Жанр: Психология
Основы теоретической психологии
...о, правда, системным объектом
являлся не индивид, а вид в его истории адаптации к среде. В то
же время, поскольку индивид является для революционной биологии
одним из экземпляров, подчиненных закономерностям целого, и на
него безоговорочно распространялось требование мыслить каждое из
проявлений его жизни сквозь призму системы "организм - среда".
Благодаря Бернару сложилось понятие о внутренней среде как системе,
обеспечивающей выживание отдельного организма вопреки
возмущающим "ударам" по нему из среды внешней.
Наконец, Сеченов (усвоивший уроки иДарвина, и Бернара, в лаборатории
которого он открыл центральное торможение) создал первую
теоретическую схему психологической системы (имеющей два
плана: внешний, в виде объективно данной сенсомоторной деятельности
организма, и внутренний как интериоризованный, но при этом
и преобразованный "дубликат" этой деятельности).
Одной из уникальных особенностей сеченовского представления
о психологической системе являлось преодоление ее автором веками
царившей над умами расщепленности явлений, относившихся к несовместимым
порядкам бытия - телесному и психическому, мозгу и
душе. По существу все новаторские сеченовские понятия являлись
"гибридными". Понятие о мышечном фрагменте рефлекса обрело
ипостась сенсомоторного действия, способного при непременном сочетании
с другими совершать полноценные интеллектуальные операции.
Понятие о чувствовании (которое было принято относить к сфере
сознания) выступило как особое свойство нерва, выполняющее две
функции. Оно различает внешние объекты (это считалось исключительным
делом психологии) и "настраивает" мышцы на адекватную
реакцию. Наконец, "тормозные центры" в головном мозгу выполняют
как физиологическую функцию (обеспечивая "самоподвижность"
организма), так и функцию интериоризации, благодаря которой экстрапсихический
план поведения преобразуется в интрапсихический.
"Гениальный взмах сеченовской мысли" - так назвал И.П. Павлов
схему, сопряженную с открытием центрального торможения, добавив
к этому, что открытие "произвело сильное впечатление в среде
европейских физиологов и было первым вкладом русского ума в важную
отрасль естествознания, только что перед этим двинутую вперед
успехами немцев и французов".
Открытие действительно явилось физиологическим (было сделано
путем раздражения таламуса). Однако теоретическая схема, для которой
она стала опорой (притом единственной опорой, верифицируемой
экспериментом), вошла как один из разделов в книгу, названную
Сеченовым "Психологические этюды".
Будучи переведена на французский язык, она стала известной как
во французских, так и в немецких научных кругах. Одним из тех, кто
познакомился с ней на немецком языке, по данным американских
исследователей К. Прибрама и М. Джилла, был 3. Фрейд. Он начал
заниматься психоанализом, уже будучи крупным специалистом в области
нейрогистологии и нейрофизиологии. Соответственно принятым
в этих дисциплинах взглядам Фрейд мыслил нервную систему в
терминах элементов (нейронов), заряженных нервной энергией. Перейдя
к психотерапевтической работе, к изучению симптомов у своих
пациентов, он объяснял эти симптомы ослаблением контроля высших
нервных центров над низшими.
С постановкой этой проблемы зародилась идея системных отношений.
Вскоре Фрейд пишет оставшийся незавершенным и неопубликованным
"Проект научной психологии" (1893), где он попытался
представить нейронный механизм поведения. Среди нескольких категорий
нейронов в этой схеме выделялись нейроны, "заряженные"
на торможение. Благодаря им ставился барьер "первичным процессам",
которые без такого барьера беспрепятственно овладевали бы поведением.
В дальнейшем в схеме классического психоанаСистемность
лиза за первичные психические процессы было прив
психоанализе нято "либидо", имеющее инстинктивную сексуальную
природу, а с версией о торможении родилось
понятие о "защитных механизмах", благодаря которым личность
с ее слепыми влечениями, затормаживая их, способна выжить в социальном
мире.
Идея о динамике нервных процессов возбуждения и торможения
как основе саморегуляции поведения (каковой ее утвердил Сеченов)
перешла в совершенно иную сферу. Она была переведена на язык извечного
конфликта между биологическими (сведенными к неукротимой
сексуальности) и социальными (заложенными в семейных отношениях
времен детства) силами, разрывающими "бедное "Я"".
Впоследствии эта концепция привела к известной фрейдовской
схеме строения психического аппарата человека как составленного
из трех "враждующих" блоков: (Оно-Я-Сверх-Я). Так обстояло дело
в психологии. Что же касается нейрофизиологии, системное отношение
"возбуждение - торможение", появившееся на научной сцене после
Сеченова, перешло в эту науку для объяснения интегративной
функции центральной нервной системы в классических трудах
Ч. Шеррингтона и И.П. Павлова.
История науки запечатлела ряд попыток испольМодель
неврозов зовать это системное отношение для объяснения
в школе психологических факторов. Одна из выдающихся
И.П. Павлова попыток привела к созданию модели экспериментальных
неврозов в павловской школе, причем толчком
к этому послужил феномен, описанный Фрейдом.
Имелся в виду невроз, вызванный у девушки столкновением противоположных
мотивов'. Это побудило Павлова поставить опыты, в
' Об этом рассказано в "Павловских средах" (раз в неделю по средам Павлов
собирал в десять часов утра сотрудников своих лабораторий для обсуждения
результатов опытов, а также общих проблем учения о высшей нервной деятельности).
В стенограмме одной из сред записано: "Иван Петрович рассказал
об описанном Фрейдом случае излечения истерического психоза" (Павловские
среды. Т. 1, с. 69).
которых на собаках применялись раздражители, провоцирующие противоположные
по своему мотивационному знаку реакции. Так, опытами
М.Н. Ерофеевой было установлено, что подводимый к коже животного
электрический ток, причиняющий сильную боль (разрушительный
агент), оказался способным (благодаря подкреплению) вместо
негативной, оборонительной реакции вызвать позитивную пищевую
реакцию. Эти опыты были продемонстрированы посетившему
паиловскую лабораторию в 1913 году Шеррингтону, воскликнувшему,
что "теперь для него стала понятна стойкость христианских мучеников".
Другой опыт провела сотрудница Павлова Н.Р. Шенгер-Крестовникова.
Перед животным ставилась задача отдифференцировать круг
от эллипса (поскольку только первый подкреплялся, вызывая условную
реакцию). Приближая от опыта к опыту изображение эллипса к
изображению круга, удавалось добиться от животного ихдифференцировки
до определенной степени близости. Однако при минимальном
различии между этими двумя изображениями собака приходила
ii возбужденное состояние. Исчезали вообще вседифференцировки.
Павлов объяснил этот эффект "сшибкой" раздражительного и тормозного
процессов.
Впоследствии этот опыт стал главной моделью для направления, изучавшего
экспериментальные неврозы. Известный невролог Р. Джерард
вспоминал, как, посетив Павлова в Ленинграде, он узнал от него, что
стимулом к физиологическим опытам послужило знакомство с работой
Фрейда. Через неделю Джерард приехал в Вену и рассказал Фрейду о
беседе с Павловым. "Это бы мне страшно помогло, - заметил Фрейд, -
если бы Павлов рассказал об этом несколько десятилетий раньше".
Фрейд, возможно, вспомнив о своем "Проекте научной психологии",
где поведение объяснялось различными - раздражительными
и тормозными - свойствами нервной ткани, предположил, что данные
Павлова служат точным, экспериментально контролируемым доказательством
правоты концепции неврозов как "сшибки" возбуждения
и торможения. Однако мы видели, что Фрейд соединил с понятием
о возбуждении "первичные" (сексуальные) процессы, которые
тормозятся "вторичными" (исходящими от "Я" с его психическими
аппаратами).
Павлов объяснил конфликт в физиологических категориях, Фрейд -
в психоаналитических. Оба мыслили системно, оба вводили в объяснение
системной регуляции поведения фактор торможения, открытый Сеченовым.
Согласно Фрейду, система "заряжена" энергетически (но это особая
психическая энергия) и движима стремлением к разрядке накопившегося
потенциала. Именно это пережинается субъектом и виде
чувства удовольствия. Павлов же ориентировался на принцип "уравновешивания"
организма со средой, то есть использовал явление, открытое
Бернаром во внутренней среде (гомеостаз), для объяснения
приспособления к среде внешней. Свое первое публичное сообщение
об условных рефлексах (сделанное будущим лауреатом Нобелевской
премии на Международном медицинском конгрессе в Мадриде)
Павлов назвал "Экспериментальная психология и психопатология
на животных". К тому времени экспериментальная психология
прочно завоевала место под солнцем. Психологический эксперимент
обрел законные права среди других методов изучения живых существ.
Но то, что Павлов вкладывал в этот, ставший популярным термин,
ничего общего не имело с работой психологических лабораторий.
Очень скоро Павлов откажется от этого термина.
Тем не менее существенным обстоятельством следует признать отнесенность
им своих первых новаторских результатов к области психологии,
а не физиологии. Но независимо от членения научных дисциплин
ход и стиль его мысли определялись принципом системности,
который утвердился к тому времени в новой биологии. Без этого
общего принципа не было бы ни павловской исследовательской программы,
ни богатства гипотез, которые повседневно проверялись как
самим Павловым, так и множеством его учеников, возводивших под
его неусыпным контролем "Монблан фактов".
Свое первое программное сообщение Павлов
Системность начал с декларации о приверженности учениям
и целесообразность Дарвинаи Бернара. Именно это, как он подчеркивал,
позволяет противостоять как физикохимическому
редукционизму, так и витализму. "Слова "целесообразность
и приспособление" (несмотря на естественнонаучный, дарвиновский
анализ их) продолжают в глазах многих носить на себе печать
субъективизма, что порождает недоразумения двух противоположных
родов. Чистые сторонники физико-химического учения о
жизни усматривают в этих словах противонаучную тенденцию - отступление
от чистого объективизма в сторону умозрения, телеологии.
С другой стороны, биологи с философским настроением всякий факт
относительно приспособления и целесообразности выстраивают как
доказательство существования особой жизненной силы (витализм,
очевидно, переходит в анимизм), ставящей себе цель, выбирающей
средства, приспосабливающейся и т.д.".
Понятия о целесообразности, приспособлении, считал Павлов,
должны быть непременно сохранены, но в контексте принципа системности,
ибо в факте приспособления нет ничего, "кроме точной
связи элементоп сложной системы между собой и всего их комплекса
с окружающей обстановкой".
Такая саморегуляция служит, согласно Бернару, условием свободной
жизни, то есть поведения во внешней среде.
Огромным достижением Сеченова стало обоснование положения,
по которому и эта свободная жизнь системно саморегулируется.
Павлов сделал следующий шаг на этом пути. Сохранив ориентацию
на принцип рефлекса, механизм которого изначально целесообразен,
он выбрал для анализа системной организации совершенно
особый объект.
Еще Бернар, подчеркивал Павлов, предугадал "совершеннейшую
приспособляемость слюнных желез к внешним раздражителям".
Слюнные железы являются органом, соединяющим эндоэкологию с
экзоэкологией биосистемы, внутреннюю среду с внешней. Действуя
на границе двух сред, они определяются в своей работе как потребностью
организма в сохранении гомеостаза, так и влиянием внешних
раздражителей. Их особое положение, их "двуликость" позволила
Павлову на небольшом, казалось бы, не столь существенном для целостного
поведения органе реализовать грандиозный программный
замысел: выявить факторы построения и модификации этого поведения.
Именно это определило воздействие Павлова на все последующие
концепции научения, памяти, приобретения опыта.
И.П. Павлов, с одной стороны, оставался на почве физиологии с
ее объективными методами и нейросубстратными представлениями,
с другой - разрабатывал учение об особом способе общения организма
со средой, отличающемся от внутрителесных регуляций. Особенность
такой формы в том, что ее образуют детерминанты, родственные
психическим, но не тождественные им. Реальность, за изучение
которой принялся Павлов, потребовала ввести язык, позволивший бы
отобразить особый уровень организации жизнедеятельности. Этот
уровень регулируется физиологическими механизмами.
Вместе с тем он имеет особое измерение, не идентичное ни интрацеребральным
процессам и отношениям, ни связям в сфере психики.
Термины павловского языка (сигнал, подкрепление, временная
связь и др.) могут выступать как в физиологическом, так и в психологическом
ракурсе в зависимости от того, сквозь призму какой категории
обозначаемые этими терминами реалии будут рассматриваться.
С физиологической стороны, они - нервный импульс, состояние центра,
проторение пути и т. д. С психологической стороны, они указывают
на чувственный образ, ассоциацию, мотивацию. Их значение
определяется языком, на который они переводятся.
Говоря о человеке как системе, Павлов бесстрашно использовал
ту же метафору, которая была в ходу во времена триумфа механики.
390
"Человек, - писал он, полемизируя со своими критиками из числа
психологов, - есть, конечно, система (грубее говоря - машина)... но
система в горизонте нашего современного научного видения единственная
по высочайшему саморегулированию".
Исключительность человека как системы усматривалась в том, что
саморегуляцию его поведения обеспечивают две сигнальные системы.
Причем обе имеют психологические корреляты в виде чувственных
и умственных образов той среды, с которой (говоря павловским
языком) "уравновешивается" организм. Тем самым укорененная в гомеостазе
идея сохранения постоянства внутренней среды переносилась
на взаимоотношения организма со средой внешней, поскольку
речь шла о человеке, и со средой социальной. Средствами же удержания
постоянства системы "организм (человек) - среда" служили особые,
неведомые физической природе агенты, а именно сигналы, притом
непременно психологически "нагруженные".
Образ машины использовался издавна (по меньшей мере со времен
Декарта, а до него испанским врачом XVI века Перейра, считавшим
животных простыми машинами) как символ автоматизма работы
системы. Однако до Сеченова с этим символом нераздельно сопрягалось
представление об особом агенте, извне приводящем машину
в действие. Сеченов, говоря о "машинности мозга", перешел к
принципу саморегуляции. Этой же линии следовал Павлов.
Слово "машина" означало для них не Декартов автомат, подобный
помпе, перекачивающей жидкость, не энергетическую "машину", на
которую ориентировался Фрейд, а устройство, оснащенное сигналами.
Поскольку же сигналы различают свойства среды, в которой работает
это устройство, передают информацию о них, меняющую стратегию
поведения системы, то именно здесь созревали идеи, в дальнейшем
приведшие к созданию информационных машин.
Однако не новаторский павловский системный стиль мышления
оказался в центре внимания не подготовленного к его восприятию
научного сообщества, а модельный опыт по выработке условного слюно-отделительного
рефлекса у изолированного животного. Это дало
повод инкриминировать Павлову элементаризм (отказ от изучения
целостного поведения), редукционизм (сведение психики к условному
рефлексу), механицизм (забвение специфики биологической организации).
Между тем разработанная Павловым модель позволила надежно
верифицировать в эксперименте его теоретические представления о
системной организации приобретаемых живыми существами новых,
непредуготовленных наличными нервными ресурсами ответов на меняющиеся
условия его жизни.
Системность Проблема научения, модификации поведения
и пробпемо научения организма, стала в конце XIX - начале XX века
наиболее актуальной для психологии. Наряду
с направлением, созданным Павловым, в Соединенных Штатах
возникло другое, у истоков которого стоял Эдвард Торндайк. За ним
Павлов признал "честь первого по времени вступления на новый
путь".
Между тем этот новый путь имел различные истоки (при общей
установке на объективное и экспериментальное изучение механизмов
приобретения новых форм поведения). Если Павлов отправлялся
от Сеченова и Бернара, восприняв от первого идею сигнальной регуляции,
от второго - гомеостаза, то Торндайк исходил из утвержденного
Дарвином вероятностного объяснения процесса приспособления
жизненных явлений к меняющимся условиям (метод "проб,
ошибок и случайного успеха").
И Павлов, и Торндайк преобразовывали сложившиеся в психологии
стереотипы благодаря внедрению в нее идей, радикально изменивших
весь строй биологического мышления. Оба исследователя изменяли
сам предмет психологии, притязания которой на независимость
как от философии, так и от физиологии обосновывались декларацией
о том, что ее уникальным предметом служит сознание.
Открытия Павлова и Торндайка обозначили иную предметную область,
названную вскоре поведением. (Павлов поставил этот термин
в скобки, считая его синонимом другого изобретенного им термина
"высшая нервная деятельность".)
Действующим лицом поведения выступил (в отличие от бестелесного
сознания) целостный организм. В то же время, согласно павловскому
пониманию целостности, последняя означала системность. И в
отношении системности его позиция была непреклонной. Он был убежден,
что нельзя объяснить работу системы, не выяснив, из каких блоков
она состоит. Именно поэтому он сконцентрировал свои системные
идеи в модели условного рефлекса, варьируя на тысячу ладов опыты,
призванные объяснить закономерности ее преобразования. Между
тем аналитический характер модели дал повод появившейся на научной
сцене группе молодых исследователей, занимавшейся изучением
понятия о гештальте (от нем. Gestalt - образ, форма), представить
павловскую модель не в виде единицы, а в виде несущей свойства целого
элемента, отщепленного от интегрального поведения. Само же поведение
в этом случае выглядело в глазах гештальтистов механическим
соединением элементов, возникшим по законам ассоциации.
Эта картина (неадекватная системному стилю мышления самого
Павлова) оборачивалась дубликатом картины сознания как мозаики
.-'1
психических (сенсорных) элементов, комбинируемых присущими
этому сознанию силами притяжения и отталкивания.
Если взглянуть на обе эти картины в исторической перспективе,
то нетрудно убедиться, что они сложились в эпоху, которая предшествовала
утверждению биологического понимания системности. То
была эпоха первых попыток "привязать" психические явления к телесному,
нервному субстрату. В физиологии тогда господствовало
"анатомическое начало". Оно легло в основу исследований как чувствований,
так и движений, приведя к появлению двух, хотя и "несистемных",
но детерминистских учений: о специфической энергии органов
чувств и о рефлекторной дуге.
Оба учения стали ступенью к открытиям следующей эпохи. Учение
об органах чувств перешло в нарождавшуюся экспериментальную
психологию, которая на первых порах представляла сознание сотканным
из сенсорных элементов. Здесь действительно воцарились
"атомизм" и механизм. Однако экспериментальное изучение фактов
сознания ставило под сомнение эту конструкцию из "кирпичиков"
(ощущений) и скрепляющего их "цемента" (в облике ассоциаций).
Конструкция держалась на стремительно устаревавших представлениях
о нервной системе как сцеплении (ассоциации) элементов,
возбуждение каждого из которых под воздействием внешнего импульса
вызывает эффект, осознаваемый как чувственное качество (ощущение
света, звука и др.).
Но ведь эти отдельные ощущения даны реальному сознанию (хотя
первые психологи-эксперименталисты требовали от своих испытуемых
проводить самонаблюдение до такой степени изощренно, чтобы
они смогли открыть благодаря этой процедуре "атомы", из которых
построен внутренний мир).
Между тем реальному сознанию даны целостные образы предметов
окружающей действительности. Поэтому сначала, стремясь объяснить
их появление, исследователи искали выход в том, чтобы разделить
процессы сознания на элементарные (типа простейших ощущений)
и высшие, творящие из этих ощущений целостные психические
продукты.
Гештальтистское направление выбрало другой путь.
Гештальтизм Под впечатлением преобразований в такой математически
точной науке, как физика, где наряду с понятием
о дискретных частицах (атомах) возникло радикально менявшее
весь склад мышления понятие об электромагнитном поле, гештальтисты
выдвинули идею первичности психических целых, начиная от
наипростейших сенсорных данных. Декларировалось, что даже на
этом уровне, исходном для всего развития "ткани" сознания, она состоит
не из разрозненных "нитей", а из целостностей. Поэтому нет
необходимости делить психические операции на элементарные и высшие,
приписывая последним особую комбинаторную силу. На всех
уровнях нет ничего, кроме гештальтов.
Представление о двух уровнях было унаследовано психологией от
ее физиологических "предков": закона "специфической энергии органов
чувств", рожденного методологией механицизма с его "анатомическим
началом". Именно это "начало" расщепляло, соответственно
раздельности нервных волокон, содержание сознания на элементы.
Психологическая "карта" сознания приобретала тем самым "точечный"
характер.
Однако вопреки неадекватности этой "карты" реальному, изначально
предметному сознанию она имела важное преимущество, заключавшееся
в том, что феномен сознания выступал как завершающий эффект
причинного ряда. Физический стимул провоцировал возбуждение
нерва, освобождая заложенную в нем энергию, которая и является
сознанию в образе ощущения. Великий Гельмгольц считал этот закон
не уступающим по своей непреложности законам Ньютона.
Здесь детерминизм приносился в жертву принципу системности.
Приверженцы этого принципа отстаивали новый взгляд на сознание.
Тем не менее они, как исследователи, претендующие на естественнонаучное
объяснение психики, не могли обойти вопрос об ее отношении
к внешнему миру и мозгу. И тогда им пришлось принести в жертву
системности принцип детерминизма. Придав гештальту универсальный
характер, они стали утверждать, что на таких же началах организованы
как (физическая среда, к которой адаптируется организм,
так и сам этот организм. Соотношение же между физическим, физиологическим
и психическим является не причинным (внешний раздражитель
вызывает физиологический процесс, пробуждающий ощущение),
а изоморфным.
Это понятие означало, что элементы одной системы находятся во
взаимооднозначном соответствии элементам другой. Скажем, топографическая
карта и ее элементы изоморфны рельефу той местности,
которую она воспроизводит. Одна "система" не является причиной
(детерминантой) другой. Но между ними имеется подобие структур.
Отправляясь от понятия об изоморфизме, авторы гештальттеории
распространили ее и на физические процессы, и на процессы в мозговом
веществе. Они надеялись тем самым выйти за пределы сознания
(каким оно дано в интроспекции субъекта), включив объяснение
происходящих в нем процессов и преобразований в единый континуум
реального бытия. Тем самым психология, по их замыслу, сможет
укорениться в семье естественных наук, стать по своей точности
подобной физике.
Этот проспект вдохновлял лидеров нового направления, в частности
В. Келера. Уже приобретя широкую известность своими экспериментами
по изучению интеллекта человекообразных обезьян (где их
поведение объяснялось с новых гештальтистских позиций), Келер
публикует программный труд "Физические гештальты в покое и стационарном
состоянии" (1920), надеясь доказать, что в коллоидной
химии действуют всеобщие законы гештальта. Им подчинена, согласно
гештальтистской версии, работа больших полушарий, где, скажем,
воспринимаемому внешнему движению соответствует структурно-подобное
движение нервного процесса или видимой, зрительно воспринимаемой
симметричной фигуре соответствует аналогичная симметрия
изменений в головном мозгу и т. д.
Иначе говоря, везде, где имеются психические конфигурации, с
ними коррелируют физиологические гештальты. Одни параллельны
другим. Такой подход, несмотря на новейшую математическую аранжировку,
воспроизводил известный со времен XVII века психофизический
параллелизм. Реальные причинные отношения физического
и психического подменяются математическими. Тем самым отрицалось
причинное влияние объективных ситуаций, в которых живет организм,
на его психический строй.
В то же время активное воздействие сознания на эти ситуации также
остается загадкой. И все же реальная значимость гештальтизма в
эволюции научного знания о психике велика. Она связана с глубокой
экспериментальной разработкой категории психического образа как
системно организованной целостности. Благодаря этому в различных
ветвях психологии были разработаны новаторские методики, посредством
которых добыты факты, прочно вошедшие в основной фонд
научных знаний (главный образом о познавательных процессах- восприятии,
памяти, мышлении).
Укреплению системного подхода к мотивации и социально-психологическим
проблемам существенно способствовало представление
об изначальной включенности сознания в нередуцируемый к его отдельным
феноменам контекст (психологическое поле или жизненное
пространство). В то же время идеи гештальтшколы, изменив общую
атмосферу в психологии, внеся в нее дух системности, впитанный другими
школами, побудили к критике ее методологических ориентаций.
Гештальттеория, утвердив в психологии принцип целостности, отъединила
его от двух других нераздельно связанных с ним объяснительных
принципов - детерминизма (причинности) и развития.
Именно это и создало ее оппонентный круг'. Одним из критиков стал
Более подробно см.: глава 1 , п
...Поділитися у соцмережах
