Жанр: Психология
Основы теоретической психологии
...вание в понятии об интенции. У Аристотеля,
как мы отмечали, актуализация способности (деятельность) предполагает
соответствующий ей объект. В случае растительной души этим
объектом является усваиваемое вещество, в случае животной души -
ощущение (как форма объекта, воздействующего на орган чувств), разумной
- понятие (как интеллектуальная скорма). Это аристотелевское
положение и преобразуется Фомой в учение об интенциональных
(направленных) актах души. В интенции как внутреннем, умственном
действии всегда "сосуществует" содержание - предмет, на
который она направлена. (Под предметом понимается чувственный
или умственный образ.)
Сознание - не "сцена" или "пространство", наполняемое "элементами".
Оно активно и изначально предметно. Поэтому понятие об интенции
не исчезло вместе с томизмом, но перешло в новую эмпирическую
психологию, сыграв существенную роль в становлении функционального
направления, выступившего против вундтовской школы.
Понятия
как имена
Главным противником томистской концепции души выступил номинализм.
Обычно позиция сторонников этого направления определяется
в связи с популярными в схоластике диспутами о природе общих
- родовых и видовых - понятий (универсалий).
Номинализм отвергал восходящее к Платону учение
реализма, согласно которому универсалии (общие понятие
любого порядка) суть реалии, существующие независимо
от индивидуальных явлений и до них. Наряду с множеством
конкретных шарообразных, конусообразных и т. п. вещей, доказывали
реалисты, имеются общие понятие шара или конуса как архетипы,
обладающие тем же онтологическим статусом, что и сами конкретные
вещи. Отвергая этот взгляд, номиналисты отказывали общим
понятиям в независимом от индивидуальных явлений бытии. Эти понятия,
учили они, относятся к области названий, имен {лат. nominalis;
отсюда и термин "номинализм"), а не реалий.
Понятие об ощущение (восприятии) издавна имело своей предпосылкой
убеждение в том, что возникающий в сознании чувственный
образ воспроизводит качества самих вещей. Предполагалось, что переживаемые
цвета, запахи, звуки совпадают с реальными. Этот взгляд
первоначально был свойственен как материалистам, так и идеалистам,
хотя они и расходились радикально в трактовке источника такого совпадения.
Поздние номиналисты требовали заменить отношение образа
отношением знака, и это было в свое время прогрессивным
стремлением, ибо объективные материальные основания образа действительно
не совпадают с тем, что дано сознанию непосредственно,
а действие вещи на орган чувств отнюдь не сводится к простой передаче
свойств этой вещи мозгу. Здесь вступают в игру несравненно более
сложные отношения и механизмы, лежащие за пределами того,
что дано чувственному созерцанию как таковому.
Как только началось очищение картины природы от субъективизма,
от отождествления реальности самой по себе с ее субъективным
образом, немедленно возникла проблема корреляции междудействительностью,
какой ее изображает геометризованная механика, не знающая
никаких чувственных качеств, и образами, порождаемыми органами
чувств.
Эпоха научной революции XVII столетия утверПроблема
образа дила великую мысль об единстве природы. Но
в механистической это единство утверждалось ценой ее сведения к
картине мира пространственному перемещению качественно
однородных частиц. Реальными в телах признавались
только их пространственная форма, величина, перемещение,
Лишь эти свойства считались имеющими причинное значение, тогда
как все другие относились к разряду "вторичных" качеств - чисто
субъективных продуктов, основанием которых служат не вещи сами
по себе, а результаты их воздействия на нервную систему. Тем самым
качественная определенность внешнего реального мира оказывалась
иллюзией, созданной органами чувств.
Книга природы, как учил Галилей, написана геометрическими фигурами
- квадратами, треугольниками. Представление о "вторичных"
качествах имело прямое отношение не только к теории познания, но
^
и к учению о причинной обусловленности жизнедеятельности. Химерические
вторичные качества как остаточный продукт работы телесной
машины не могли претендовать на роль реальных детерминант
поведения. Коэффициент их полезного действия в поведении
оказывался нулевым. Поскольку же эти качества - первые элементы
знания, данные в форме чувственных образов, то телесное поведение
и эти образы превращались в два независимых ряда уже у истоков взаимосвязи
организма с природой.
Им противопоставлялись другие образы - умственные, которые в
духе рационализма XVII века выступали ц виде идей (согласно Декарту,
"мыслей"), ясное и отчетливое созерцание которых дает истинное
знание природы.
Различение первичных и вторичных качеств, принятое Галилеем,
Декартом и другими, приобрело в Европе большую популярность благодаря
локковскому "Опыту о человеческом разуме", где оно описывалось
следующим образом: первичные качества (плотность, протяженность,
форма, движение) - это такие, которые совершенно не отделимы
ни от какой частицы материи, вторичные же (цвет, звук, вкус) на
деле не находятся в самих вещах, но представляют собой силы, вызывающие
в нас различные ощущения своими первичными качествами.
Трактовка большой группы воспринимаемых качеств как вторичных
имела своей предпосылкой механистический взгляд на взаимодействие
вещей с органами чувств. В конечном эффекте взаимодействия
не остается ничего от особенностей источника.
Преодолевая механистический взгляд на взаимодействие, полагая,
что в каждой монаде (духовной сущности) воспроизводится с различной
степенью отчетливости и адекватности жизнь всей Вселенной,
Лейбниц стремился найти иное, чем господствовавшее не только в
его век, но и позднее, решение проблемы первичных и вторичных качеств.
И опять-таки отправным пунктом для него служила физикоматематическая
интерпретация психической деятельности.
Лейбниц отказывался признавать, что вторичные качества "произвольны
и не имеют отношения к своим причинам или естественной
связи с ними... Я скорее сказал бы, что здесь имеется известное
сходство - не полное и, так сказать, in terminis, а в выражении (expressive)
или в отношении порядка - вроде сходства между эллипсом
и даже параболой или гиперболой и кругом, проекцией которого на
плоскости они являются, так как есть некоторое естественное и точное
отношение между проецируемой фигурой и ее проекцией, поскольку
каждая точка одной соответствует определенному отношению
каждой точки другой"'.
' Лейбниц Г.В. Новые опыты о человеческом разуме, с. 1 17.
148
Стало быть, согласно Лейбницу, отрицание объективности чувственных
качеств вовсе не является единственной альтернативой схолистической
теории "специй". Здесь возможны и другие решения, в
частности применение принципа взаимно-однозначного соответствия
(изоморфизма). Лейбниц, насколько нам известно, впервые использовал
в психологическом объяснении идею изоморфизма, открывшую
перед современной психологией новые перспективы детерминистического
анализа.
До XIX века изучение сенсорных явлений, среди коВлияние
торых ведущее место занимала зрительная перцепция,
физиологии велось преимущественно математиками и физиками,
установившими, исходя из законов оптики, ряд физических
показателей в деятельности глаза и открывшими некоторые
важные для будущей физиологии зрительных ощущений и восприятий
феномены (аккомодацию, смешение цветов и др.).
В первые десятилетия XIX века начинается интенсивное изучение
функций глаза как физиологической системы.
Это было крупное достижение естественнонаучной мысли. Предметом
опытного изучения и эксперимента стал один из наиболее
сложных органов живого тела. Вместе с тем в силу особой природы
этого органа как устройства, дающего сенсорные (познавательные)
продукты, необходимо должны были возникнуть коллизии, связанные
с ограниченностью прежних объяснительных понятий.
Как продукт длительного эволюционного развития, органическое
тело с его рецепторными аппаратами закрепило в своем устройстве
особую живую историю способов общения с окружающим миром. Поэтому,
скажем, аналогия между глазом и камерой-обскурой, будучи в
определенном отношении плодотворной объяснительной моделью,
обеспечившей первые крупные успехи в области детерминистического
познания механизма зрения, в то же время помогла раскрыть только
один аспект этого механизма, оставив во мраке другие его аспекты,
выражающие то, что отличает процесс зрительного чувственного отражения
от отражения в оптических приборах. И неудивительно, что
для наиболее значительных в 20-х годах прошлого века работ по физиологическому
исследованию зрительной чувствительности, принадлежащих
Я. Пуркинье и И. Мюллеру, характерно обостренное внимание
к так называемым субъективным зрительным феноменам, многие
из которых давно были известны под именем "обманы зрения",
"случайные цвета" и т. д.
Для тех, кто хотел понять зрение как жизненный акт, особый интерес
представляли моменты, не выводимые из физических закономерностей.
Оптика бессильна разъяснить происхождение указанных
феноменов. Но и к умозрительной психологии обращаться за их естественнонаучным
объяснением было бесполезно.
Пуркинье, обсуждая вопрос, какой науке изучать чисто субъективные
зрительные явления - психологии или физиологии, считал, что
ими могла бы заняться эмпирическая психология, если бы для этого
не требовалось более точного определения материальных и динамических
отношений внутри индивидуального организма. Он поэтому
и предлагал отнести эти явления к описательному учению о природе.
Мюллер также указывал на необходимость подвергнуть иллюзии физиологическому
анализу и искать их причину в условиях функционирования
органа чувств.
Различие в исходных мировоззренческих позициях направило, однако,
Мюллера и Пуркинье по разным путям.
Физиологического объяснения иллюзий Мюллер добивается ценой
отрицания различий между ощущениями, правильно отражающими
внешний мир, и чисто субъективными сенсорными продуктами.
И одни и другие он трактует как результат актуализации заложенной
в органе чувств "специфической энергии". Реальность тем
самым превращалась в мираж, созданный нервно-психической организацией.
Он называет зрительные фантомы основными зрительными
истинами, считая, что физиологу важно сосредоточиться только
на одной зависимости - зависимости субъективного факта от физиологического
субстрата безотносительно к тому, с чем коррелирует этот
факт во внешнем мире.
Если чувственное качество имманентно присуще органу, то сама
проблема отграничения ощущений, адекватных предмету, от неадекватных
(иллюзорных) оказывается иллюзорной. Ведь она имеет
смысл, пока признается, что между ощущениями и определенными
реальными признаками вещей существует отношение подобия. По
Мюллеру же, у ощущений нет другого коррелята, кроме свойства
нервной ткани, при актуализации которого специфические особенности
внешнего воздействия не имеют значения.
У нас не может возникнуть посредством внешнего влияния ни один
модус ощущений, который не мог бы проявиться и без него, утверждал
Мюллер. Он не отрицал, что причиной ощущений является воздействие
извне на соответствующий телесный орган, но он отрицал,
что полученная в результате информация воспроизводит по своему
качеству что-либо иное, кроме свойств нервной ткани.
Придав представлению о "специфической энергии" смысл универсального
закона, Мюллер стал зачинателем направления, которое
впоследствии Л. Фейербах назвал физиологическим идеализмом.
В предшествующую эпоху определяющую роль в физиологии играло
материалистическое воззрение на ход жизненных и психических
^г
процессов. Нервная деятельность мыслилась по образцу механического
движения, ее носителем считались мельчайшие тельца, обозначающиеся
терминами "животные духи", "нервные флюиды" и т, д.).
По механическому же образцу мыслилась и познавательная деятельность.
Обе схемы разрушались развитием естествознания, в недрах
которого зарождались новые представления о свойствах нервной системы
(концепция "нервной силы") и о характере ее участия в процессе
познания. Окончательно было сокрушено представление о том,
что процесс чувственного познания состоит в передаче по нервам нетелесных
копий объекта. Прежнее мнение о вещественном составе
этих копий давно уже пало. Но неотвратимая потребность понять, каким
путем в образе может быть воспроизведен объект, вынуждала думать
о нетелесных копиях.
Подчеркнем в данной связи, что необходимо различать гносеологический
и конкретно-научный подходы к образу. Первый касается
трактовки его сущности в плане отношения субъекта к объекту, оценки
познаваемого с точки зрения достоверности чувственного знания.
Второй касается конкретного психофизиологического механизма, посредством
которого это знание приобретается.
Древняя концепция образов (по которой были нанесены сокрушительные
удары сперва номиналистами, а затем "в XVII веке причинной
теорией ощущений), верная по своей гносеологической направленности,
была заблуждением с точки зрения естественнонаучной.
Ложные выводы происходили от смешения двух аспектов. Отбросив
ошибочные воззрения на механизм построения чувственного
образа, естествоиспытатели отбросили вместе с ними и единственно
верную гносеологию, ради которой из-за ограниченности конкретно-научных
знаний предшествующие мыслители, начиная от Демокрита,
вынуждены были придерживаться идеи о перемещении образа
по воспринимающим нервам в мозговой центр.
В период ломки прежних объяснительных принципов зародился
"физиологический идеализм". Концепцию "нервной силы" Мюллер
преобразует в учение о "пяти специфических энергиях органов
чувств", а из специфического характера функционирования нервной
ткани делает ложные гносеологические выводы, отрицающие отражательную
природу образа.
Под влиянием Канта Мюллер и его школа защищали мнение о прирожденности
чувственного образа пространства. (Эта концепция была
названа нативизмом.) Однако прогресс психофизиологии имел другой
вектор. Ссылка на прирожденность снимала с повестки дня вопрос
о формировании сенсорного образа под влиянием опыта, то есть
контактов организма с внешней средой, представленной в этом образе.
(Нативизму были противопоставлены эмпиризм как учение о
возникновении ощущений из опыта контактов чувствующих нервных
"приборов" с воздействующими на них внешними стимулами и генетизм,
видящий в образе продукт развития.)
Следует иметь в виду, что переход от физико-математического анализа
зрительной рецепции к психофизиологическому столкнулся с
проблемами, потребовавшими новых объяснительных принципов.
Уже простейший факт различия между сетчаточным и видимым
образом предмета говорил, что наряду с оптическими закономерностями
должны быть какие-то другие причины, в силу которых перевернутый
под действием этих закономерностей образ на сетчатке все
же дает возможность воспринять действительную позицию предмета.
Не находя объяснений в категориях физики, исследователи деятельности
глаза полагали, что вмешательство сознания производит
операцию "переворачивания" образа, возвращая его в положение, соответствующее
реальным пространственным отношениям. Иначе говоря,
на сцене вновь появлялся загадочный психологический "гомункулюс"
- причинное объяснение подменялось указанием на неопределенные
психологические факторы.
Ч. Белл поставил на место последних деятельность глазных мышц.
Он приходит к выводу, что видение - это операция, в которой представление
("идея") о положении объекта соотносится с мышечными
реакциями.
Опираясь на клинические факты, Белл настаивал на существенном
вкладе мышечной работы в построение сенсорного образа. В различных
модальностях ощущений, прежде всего кожных и зрительных,
мышечная чувствительность (и, стало быть, двигательная активность)
является, согласно Беллу, непременным участником приобретения
сенсорной информации. В дальнейшем Белл выдвигает положение о
том, что и слуховые восприятия тесно связаны с упражнением соответствующих
мышц.
Белл выступил против установки на то, чтобы искать основу ощущений
исключительно в микроанатомической структуре рецептора.
В докладе "О необходимости чувства мышечного действия для полного
использования органов чувств" он настаивал на том, что способность
ощущений зависит не только от количества нервных окончаний.
По Беллу, эта способность является результатом соединения
чувствительности и движения.
Исследование органов чувств побуждало рассматривать сенсорные
образы (ощущение, восприятие) как производное не только рецептора,
но и эффектора.
Образ и действие Психический образ и психическое действие
сомкнулись в целостный продукт. Предметность
образа и активность его построения объяснялись не интенцией сознания
(как у Брентано), а реальным взаимодействием организма с
объектами внешнего мира.
Такой вывод получил прочное экспериментальное обоснование в
работах Гельмгольца и его последователя на этом пути Сеченова. Гельмгольц
сделал принципиально важный шаг к новому объяснению образа,
предложив гипотезу, согласно которой работа зрительной системы
при построении пространственного образа происходит по аналогу
логической схемы.
Под влиянием главной методологической книги той эпохи "Логики"
Джона Стюарта Милля Гельмгольц назвал эту схему "бессознательным
умозаключением". Бегающий по предметам глаз, сравнивающий
их, анализирующий и т. д., производит операции, в принципе
сходные с тем, что делает мысль, следуя формуле: "если... то...".
Из этого следовало, что построение умственного (не имеющего чувственной
ткани) образа происходит по типу действий, которым организм
первоначально обучается в школе прямых контактов с окружающими
предметами.
Прежде чем стать абстрактными актами сознания, эти действия
испытываются в сенсомоторном опыте, причем не осознаваемом субъектом.
Иначе говоря, осознавать внешний мир в форме образов субъект
способен только потому, что не осознает своей интеллектуальной
работы, скрытой за видимой картиной мира.
Сеченов доказал рефлекторный характер этой работы. Чувственнодвигательную
активность глаза он представил как модель "согласования
движения с чувствованием" в поведении целостного организма.
В двигательном аппарате, взамен привычного взгляда на него как
на сокращение мышц и ничего более, он увидел особое психическое
действие, которое направляется чувствованием, то есть психическим
образом среды, к которой оно прилаживается. Тем самым был обнажен
могучий пласт объективно данной работающему организму психической
реальности, служащий фундаментом процессов и феноменов сознания,
какими они явлены способному к самонаблюдению субъекту.
Между тем исторически назревшая потребность
Интроспективная отграничить предмет психологии от предметов
трактовка образа других дисциплин получила отражение в тех научных
программах, которые приняли за ее уникальную
область феномены или акты сознания, какими они открыты
только субъекту, способному их созерцать, а также представить о них
свой самоотчет. На этой предпосылке базировалась новая дисциплина.
^
Расщепить "материю" сознания на "атомы" в виде простейших
психических образов, из которых она строится, - таков был исходный
план Вундта, автора первой версии экспериментальной психологии.
Брентано отверг схему и план Вундта, сохранив верность постулату
о том, что у психологии нет никакой иной области исследования,
кроме сознания. Но последнее состоит из внутренних актов
субъекта, одним из которых является сосуществующий в этом акте
предмет. Не восприятие, а воспринимание, не представление, а представливание
- вот что должно занимать психологию во внутреннем
опыте. Иначе говоря - акты сознания, его действия или функции, а
не элементы.
В этой концепции своеобразно преломилось уже состоявшееся в
психофизиологии открытие сопряженности образа с действием, притом
также и умственным действием (сравните концепцию "бессознательных
умозаключений" Гельмгольца, соединенную Сеченовым со
взглядом на мышцу как орган предметного мышления). Но психофизиологи
объясняли эту сопряженность сенсомоторным механизмом,
скрытым от сознания. Брентано же и его многочисленные последователи
утвердили ее в пределах сознания, впрочем отличая свое понимание
сознания от "непосредственного опыта" в том толковании,
которое придала ему вундтовская школа.
Структурной интерпретации психического образа была противопоставлена
функциональная. Но истинная функция образа обнажается
не иначе как при обращении к реальному предметному действию,
которое строится исходя из диктуемого психическим образом "диагноза"
о состоянии внешней среды. В теории же Брентано вся психическая
активность замыкалась в кругу внутреннего мира субъекта.
Вместе с тем, отвергая вундтовскую версию о структуре сознания
как чувственной ткани, нити которой призван разъять эксперимент,
Брентано считал необходимым подвергнуть опытному изучению,
вслед за сенсорикой, процессы мышления.
Как уже говорилось, первым наметил такую перспективу ближайший
ученик Вундта О. Кюльпе. По его плану группа молодых психологов
из Вюрцбургского университета, сплоченная новой исследовательской
программой, занялась экспериментальным анализом того,
как субъект выполняет задания, требующие работы мысли. Методика
исследования включала изощренное самонаблюдение (интроспекцию),
призванное проследить шаг за шагом, что же происходит в сознании
в процессе решения. Оказалось, что чувственная ткань (образы)
не играют сколько-нибудь значимой роли. Испытуемые фиксировали
некие состояния, которые можно было просто назвать мыслями
как таковыми, лишенными сенсорной "примеси".
К сходным выводам и независимо от "кюльпевцев" пришли другие
психологи - француз А. Вине, американец Р. Вуднортс.
Свободные от сенсорных компонентов мысли напоминали сперхчувстпенные
идеи Платона. Сознание, п котором самая изощренная
и натренированная интроспекция была бессильна узреть нечто чувственно
"осязаемое", становилось призрачной "материей". Действительный
смысл этих исканий запечатлело их столкновение с особой
психической реальностью, а именно - умственным образом предмета.
Конечно, не единичного.
Следует в этой связи подчеркнуть, что во всех случаях, когда говорится
об образе, необходимо соединить этот термин с картиной предметного
мира, из которой отдельный штрих (в виде изолированного
объекта) может быть выделен только в целях научно ориентированной
абстракции. (Например, в условиях лабораторного эксперимента.)
Умственные образы издавна обозначались непсиЦелостность
хологическими терминами - такими, как понятие
образа (в логике), значение слова (в филологии) и т. д.
В качестве компонента психической реальности
они стали выделяться благодаря тому, что п системе психологического
мышления утвердился вывод об их несводимости к чувственным
образам, об их особой представленности в сознании, их неидентичности
тому, как осознается его - сознания - сенсорная ткань. Тем не
менее умственные образы являются важнейшим компонентом всего
строя психической жизни и тем самым системы научно-психологического
знания, а не только логической или филологической системы.
Что же касается их особого, несводимого к другим представительства
в этом строе, то именно оно определило их роль в дальнейшем
развитии психологической категории образа. На сей раз - умственного
образа, который совместно с чувственным создает один из целостных
блоков категориального аппарата психологической науки.
Важный вклад в его разработку внесла гештальттеория. Она формировалась
в противовес обоим направлениям психологии сознания
- как структурализму, так и функционализму. Структурализм ориентировался,
следуя стратегии физики или химии, на поиск элементов
- "атомов" психики, функционализм - на изучение функций, подобных
биологическим.
Образ мысли гештальтистов складывается под впечатлением новых
направлений за пределами психологии. Не идеалы механики и
не эволюционная биология, а революционные события в физике вдохновили
их на изобретение своего плана реформы психологии.
Открытие рентгеновских лучей и радиоактивности, открытие
Планком (у которого учился один из лидеров гештальтизма В. Келер)
^^^
квантадействия, теория относительности и нараставший удельный вес
категории физического поля повлияли на умы группы психологов, девизом
которых стал термин "гештальт" (особая организованная целостность).
Его прообразом служило физическое понятие о поле.
Смысл любой теоретической конструкции выявляет не только то,
что она утверждает, но и то, что она отвергает. Гештальтизм отверг
"атомизм" структурной школы, ее версию о первоэлементах сознания.
Функционализм же был отвергнут гештальттеорией по причине
трактовки им психических функций как действий или процессов, совершаемых
"Я" ради заранее поставленной цели. Вместе с тем, отвергнув
теории сознания, гештальтизм выступил также против бихевиористской
теории поведения, которая требовала изгнать из психологии
само понятие о сознании как загадочном агенте, изнутри правящем
телесными реакциями организма.
Просчеты этих направлений были предопределены тем категориальным
аппаратом, посредством которого они "высвечивали" психическую
реальность, и прежде всего слабостью категории образа.
У структуралистов она сводилась к элементам, для воссоединения которых
они апеллировали либо к ассоциациям, либо к загадочной внутренней
силе - апперцепции. У функционалистов ощущения, восприятия,
представления объяснялись не столько причинными факторами
(в виде внешних влияний на органы чувств), сколько целями, заданными
сознанием субъекта. Это придавало функционалистским
концепциям телеологический характер. Но разве научное знание
вправе приписывать объективным процессам (например, излучению)
направленность на цель?
Что же касается бихевиоризма, то он под гипнозом древней версии
о сознании перечеркнул само понятие о сознании как регуляторе
поведения.
В понятии гештальта светила перспектива вывести психологическую
науку на новый п
...Поділитися у соцмережах
