Жанр: Психология
Основы теоретической психологии
...ичности
с позиций историзма. В отличие от обычной деятельности сознания
надсознательное представляет такую форму активности субъекта,
при которой он в ответ на потребность исторической логики
в разработке предмета знания создает различные, никогда прежде
не существовавшие проекты воспроизведения этого предмета.
Какие перспективы открывает понятие о надсознательном перед
исследователем творчества ученого?
Оно побуждает рассматривать замыслы этого ученого, направление
его поисков, его незавершенные проекты, варианты трудов, динамику
мотивов, ошибки и неожиданные находки как отклик на
запросы логики развития науки, как ее символику и симптоматику.
Эта логика (экстрагируемая из объективных исторических источников)
дает ключ к декодированию следов работы индивидуальной
мысли.
Вспоминая забытое имя, мы перебираем возможные варианты,
испытывая чувство сходства или несходства с искомым. Своеобразие
этого чувства в том, что хотя мы и не можем воспроизвести (то
есть представить в сознании) нужное слово, оно сразу же узнается.
Оно незримо присутствует, регулируя поиск. Говорят, что оно существует
за порогами сознания. И такое мнение не вызывает возражений,
поскольку слово уже записано в нервных клетках мозга. Но
как быть в случае творчества - в случае создания новой идеи (нового
слова), если она никогда еще не могла быть записана ни в
чьем мозгу? И тем не менее мысль ученого находит новое решение,
переживаемое, прямо-таки "узнаваемое" (выступающее уже на уровне
сознания) как единственно верное (хотя, быть может, другие, да
и сам он в дальнейшем, сочтут это заблуждением). Очевидно, что
регуляция поиска в этом случае идет по иному типу, чем при вос'
Представление об "инкубации" встречается во многих теориях творческого
процесса. Оно отражает одну из его реальных сторон, а именно подготовленность
открытия предшествующей "автоматической" работой ума. Главная
трудность, однако, заключается в том, чтобы дать причинную трактовку этой работы.
В противном случае подсознательное выступает в роли агента, который
способен все объяснить, но сам не нуждается в объяснении.
становлении забытого в памяти. Приведенный пример иллюстрирует
различие между подсознательным и надсознательным. И в одном
и в другом случае это сигналы, поступающие в сознание, но
детерминация их различна.
Например, феномены, представляющие в творческой активности
Выготского ее надсознательный уровень, выступают на многих
отрезках его жизненного пути. В трактовке речевого рефлекса как
элемента организации поведения на уровне человека содержалось
потенциально несколько важных идей: как рефлекс он организатор
поведения, как речевой - общения (коммуникации), как представляющий
систему языка - знак, который может служить сигналом и
своего рода оператором (орудием) и носителем знания (то есть интеллектуального
содержания). Эти потенциальные (объективно
представленные в природе языка) факторы предвосхищались (на
уровне надсознания) Выготским, переходя на уровень расчлененных
понятий при решении им исследовательских задач в области
психологии.
Обращение к знаковым системам как посредникам между внешним
предметным воздействием на организм и его ответными действиями
содержало перспективу [не сразу реализованную Выготским,
но потенциально (надсознательно) готовившую его схему "инструментальной
психологии"] разделения психических функций на
два разряда: строящихся по типу "стимул - реакция" и по другому
типу "стимул - знак - реакция". Несколько лет Л.С. Выготский
занимался (используя методику Аха-Сахарова) вопросом о том, как
у детей формируются понятия. Но оперирование условными знаками
неизбежно придавало этим "понятиям" искусственный характер.
Поскольку же естественное развитие сознания совершается посредством
такого знака, как слово, имеющее свою внутреннюю (интеллектуальную)
форму в виде значения, в творчестве Выготского
зрела идея перехода к изучения эволюции значения слова и благодаря
этому - стадий мышления. Воплощение этой идеи и принесло
ему мировую (весьма запоздалую) славу'.
Опасность расщепления человека на сферы, причастные разным
мирам, Павлов изначально объяснял ограниченностью средств, которыми
располагает научная мысль. Он никогда не считал, что его
открытия условных рефлексов дают исчерпывающее знание о
жизненных явлениях, включая в их число психические. Павлов претендовал,
начиная свое дело, на детерминистское объяснение хотя
' См.: Ярошевский М.Г Л. Выготский: в поисках новой психологии. СПб,
1993.
и фундаментального, но лишь одного из разряда этих явлений. Создание
же целого из объективного и субъективного он на первых
порах относил к обязанностям философа, "который олицетворяет в
себе величайшее человеческое стремление к синтезу, хотя бы в настоящее
время и фантастическому"'.
Однако последнее слово Павлова было другим. Картину, дающую,
говоря павловскими словами, "целое из объективного и субъективного",
представил не философ, а он сам. "Временная нервная
связь есть универсальнейшее физиологическое явление в животном
мире и в нас самих, А вместе с тем оно же и психическое - то, что
психологи называют ассоциацией. Какое бы было основание различать,
отделять друг от друга то, что физиолог называет временной
связью, а психолог ассоциацией? Здесь имеется полное слитие,
полное поглощение одного другим, отождествление"^
"...Кто отделил бы в безусловных сложнейших рефлексах (инстинктах)
физиологическое соматическое от психического, т, е. от переживаний
могучих эмоций голода, полового влечения, гнева и т. д."\
Но если полностью отождествимо то, что традиция относит к
области физиологии, с тем, что принято считать психическим, если
нельзя отделить одно от другого, то для чего один и тот же научный
предмет мыслить в категориях, изначально полагающих тело и душу
разными сущностями? Чтобы постигнуть этот предмет, нужны
другие понятия и методы, другое имя".
Интересно проследить соотношение междудинамикой исследовательского
поиска, носящего надсознательный характер, и работой
теоретического сознания в творчестве И.П. Павлова. Противоречие
заключалось уже в самом обозначении, которое он подобрал для своей
теории, назвав ее учением о высшей нервной деятельности, а в скоб'
Павлов И.П. Поли. собр. соч. в 6-ти томах, 2-е изд. Т. 3. Кн. 1. М.-Л., 1951, с. 39.
^Там же, с. 325.
" Там же, с. 335.
' Условный рефлекс Павлов осмысливал как междисциплинарное понятие,
обозначающее "такое элементарное психическое явление, которое целиком с
полным правом могло бы считаться вместе с тем и чисто физиологическим явлением".
В России в 20-х годах все ведущие психологи (П.П. Блонский, К.Н. Корнилов,
М.Я. Басов, Л.С. Выготский) включали это понятие в состав своих концепций.
Выготский (1927) считал учение об условных рефлексах отраслью психологической
науки, относя его, вопреки решительному отрицанию Павловым зоопсихологии,
именно к последней.
Готовя обзор развития науки за первое послеоктябрьское десятилетие, Выготский
считал высшим достижением советской психологии учение об условных
рефлексах.
ках добавив слово "поведение". Нервная деятельность- бульона низшая
или высшая - это функция одного из органов, различных "блоков"
организма. Что же касается поведения, то оно охватывает всю
систему взаимоотношений между целостным организмом и внешней
средой. Конечно, эта система регулируется головным мозгом, но к
происходящим внутри него процессам не сводится, ибо неотъемлемыми
компонентами этой же системы служат регуляторы, вполне законно
мыслимые в категориях психологии, а не физиологии. Исторически
сложилось так, что теоретические проекции категориального
аппарата каждой из наук оказались "вещами несовместимыми".
Психологическая теория, в которую с присущей ему страстной убежденностью
верил Павлов, идентифицировала психику с интроспективно
данными, говоря его языком, "муками сознания". Никакой перспективы
справиться с этими "муками", опираясь научение об условных
рефлексах, не было. Чтобы отстоять строго объективный и детерминистский
облик этого учения, Павлов, как известно, начал даже
одно время брать со своих сотрудников штраф, если они, ненароком
проговорившись, прибегнут к психологическим понятиям. Но
время шло, и знания Павлова подхватили не физиологи, а психологи,
с особым энтузиазмом американские, возведя под этим знаменем
мощную психологическую теорию, определившую в США облик психологии'
в XX столетии. Конечно, это было бы невозможно, если бы
предпосылки не содержались в самом учении, которое Павлов считал
"замешанным" на "чистой" психологии. Здесь еще раз следует напоминать:
нужно отличать то, что представлено в самосознании ученого
(его теоретической рефлексии), от категориального смысла его
идей. Но ведь этот смысл дан не за пределами его головы. Он живет и
развивается в ней в форме надсознательной творческой активности.
Именно в этой надсознательной форме Павлов открыл реальность,
несводимую ни к физиологическим, ни к психологическим понятиям.
Имя этой реальности - поведение^
В кратком, но, как всегда у И.П. Павлова, насыщенном емкой
мыслью письме в адрес Ленинградского общества физиологов он в
нескольких строчках представил "отчет" о своем главном научном
' Не только американские, но и русские авторы видели в учении Павлова об
условных рефлексах ветвь психологии. В частности, Л.С. Выготский в своем трактате
"Исторический смысл психологического кризиса" относит павловскую концепцию
к разряду психологических систем. (См.: Выготский Л.С. Собр. соч. в 6-ти
томах. Т. 1. М., 1982, с. 293 и поел.)
" Подробнее об этом см.: Ярошевский М.Г Наука о поведении: русский путь.
Москва-Воронеж, 1996.
деле. "Да, я рад, что вместе с Иваном Михайловичем' и полком
моих дорогих сотрудников мы приобрели для могучей власти физиологического
исследования вместо половинчатого весь нераздельно
организм. И это - целиком наша русская неоспоримая заслуга в
мировой науке, в общей человеческой мысли"^
Что означают слова "половинчатый организм"? Ничего, кроме
векового разделения его не телесное и духовное (психическое). Взамен
этого как неоспоримая заслуга русской научной мысли утверждался
образ "всего нераздельно организма". Поисками целостности
телесно-духовного начала жизни веками томились лучшие умы. Павлов
считал, что эта цель им достигнута за счет "могучей власти физиологического
исследования". Как же в таком случае быть с "муками
сознания", "с научным охватом сознания", мысль о котором
терзала его со времен юности?
Ведь сознание является чуждым для физиологии предметом. Неужели
Павлов уверовал вслед за одной сибирской купчихой, прочитавшей
в прошлом веке Сеченова, что "души нет, а есть только рефлексы"?
Но все, что мы знаем о Павлове, говорит о том, что редукционизм
ему был абсолютно чужд.
Соответственно своим научным убеждением он непреклонно считал,
что разработанная им теория дает картину нейродинамики головного
мозга как важнейшего физиологического органа. Но на
уровне надсознательного, как уже сказано, складывались контуры
новых знаний о форме жизнедеятельности, отличной и от феноменов
сознания, и от любимого им "баланса нервных процессов". Это
было знание об особой целостности, в качестве которой выступала
система, образуемая взаимодействием организма с внешней средой.
Следует только подчеркнуть, что такое взаимодействие не является
одноплановым. Оно реализуется уже в самых элементарных
физико-химических основах жизни. Павловым же были открыты
закономерности, присущие более высоким сигнально-регуляционным,
условно-рефлекторным формам.
Поэтому если павловские пробы нейрофизиологического объяснения
этих закономерностей безнадежно устарели, то скрытый за
этим теоретико-сознательным уровнем его творчества надсознательный
уровень вводил в научное объяснение организма такие детерминанты
(отличные от психологических), которые стали фундаментом
построения новых исследовательских программ и теоретиче'
Хотя он не был знаком с Сеченовым, однако всегда называл его только по
имени-отчеству.
' Павлов И.П. Поли. собр. соч. в 6-ти томах, 2-е изд. Т. 1. М.-Л., 1951 .
111С
^^-^Аг'^ ' '
...ЯЬ^а^ ""
ских конструктов, обусловив жизненную силу паиловских идей, их
способность и далее стимулировать прорывы в непознанное. Реальным
историческим свидетельством этого может служить все развитие
психологии в США в XX столетии. Здесь, в особой, отличной
от русской жизни социальной "ткани", его идеи приобрели новый
узор в американском бихевиоризме.
Бихевиористы отнесли науку о поведении по ту сторону как физиологии,
так и психологии сознания. Впоследствии логика научного
познания вынуждала их отступиться от веры своих первых радикальных
лидеров и вводить в объяснение механизмов поведения
как физиологические реалии, так и открытия, касающиеся роли психического
образа (когнитивные карты).
Процесс творчества издавна дает повод для представлений о решающей
роли неосознанных психических факторов в его регуляции.
Имеется, однако, широкий спектр расхождений в вопросе о
"фактуре" и динамике неосознаваемых процессов, порождающих
творческий продукт. Творческая активность личности многопланова.
Осознание личностью своих целей и мотивов - необходимая
предпосылка ее адекватного отношения к миру и созидания новых
культурных ценностей.
Этот осознаваемый план активности находится в сложном динамическом
соотношении с двумя другими - неосознаваемыми, но
являющимися неотъемлемыми - компонентами работы целостного
психического аппарата, генерирующего творческий продукт.
К подсознательному пласту научного творчества мы относим в
данном контексте накопленный ученым индивидуальный опыт, служащий
непременной предпосылкой скачка его мысли, ее перехода
в новое качество. Этот опыт, записанный в нервных клетках, актуализируется
соответственно запросам новой проблемной ситуации,
требующей творческого решения. Естественно, что такое решение
не может быть - по определению - добыто из наличных неосознаваемых
(подсознательных) массивов информации. Его еще следует
построить. Поэтому подсознательное служит необходимым, но недостаточным
условием получения нового научного результата.
Обычно при анализе биографии ученого в поисках объяснения
обстоятельств, приведших его к открытию (новой идее, теории, гипотезе
и др.) и позволивших ему оказаться впереди других потенциальных
претендентов на это открытие, обращаются к его прошлому
- испытанным им в различные периоды влияниям, окружению,
прочитанным книгам и др. Предполагается (и не без оснований),
что .совокупность этих обстоятельств определила его выбор
безотносительно к тому, как это им самим осознавалось.
Затронув, в частности, генезис психоанализа Фрейда, можно в
качестве примера привести изыскания биографами влияний, определявших
состав его учения, причем даже таких, которые сам он
отвергал, считая это учение совершенно оригинальным и гордясь
своей привычкой "сперва анализировать вещи сами по себе, прежде
чем искать информацию о них в книгах".
Давно уже тривиальным стал вывод о влиянии на Фрейда Шопенгауэра.
Фрейд же утверждал: "Доктрина о вытеснении пришла
ко мне независимо от какого бы то ни было источника. Мне неизвестно
ни одно внешнее впечатление, которое могло бы мне ее внушить,
и в течение длительного времени мне представлялось, что
она является целиком моей, пока Отто Ранк не показал мне места
в книге Шопенгауэра "Мир как воля и представление", где этот
философ пытается объяснить болезнь"'.
Можно не сомневаться в искренности Фрейда. Но учитывая, что
задолго до того, как писались приведенные строки, он усердно занимался
философией, притом именно в годы, когда учение Шопенгауэра
приобрело широкую популярность, можно предположить,
что Фрейд с этим учением все-таки был знаком до того, как выдвинул
свою гипотезу о вытеснении, и что факт знакомства оказался
вытесненным в область подсознательного в силу амбиций создателя
психоанализа. Если в отношении Шопенгауэра прямых свидетельств
о влиянии нет, то иная ситуация складывается в отношении
влияния на Фрейда античных мыслителей - прежде всего Платона.
Историки обращают внимание на удивительное сходство между
некоторыми мифами Платона и определенными положениями
Фрейда, претендующими на то, что они якобы извлечены из эмпирии.
Указывают на платоновскую трактовку сновидений как исполнения
желаний, на его учения об Эросе как могущественной побудительной
силе, на понятие о реминисценции (воспоминании), а
миф Платона о вознице, пытающемся править колесницей, в которую
впряжены дикий, необузданный черный конь и белый, устремленный
к возвышенным целям.
Разделение Фрейдом психических сил на "Оно", "Я" и "Сверх-Я",
а также идея извечного конфликта этих сил могут рассматриваться как
схема, восходящая к Платону. Знал ли Фрейд о платоновских мифах?
Имя Платона отсутствует в первом издании "Толкования сновидений"
(1900) и появляется впервые в четвертом (1914), но историки
установили, что Фрейд, учившийся у "перипатетика XIX века"
Брентано, был хорошо знаком с философией античности. Правда,
' Freud S. Collected Papers, 1. London, 1950, p. 297.
90
в беседах со своим биографом Джонсом Фрейд утверждал, что его
знакомство с Платоном было "весьма фрагментарным".
Но за много-много лет до этих бесед в одном из писем, относящихся
к периоду работы над "Толкованием сновидений", Фрейд
признавал, что, читая "Историю греческой цивилизации" Буркхардта,
он обнаружил "неожиданные параллели" со своими мыслями'.
Эти параллели впоследствии им не осознавались, влияя, однако, на
ход его идей. Итак, нечто, некогда воспринятое субъектом творчества
и подспудно оказывающее на него влияние, образует область
подсознательного.
От этих явлений, служащих давним предметом анализа, перейдем
к другому компоненту в регуляции творческих процессов, названному
нами "надсознательным". На этом уровне происходит неподдающаяся
сознательно волевому контролю работа творческой мысли
в новом режиме. Здесь эта мысль, будучи детерминирована запросами
логики развития науки, зависит нетолько от прошлого
(осевшего в подсознательном), но и от будущего. Она как бы рецепирует
"позывные будущего науки" и строит интеллектуальные продукты,
которые являются откликами различной степени адекватности
на этот зов. Какими, однако, средствами мы располагаем, чтобы
реконструировать работу творческой мысли на надсознательном
уровне?
Если в отношении подсознательной детерминации творческого
процесса (в плане выяснения влияний, вошедших в новый интеллектуальный
синтез) вопрос решается относительно просто, а именно
путем использования методов сравнительно-исторического анализа,
то для проникновения в своеобразие надсознательной регуляции
научного творчества необходимы другие приемы,
Принципиальное отличие надсознательной активности от других
форм психической регуляции в том, что в ней интегрируются
личностное и предметно-логическое, притом такое предметно-логическое,
которое еще не отстоялось в науке, а формируется в данный
исторический период. Очевидно, что в качестве присущего системе
науки, имеющей свой строй и закономерности развития, оно
не может описываться в тех же терминах, в каких сам субъект творчества
формулирует свои проблемы, гипотезы, проекты, идеи. Эти
идеи и проблемы следует перевести на другой язык, позволяющий
соотнести события, которые представлены на уровне сознания творческой
личности, с независимой от этой личности объективной ло'
Bonaparte М., Freud A., Kris Е. (Eds). The Origins of Psychoanalysis. N.-Y., 1954,
p. 275.
гикой движения познания. Мы предложили описать эту логику в
терминах категориального строя науки, подразумевая под категориями
наиболее общие, далее неразложимые понятия, организующие
работу мысли над конкретными доступными эмпирическому
контролю предметами и проблемами. Выявив основные блоки научно-категориального
аппарата и принципы его преобразования, мы
получаем некоторую независимую от всего многообразия и неповторимости
индивидуальных поисков обобщенную схему, способную
служить ориентировочной основой для расшифровки подлинного
предметно-логического смысла этих поисков.
Располагая подобной схемой, мы можем накладывать ее на полученные
отдельным исследователем результаты, трактуя их как символику
и симптоматику процессов, совершающихся в мышлении
этого исследователя на уровне надсознательного. Сосредоточиваясь
на предметном (теоретическом и эмпирическом) значении своих
идей, ученый не осознает их категориальный смысл. Но этот
смысл присутствует незримо в его концепциях и открытиях, в голове
этого ученого. Не осознаваясь им, он регулирует его исследовательский
поиск. Можно сказать, что эта регуляция осуществляется
бессознательно. Однако, руководствуясь предложенным выше
разделением бессознательного на два разряда, мы вправе сказать,
что категориальная регуляция совершается надсознательно.
От этих рассуждений общего характера перейдем к рассмотрению
психоанализа Фрейда и попытаемся рассмотреть его истоки,
исходя не из влияний (Шопенгауэра, Платона или других), многие
из которых определяли формирование психоаналитической доктрины
на уровне подсознательного, а из контекста категориального развития
психологического познания.
В этом плане особый интерес представляет период, непосредственно
предшествующий появлению первой программы психоаналитических
исследований, изложенной в "Толковании сновидений".
Как известно, этой работе предшествовала другая, написанная
Фрейдом в соавторстве с Брейером, - "Очерки об истерии". Обращаясь
к этой книге, современный читатель воспринимает текст
сквозь призму последующих наслоений всего того, что писали и
продолжают писать о Фрейде. Поэтому легко может сложиться впечатление,
будто в ней уже представлена система основных понятий
психоанализа. Тем более что от этой книги принято вести историю
психоаналитического течения.
Следует, однако, отметить, что к учению о бессознательной психике,
в создании которого Фрейд видел свою главную заслугу, он
тогда еще не пришел.
^
ss."" ^ "-.'^.'a
В этом же 1895 году Фрейд садится лихорадочно писать спой "Проект
научной психологии", в котором присутствовал редукционистский,
механистический взгляд на психику. "Цель психологии, - писал
он, - представить психические процессы в количественно определенных
состояниях специфических материальных частиц". Это свидетельствует
о том, что над Фрейдом все еще довлела дилемма: либо
"чистая" физиология, либо обращение к сознанию как источнику
стремлений, целей и т. д., притом довлела в середине 90-х годов, когда
передовая психофизиология уже выработала новую альтернативу
древней концепции сознания, с которой в те времена считалось нераздельно
сопряженным научное изучение психических актов.
Оглядываясь на общую ситуацию в период, предшествовавший
появлению психоанализа, можно выделить три направления: экспериментальную
психологию, где лидирующими фигурами выступали
исследователи, занятые анализом сознания с помощью специальных
приборов и отождествлявшие сознание и психику. Основными
школами здесь являлись структурализм, восходящий к Вундту,
и функционализм, восходящий к Брентано. Что касается понятия
о бессознательном, которое психологи-эксперименталисты отвергали,
то оно давно уже (со времен Лейбница) существовало в философском
лексиконе. Попытки Гербарта перевести его на конкретно-научный,
математически точный язык успехом не увенчались, и
это понятие стало поводом для философских спекуляций Шопенгауэра
и Гартмана. Наконец, имелось еще одно направление, заслуживающее
особого внимания.
Дилемма, возникавшая тогда перед каждым мыслящим врачомневрологом,
была того же типа, что и дилемма, с которой сталкивались
натуралисты при изучении мозга, органов чувств, мышечных
реакций. Естественнонаучное объяснение означало в эту эпоху
только одно: выведение психических явлений из устройства тела и
совершающихся в нем физиологических (физико-химических по
природе) процессов. Психические явления темны, неопределенны,
запутаны. Пытаясь отыскать их причину в строении нервных клеток
(нейрогистология, с изучения которой Фрейд начинал свою
карьеру, быстро развивалась в рассматриваемый период), врач остается
на твердой почве. Обращаясь к психическому как таковому, он
попадает в зыбкую область, где нет опорных точек, которые можно
было бы проверить микроскопом и скальпелем. Но именно естественнонаучный
опыт вынуждал признать за психическим самостоятельное
значение таких исследователей, как Пфлюгер, Гельмгольц,
Дарвин, Сеченов, в строго научном складе мышления которых никто
не сомневался. Какую позицию занять натуралисту и врачу при
столкновении с фактами, не укладывавшимися в привычные анатомо-физиологические
представления? Традиция могла предложить
единственную альтернативу: вернуться к понятию о сознании. Но в
эпоху, когда указанное понятие не приобрело серьезного научного
содержания, это означало вновь оказаться в бесплодной области
субъективной психологии.
Для Гельмгольца вопрос звучал так: если образ невыводим из
устройства сетчатки, а старое представление о сознании как конструкторе
образа не может быть принято, чем заменить это представление?
Для Сеченова вопрос имел схожий смысл, но применительно
к действию, а не чувственному образу: если целесообразное
действие невыводимо из простой связи нервов, а старое представление
о сознании и воле как регуляторах действия не может быть
принято, чем заменить это представление?
Аналогичный вопрос, но уже в отношении другой психической
реалии - мотива - возникал у неврологов, поставленных перед необходимостью
понять побуждения своих пациентов. Воспитывавшийся
у Шарко, который не признавал другой детерминации, кроме
органической, Пьер Жане отступает от символа веры своего учителя
и выдвигает понятие о психической энергии.
Логика развития позитивного, экспериментально контролируемого
знания о различных аспектах психической реальности привела
к тому, что возникла новая альтернатива анатомо-физиологическому
объяснению э
...Закладка в соц.сетях
