Жанр: Психология
Основы теоретической психологии
... только обогащение организма новой информацией и
не только построение новых способов (приемов) действий, но прежде
всего созидание новых мотивационных структур.
Что же касается основной тенденции в развитии мотивов, то ею
является экспансия в смысле овладения средой во все расширяющихся
пространственно-временных масштабах ("хронотопе"), а не редукция
как стремление к "защите" от среды, уравновешенности с ней,
разрядке внутреннего напряжения.
Бездействуя на образное (в широком смысле слова) познавательное
содержание психической жизни, отбирая и интегрируя его, доминанта,
будучи независимым от рефлексии поведенческим актом,
"вылавливает" в этом содержании те компоненты, которые способствуют
укреплению уверенности субъекта в ее преимуществах перед
другими доминантами'.
Существенно новым в трактовке мотивационной активности было
понятие об "оперативном покое". Эта форма активности усматривалась
не только в двигательных реакциях на среду (сколь бы стремительны
и неугомонны они ни были), но и в особом, с предельной концентрацией
энергии, сосредоточенном созерцании среды, которое
требует значительно большей нервно-психической напряженности,
чем мышечные операции, и обеспечивает недостижимую посредством
этих операций тонкость и точность рецепции.
Такой вывод иллюстрировало сравнение поведения щуки, застывшей
в своем "бдительном покое", и "рыбьей мелочи", не способной
к этому. Истинно человеческая мотивация имеет социальную природу
и наиболее ярко выражается в "доминанте налицо другого". Всматриваясь
в другого, индивид видит в нем не собственный двойник, а
неповторимую личность - единственную во Вселенной. Благодаря
этой доминанте человек не просто осознает другого как личность, но
и сам становится личностью.
Эта особая мотивационная установка требовала нового подхода к
проблеме социально-личностной перцепции, то есть восприятия человека
человеком. Чтобы постичь мотивацию поведения другого человека,
нужно сперва преобразовать собственную. Возделывание
именно такой доминанты Ухтомский считал важнейшей задачей воспитания
и самовоспитания. "Доминанта на лицо другого", говорил
он, одна из самых трудных, на первый взгляд, пожалуй, и недостижимых
в чистом виде доминант, которые нам придется воспитать в себе.
' Этот феномен стал предметом специальной психологической разработки
в концепции Фрейда о "рационализации" и концепции Л. Фестингера о когнитивном
диссонансе.
Ключевым в изучении мотивационной сферы неизменно выступает
вопрос о ее иерархическом строении, о различных уровнях ее организации.
Главные достижения в познании биологического уровня
запечатлены в учении о гомеостатических регуляциях поведения, благодаря
которым сохраняется целостность организма в противовес постоянно
угрожающим ему внешним и внутренним факторам.
Активность, устремленная на поддержание гомеостаза, действительно
является могучей побудительной жизненной силой. Веками
царило убеждение в том, что живое тело наделено инстинктом самосохранения.
Успехи биологии обнажили реальные причинные факторы,
скрытые за этим убеждением. Апелляция к инстинкту как особому
первоначалу (которое, объясняя мотивационную энергию, само
в объяснении не нуждается) была отклонена после того, как в лабораторном
эксперименте выявились детали телесного устройства,
посредством которого организм удерживает в относительно равновесном
состоянии свои основные константы (то есть самосохраняемость).
Понятие о доминанте, разработанное Ухтомским, не было приковано
к этому фундаментальному уровню биологической мотивации и
потому открывало путь к исследованиям побуждений, присущих человеческому
бытию в мире. Своеобразие биографии Ухтомского (он
окончил духовную академию, прежде чем стал физиологом) направляло
его мысль на поиски тех обстоятельств мотивационной напряженности
поведения индивида, которые обусловлены его поглощенностью
общением с другими людьми и высшими духовными ценностями.
Преодоление постулата
о равновесии организма
со средой
Вместе с тем и тогда, когда над биологическим уровнем мотивационного
обеспечения человеческих действий возвышается социальный,
эти действия могут оставаться в пределах решения задач на приспособление
(например, в случае конформистского поведения, когда
нивелируются глубинные личностные мотивы во имя удержания равновесного
состояния с ближайшим окружением).
Применение новых электрофизиологических
и биохимических методик изучения
мозга расшатывало представление об организме
как инертной системе, выводимой из
равновесного состояния только под влиянием
внешних толчков. Мозг обнаруживал электрическую активность
и тогда, когда его не бомбардировали раздражители среды.
Все более очевидной становилась не только зависимость мозга от
рецепции (восприятия извне поступающих сигналов), но и рецепции
от мозга. Внешняя стимуляция (афферентное возбуждение) накладывается
на уже существующее возбуждение в центральной нервной системе.
Исследования (в частности, опыты по "сенсорной изоляции" американского
психолога Хебба) показали, что изоляция человека от чувственных
раздражителей становится препятствием для умственной работы.
Это свидетельствовало о том, что органы чувств не только информируют
о среде, но и поддерживают мозг в деятельном состоянии.
В условиях "сенсорного голода" (когда органы зрительных, слуховых,
осязательных ощущений у испытуемого изолируются от внешних
сигналов) у человека начинаются галлюцинации. Следовательно,
мозг сам продуцирует следы прежних впечатлений. Эти факты невозможно
совместить с представлением о мозге как передаточной
станции между стимулом и реакцией, с гипотезой о том, что жизнедеятельность
подчинена одной цели - устранению раздражителей.
Против гомеостаза как единственного объяснительного принципа
поведения свидетельствовали и некоторые биологические концепции,
как, например, выдвинутое канадским ученым Г. Селье учение о
стрессе. В условиях большого напряжения (нервного, мышечного,
чрезмерного охлаждения или перегревания и т. д.) гомеостатические
механизмы гладко работать не могут. Организм отвечает на травмирующие
раздражители (стрессоры) совокупностью особых адаптационно-защитных
реакций. Сперва возникает состояние тревоги
("аларм-реакция"), при котором адаптация к угрожающим раздражителям
еще не достигнута. Затем происходит мобилизация сил и наступает
стадия сопротивления. Она сменяется стадией истощения,
когда достигнутая было адаптация утрачивается. "...Природа человека
такова, что он реагирует не только на реальную физическую опасность,
но также и на угрозу и на некоторые символы опасности, испытанной
им в прошлом. Это происходит для того, чтобы создать
определенную "готовность" человека"'.
Подобно понятию об установке, понятие о психологическом стрессе
включило готовность индивида реагировать на значимый раздражитель.
Вместе с тем это эмоциональная, аффективная готовность,
связанная с мобилизацией всех физиологических ресурсов организма
для того, чтобы устоять перед грозным испытанием.
Психология постоянно находится под влиянием общебиологических
представлений и опирается на них.
Неудовлетворенность принципом гомеостаза усиливали успехи
нейрофизиологии, генетической, сравнительной психологии. Созревает
идея о том, что потребность в исследовании окружающего мира,
' Эмоциональный стресс. Л., 1970, с. 19.
200
--ЙГ
^ ^
^дя
в приобретении новой информации о нем столь же глубоко укоренена
в самой природе организма, как и его направленность на сохранение
основных физиологических констант. Наблюдения за животными
показали, что уже у них широко распространена "исследовательская"
мотивация, имеющая важный биологический смысл. Стремление
обследовать окружающее пространство как сферу возможного поведения,
стремление изучить свойства объектов, соотношение между
ними, пути к ним и т. д.- все это влечет за собой такие выгоды для
индивида и вида, которые не менее существенны в плане выживания,
чем "оборона" и "защита" от среды.
И подобно тому, как гомеостаз реализуется благодаря включению
ряда физиологических механизмов (например, при падении уровня
углекислоты и повышении уровня кислорода в крови дыхание становится
реже благодаря возбуждению соответствующих рецепторов), негомеостатическое
"исследовательское" поведение обусловлено некоторыми
свойствами высших нервных центров - прежде всего активирующей
системы (локализованной в мозговом стволе). Изучение
этой системы нейрофизиологическими методами показало, что раздражители
выполняют две функции - сигнальную (информационную)
и активирующую (энергетическую).
Когда один и тот же раздражитель начинает повторяться, он быстро
утрачивает вторую - активирующую функцию'. Утрата им способности
вызывать возбуждение означает падение уровня активности соответствующих
мозговых аппаратов. Такая ситуация устроила бы организм,
если бы его единственная задача состояла в поддержании гомеостатической
стабильности. Но факты говорят о другом.
Организм нуждается в том, чтобы сохранять возбуждение своей активизирующей
системы, хотя и не на чрезмерном, но на достаточно
высоком для успешного приспособления к среде уровне. А это возможно
лишь при утолении "сенсорного голода", то есть потребности
в новых внешних раздражителях, когда старые, привычные перестают
"насыщать".
Конечно, принцип гомеостазиса тем самым вовсе не утрачивает
значение, но оказывается недостаточным, чтобы объяснить мотивацию
поведения. Если поместить лабораторное животное (например,
крысу) в привычную обстановку (например, в лабиринт), но с прохо'
Это явление было известно в психофизиологии органов чувств под названием
"негативная адаптация", то есть падение чувствительности органа в результате
длительного воздействия раздражителя. Но такая адаптация ("привыкание")
не соотносилась с деятельностью активирующей системы и не осмысливалась
в контексте проблемы и категории мотивации.
дом в незнакомый отсек, то животное предпочтет движение в новом,
незнакомом направлении спокойному пребыванию в привычных
условиях. Правда, это движение носит несколько своеобразный, амбивалентный
(двойственный) характер. С одной стороны, "исследовательская"
мотивация влечет к непознанному, к раздражителям, активирующим
поведение, с другой - новые раздражители являются потенциально
опасными. Любой неожиданный сигнал сразу же приостанавливает
движение, порождает стремление возвратиться в привычные
условия. В этой картине амбивалентного поведения перед нами
наглядно предстает противоборство двух основных мотивационных
сил - гомеостатической и "исследовательской". Здесь принцип
единства организма и среды раскрывается в своих мотивационных характеристиках:
мотивация, направленная на сохранение организма
как системы, нераздельно связана с мотивацией, обеспечивающей
изучение среды.
Чем выше мы поднимаемся по эволюционной шкале, тем значительней
удельный вес второй формы мотивации'. У ближайших к человеку
животных, в особенности у шимпанзе, деятельность по решению
проблем (то есть деятельность, носящая уже интеллектуальный
характер) сама по себе становится привлекательной безотносительно
к гомеостатическим нуждам. Так, в опытах отечественных психологов
Г.З. Рогинского и Н.Н. Ладыгиной-Коте, американского психолога
Харлоу обезьяны часами занимались решением простых механических
задач. Их поведение не подкреплялось ничем, кроме самого
решения. Это было единственное вознаграждение.
Если в отношении активности животных принцип гомеостазиса
не может претендовать на ту роль, которая придавалась ему в предшествующий
период развития психологии, то что же тогда говорить
об активности человека? Выдвигаются требования пересмотреть традиционную
концепцию мотивации, ограничивающую ее истоки биологическими
нуждами организма. Хронологически они относятся к
середине нашего столетия, и у нас есть основания полагать, что сдвиги
в трактовке мотивации, будучи обусловлены конкретно-научными
достижениями нейрофизиологии, сравнительной, экспериментальной,
клинической психологии, не случайно падают на этот период.
Они связаны с коренными изменениями в содержании, структуре
и масштабах научно-технической деятельности, существенно повы'
Поскольку эмоции относятся к мотивационной сфере жизнедеятельности,
их сложность (а стало быть, и подверженность организма эмоциональным расстройствам)
также возрастает соответственно перемещению вверх по эволюционной
шкале.
сившими требования к возможностям человеческой личности, ее активности
и самостоятельности, придавшими большую актуальность
проблемам психологии творчества'.
Примером могут служить исследования так называемого "мотива
достижения", проведенные американским психологом Д. Маклеландом.
В основе этих исследований лежит стремление преодолеть традиционную
концепцию мотивации, ориентирующуюся на биологические
нужды организма. Они направлены на поиск объективных количественных
показателей силы мотивации как важнейшего фактора,
обеспечивающего высокий уровень достижений в человеческой
деятельности. Мотивацию было принято измерять временем, истекшим
с момента удовлетворения потребности. Чем длительнее, например,
периодлишения пищи, тем сильнее мотивационный потенциал
потребности. Поскольку потребность представляет собой внутреннее
состояние, нет другого способа ее определить, кроме как по ее следам
в поведении или сознании. Фрейд полагал, например, что она отражается
в действиях (иногда кажущихся нелепыми) и образах (так, в
сновидениях и грезах изживаются неисполненные желания). При
этом, по Фрейду, энергия либидо циркулирует в замкнутой системе
организма, разряжаясь согласно "принципу удовольствия". Именно
поэтому воображаемое достижение целевого объекта считалось эквивалентным
реальному овладению им. Главное - восстановление
энергетического равновесия внутри организма, а за счет чего это происходит
- фантастических образов, патологических симптомов, бессмысленных
двигательных актов, - существенного значения не имеет.
Опыты Маклеланда вскрыли реалистическую установку сознания,
его направленность на воспроизведение действий, способных удовлетворить
потребность. Чем сильнее был мотив, тем чаще испытуемые
представляли различные способы успешного достижения цели.
От целей, связанных с органической потребностью, Маклеланд перешел
к более высоким, отражающим ценностную ориентацию личности.
При этом он обнаружил большие различия между испытуемыми
в отношении силы возникшего у них мотива достижения. Но где
истоки этой силы? Маклеланд искал их в условиях семейного воспитания,
которое в свою очередь было поставлено им в зависимость от
' Как пишет один из известных американских специалистов по психологии
мышления Дж. Гилфорд, "ни один феномен или предмет, в отношении которого
психология несет единственную в своем роде ответственность, не игнорировался
столь долго и не стал изучаться столь оживленно, как творчество" (Guilford J. P.
Some Theoretical Views on Creativity. "Contemporary Approaches to Psychology".
Princeton, 1967, p. 419).
'религиозных убеждений родителей. Переход от биологических объяснений
к социальным был симптоматичен.
Категория мотива, как и другие звенья категориального аппарата
психологии, вбирает признаки, "детектируемые" научной мыслью в
общении с исследуемой реальностью. Этой реальностью в нашем случае
выступает система особых, предметно-ориентированных энергетийно-динамических
отношений субъекта с действительностью, заданная
взаимодействием природных и социокультурных начал в его
психической организации.
^" g Q^g Термин "отношение" охватывает бесчисленное
" - множество самых различных признаков и свойств
ТИПиВ OTMOLUCMMM *
объектов в их взаимозависимости друг от друга, в
их взаиморасположенности и взаимосвязи. В силу своей всеобщности
этот термин приобретает предметно-содержательный характер
только в случае его интерпретации применительно к какой-либо определенной
системе: формальной (в логике и математике), материальной,
социальной, духовной и др. Что касается психологической мысли,
то она на различных уровнях и с различной степенью определенности
охватывает в своих понятиях многообразные типы отношений
между ее собственными явлениями и другими явлениями бытия, будь
то в форме причинно-следственных связей, системных зависимостей
частей от целого и т. п. Какой бы психологической категории не коснуться,
постигаемые посредством нее реалии никогда не выступают в
виде изолированных сущностей, но неотвратимо вынуждают углубиться
в мир отношений, неисчерпаемость которого становится все
более зримой с прогрессом познания.
Повсеместно и во все времена человек, подобно любым другим
объектам, взаимосвязан с окружающей действительностью. Соответственно
и научное изучение человека сообразовывается в своих понятиях
и методах с этим обстоятельством. Ведь сама психика нечто
иное, как субъектно-объектное отношение, но в таком случае, учитывая
"повсюдность" этого отношения, правомерен вопрос: допустимо
ли придавать этому столь глобальному понятию особый категориальный
смысл? Ведь рабочие функции, которые способна исполнить
категория в мышлении, предполагают ее отличие от других категорий,
нередуцируемость к ним. Напомним, что именно этим категориальный
анализ отличается от установки на поиск "клеточки", из
свойств которой могло бы быть выведено все то, что происходит с психическим
"организмом".
Подобно тому как несводимы друг к другу, хотя и нераздельны, категории
формы и содержания, количества и качества и др., в частной,
конкретной науке - психологии - образ и действие, мотив и переживание
сгущают в своем категориальном составе и строе несводимые к
другим признаки. Они присущи только психике, отличая ее по различным
параметрам от всех других аспектов бытия живых существ.
По поводу же термина "отношение" (учтя отмеченную выше его универсальность)
такого на первый взгляд не скажешь, поэтому приходится
задуматься об основаниях, побуждающих возводить его в ранг
особой категории, отличной от других.
Здесь следует коснуться вопроса о языке науки. Конечно, его слова
должны быть терминированы. Между тем, прежде чем приобрести
терминированность, они, перебывав в различных контекстах, проходят
извилистый путь. Напомним, например, об уже хорошо знакомыхтерминах
"образ" или "действие", употребленных в качестве знаков
различных психологических категорий. Очевидна их полисемантичность.
Но очевидно также, что избраны именно они, а не другие
для обозначения соответствующих категорий по причине своей обеспеченной
языком "генеалогии".
Термин "отношение" может быть принят при условии выделения
в предмете психологической науки особого содержания, для отображения
и изучения которого его следует признать, во-первых, более
адекватным этому содержанию, чем какой-либо иной, и, во-вторых,
несущим категориальную нагрузку.
В русском научно-психологическом языке этот
Роль отношений термин появился после работ А.Ф. Лазурского,
в психологии который, вычленив в человеке эндопсихику как
внутреннюю сторону психического и экзопсихику
как его внешнюю сторону, представил последнюю в виде системы
отношений субъекта к действительности.
Отправляясь от замысла Лазурского, термин "отношение" отстаивал
в качестве важнейшего для понимания личности в норме и патологии
В.Н. Мясищев. Он писал: "Исходя из того, что понятие отношения
несводимо к другим и неразложимо на другие, надо признать,
что оно представляет самостоятельный класс психологических
понятий"'.
Несводимость и неразложимость понятия суть признаки обретения
таким понятием категориального статуса. Однако это сталкивает
с необходимостью разъяснить, на изучение и объяснение каких имен'
Мясищев В.Н. Психология отношений. Москва-Воронеж, 1995, с. 352.
но признаков психического мира личности, непрозрачных для наличного
категориального аппарата науки, оно претендует. И здесь с сожалением
замечаешь, что изначальная "размытость" в привычном для
многих понимании термина "отношение" путает карты; она препятствует
его продуктивному применению, то есть соединению с ним объяснительных
схем, позволяющих осветить психические феномены,
мимо которых "проскользает" научная мысль, оперирующая другими
категориями. Взамен этого под всеохватывающее понятие отношения
подводятся психические свойства и процессы, системно-детерминистский
анализ которых требует иных научных средств (категорий).
Печальным результатом этого является соблазнительный, но
по сути своей уводящий от позитивного решения психологических
проблем редукционизм.
Так, например, когда увлеченный "теорией отношений" В.Н. Мясищев
определял личность как "ансамбль отношений", он утрачивал
перспективу изучить своеобразную и неисполнимую этим "ансамблем"
"симфонию" развития личности. Ведь за метакатегорией личности стоит
мощный комплекс знаний о человеке, собранных в различных исследовательских
поисках в особую целостность, игнорировать интегральный
характер которой опасно. Этот комплекс существенно оскудел
бы, если изъять из него все, кроме представлений о свойствах и
структуре личности, объединенных под термином "отношение". Еще
хуже обстоит дело с позицией последователей этой линии, утверждающих,
что, раскрывая сущность понятия "отношение" в психологии,
В.Н. Мясищев видел психологический смысл отношения втом,чтооно
является одной из форм отражения человеком окружающей его действительности,
что формирование отношений в структуре личности человека
происходит в результате отражения им на сознательном уровне
сущности тех социальных объективно существующих отношений общества
в условиях его макро- и микробытия, в котором он живет.
Очевидно, что соединение с понятием "отношение" таких признаков,
как "отражение", "сознательный уровень", "сущность социальных
отношений общества" не только не делает психический смысл
этого понятия (и тем самым концепцию, которая выступает под его
девизом) более содержательным, но вообще ставит под сомнение его
объяснительную ценность.
Ведь признаки, которыми в данном случае наделяется "отношение",
можно найти во всем многообразии проявлений психической
жизни, да и то не повсеместно (так, скажем, "сознательный уровень"
вовсе не является непременным условием отношения субъекта к его
"макро- и микробытию", нечасто это отношение выражает "сущность
социальных отношений общества" и т. д.).
Ё1^
ll
Означает ли это, что понятие отношения вообще является избыточным,
беспечно занесенным в научно-психологический лексикон?
Нет, за ним стоит психическая реальность, и В.Н. Мясищев имел все
основания считать, вслед за А.Ф. Лазурским, что это понятие охватывает
особый класс неразложимых явлений и несводимых к другим.
Тем самым оно обладает содержанием, побуждающим признать за ним
категориальное достоинство. Задача заключается в том, чтобы диагностировать
систему признаков, гарантирующих нередуцируемость
этого содержания к психическим явлениям, данным в объяснительных
схемах других категорий.
Конечно, как и в других теоретико-психологических ситуациях,
оно не изолировано от этих схем. Отношение как особая характеристика
психической связи индивида с действительностью представлено
повсеместно - идет ли речь об образе этой действительности, о
мотиве, побуждающем личность совершать или не совершать какоелибо
действие, и т.п. Во всех этих самых разнообразных обстоятельствах
реально, независимо от уровня осознанности, изначально представлена
одна из инвариант психической организации человека, на
которую и указывает термин "отношение". Но означаемое им отличается
от других инвариантных признаков, присущих психической регуляции
поведения. Между тем теория отношений (В.Н. Мясищев и
др.) склонна считать производными от системы отношений и характерные
свойства личности, и мотивы ее поступков, и ее потребности,
интересы, склонности, жизненную позицию и многое другое, в конечном
счете "растворяемое" во всепоглощающем представлении об
этой "универсалии".
Выделяя в указанном представлении наиболее
Отношение как значимые для категориального анализа признабазисная
категория ки, отметим среди них 1) первую очередь такой,
какдоминирование в категории отношения значимой
для субъекта направленности на объект, в качестве которого
могут выступать не только материальные вещи, но также и феномены
культуры, духовные ценности, другие люди, сам субъект. Отношение,
однако, не следует идентифицировать с мотивом, эмоцией,
потребностью и другими проявлениями индивидуально-личностного
плана психической жизни. Так, отношение индивида к какому-либо
политическому событию (например, выборам) принято фиксировать
в различных видах рейтингов. Однако разве не очевидно, что показатели
рейтинга еще не позволяют судить о мотивах реального поведения
или эмоциональном состоянии того лица, отношение которого к
событию в данном рейтинге запечатлено. Аналогично обстоит дело с
отношением индивида к природе, столь значимое в нынешней эко1^
логической ситуации, к государству, религии, собственной персоне
и др. Здесь перед нами именно отношения, выступающие в особой
психической форме, отличной от мотива, действия, переживания личности
и других психических детерминант, запечатлеваемых в других
блоках категориального аппарата.
Категории отношения присущи такие признаки, как заданная
субъектом векторизованность психического акта, избирательность,
установка на оценку (позитивную, негативную, выражающую безразличие),
предрасположенность и готовность к определенному образу
действия и др.
Во всех случаях перед нами базисная психологическая категория,
имеющая свой статус. Попытки стянуть к ней богатство других категорий
(в частности, например, свести личность, как уже сказано, к
"ансамблю отношений") столь же бесперспективны, как универсализация
категории образа в гештальттеории или категории действия
в бихевиоризме.
В свое время теория отношений поддавлением такой "павловизации",
которая навязывала
...Закладка в соц.сетях
