили события, которые доказывали
бессмысленность такого взгляда (несовместимого и с обыденным
сознанием, свидетельствующим о реальном воздействии психических
явлений на поведение человека).
Биология восприняла дарвиновское учение о происхождении видов,
из которого явствовало, что естественный отбор безжалостно истребляет
"избыточные продукты". Вместе с тем это же учение побуждало
трактовать окружающую организм среду (природу) в совершенК*
ноновыхтерминах- нефизико-химических, а биологических, согласно
которым среда выступает не в образе молекул, а как сила, которая
регулирует ход жизненных процессов, в том числе и психических.
Вопрос о психофизических корреляциях оборачивался вопросом
о психобиологических.
В то же время в физиологических лабораториях, где
Психофизика объектом служили функции органов чувств, логика
самих исследований побуждала признать за этими
функциями самостоятельное значение, увидеть в них действие особых
закономерностей, не совпадающих с физико-химическими или
биологическими.
Переход к экспериментальному изучению органов чувств был обусловлен
открытием различий междусенсорными и двигательными нервами.
Это открытие придало естественнонаучную прочность представлению
о том, что субъективный чувственный образ возникает как
продукт раздражения определенного нервного субстрата. Сам субстрат
мыслился - соответственно достигнутому уровню сведений о нервной
системе - в морфологических терминах, и это, как мы видели, способствовало
зарождению физиологического идеализма, отрицавшего
возможность какого-либо иного реального, материального основания
для ощущений, кроме свойств нервной ткани. Зависимость же
ощущения от внешних раздражителей и их соотношений утратила в
этой концепции определяющее значение. Поскольку, однако, эта зависимость
существует реально, она неизбежно должна была вместе с
прогрессом опытного исследования выступить на передний план.
Ее закономерный характер одним из первых обнаружил немецкий
физиолог и анатом Вебер (см. выше), установивший, что и в этой области
явлений достижимо точное значение - нетолько выводимое из опыта
и проверяемое им, но и допускающее математическое выражение.
Как уже говорилось, в свое время потерпела неудачу попытка Гербарта
подвести под математические формулы закономерный ход психической
жизни. Эта попытка не удалась из-за фиктивности самого
материала вычислений, а не из-за слабости математического аппарата.
Веберу же, экспериментально изучавшему кожную и мышечную
чувствительность, удалось обнаружить определенное, математически
формулируемое соотношение между физическими стимулами и сенсорными
реакциями.
Заметим, что принцип "специфической энергии" лишал смысла
любое высказывание о закономерных отношениях ощущений к внешним
раздражителям (поскольку, согласно указанному принципу, эти
раздражители не выполняют никакой функции, кроме актуализации
заложенного в нерве сенсорного качества).
Вебер - в отличие от И. Мюллера и других физиологов, придававших
главное значение зависимости ощущений от нейроанатомических
элементов и их структурных отношений, - сделал объектом исследований
зависимость тактильных и мышечных ощущений от внешних
раздражителей.
Проверяя, как варьируют ощущения давления при изменении интенсивности
раздражителей, он установил капитальный факт: дифференцировка
зависит не от абсолютной разницы между величинами,
а от отношения данного веса к первоначальному.
Сходную методику Вебер применил к ощущениям других модальностей
- мышечным (при взвешивании предметов рукой), зрительным
(при определении длины линий) и др. И всюду получался сходный
результат, приведший к понятию об "едва заметном различии"
(между предыдущим и последующим сенсорным эффектом) как величине,
постоянной для каждой модальности. "Едва заметное различие"
при возрастании (или уменьшении) каждого рода ощущений является
чем-то постоянным. Но для того чтобы это различие ощущалось,
прирост раздражения должен, в свою очередь, достигнуть известной
величины, тем большей, чем сильнее наличное раздражение, к
которому оно прибавляется.
Значение установленного правила, которое в дальнейшем Фехнер
назвал законом Вебера (добавочный раздражитель должен находиться
в постоянном для каждой модальности отношении к данному, чтобы
возникло едва заметное различие в ощущениях), было огромно.
Оно не только показало упорядоченный характер зависимости ощущений
от внешних воздействий, но и содержало (имплицитно) методологически
важный для будущего психологии вывод о
...Поділитися у соцмережах
