Жанр: Психология
Избранные работы по социальной психологии
...ективное сосредоточение в течение некоторого времени представлялось
совершенно незанятым, иначе говоря, бездействовало и, следовательно,
находилось как бы в периоде отдыха. Но само собой разумеется, что напряжение
сосредоточения обусловливается общественной важностью того или
иного события, что, в свою очередь, находится в зависимости от того, в
какой мере это событие задевает интересы индивидов, входящих в данное
сообщество или коллектив.
Обращает на себя внимание специфическое отношение толпы, определенным
образом настроенной, к внешним влияниям того или иного рода.
Оказывается, что толпа, подобно отдельным индивидам, безразлично
относится ко всем воздействиям, которые не соответствуют ее настроению,
и, наоборот, она очень чутка к воздействиям, так или иначе отвечающим
по своему характеру ее общему настроению. Ее наблюдательность и сосредоточение
в этом отношении обостряется. Это совершенно аналогично тому,
что мы имеем и в настроении отдельной личности. При пониженном или
угнетенном настроении человек мало или даже вовсе недоступен всему, что
противоречит его настроению, и даже тому, что может его развлечь и поднять
настроение. Наоборот, при повышенном настроении человек недоступен ^*
к горю других.
С другой стороны, в периоды политических переворотов, смут и восстаний
под влиянием обостренных политических отношений более или менее обычными
должны считаться коллективные опасения и коллективная подозрительность.
Как во время великой французской революции, так и во время русской
революции опасения возможности контрреволюции не оставляли общество
в течение почти всего времени революции, и на этой почве развивалась
коллективная подозрительность благодаря чему видели контрреволюционера
почти во всяком человеке, не принадлежащем к правящим партиям, и
привлекали к ответу по самому малейшему поводу. Также и во время войны
развивается усиленная подозрительность коллектива по отношению к
шпионам. Особенно это проявляется в странах, в которых, как например, в
Германии, военный шпионаж поставлен на необычайную высоту. Можно
сказать, что в зависимости от развития шпионажа естественно стоит и
^^ Подробности и многочисленные примеры коллективных иллюзий и галлюцинаций см. в
моей книге "Внушение и его роль в общественной жизни".
171
развитие "шпиономании", ибо чем выше поставлен шпионаж в своей стране,
тем более возникает опасность, что в такой же приблизительно мере шпионаж
существует и в неприятельской стране, а потому вполне естественно подозревать
неприятельский шпионаж кругом себя. Вот почему, например, в
Германии, в период бывшей войны больше, чем в какой-либо другой стране,
поражало обилие плакатов на улицах, площадях, вокзалах, в магазинах,
ресторанах, кафе и других общественных местах, предупреждающих об опасности
шпионажа.
Нечего говорить, что германская "шпиономания" направилась прежде
всего против тех иностранцев, и между прочим против русских, которые не
успели выехать из Германии до периода объявления войны. Затем все острие
этой шпиономании обрушилось на пленных. Нам ближе известны в этом
отношении данные, которые относятся к русским военнопленным. Наибольшую
ценность в этом случае, без сомнения, имеют собственные свидетельства
самих пленных, которые мы здесь и приводим со слов Н. Вавулина. "В
каждом пленном германцы способны были видеть шпиона. Обыски в лагерях
военнопленных были обычным явлением. Обыскам подвергались наши врачи,
офицеры, солдаты и гражданские пленные. Почти всегда неожиданно в
лагерях или лазаретах военнопленных появлялся караул, который оцеплял
бараки и занимал все входы и выходы. Приезжало лагерное начальство,
появлялись сыщики, иногда и полицейские собаки. Тотчас же поднималась
суета, и германские офицеры и фельдфебели, гремя своим оружием, красные
от натуги, орали на своих и на наших. Эта брань по нашему адресу и
крикливые приказания вместе с угрозами нервировали нас до крайности.
Врачи и офицеры подвергались более унизительному обыску, чем солдаты.
Обыкновенно их выводили из своих помещений в пустой барак, где и
предлагали раздеваться догола. И в то время, когда врачи и офицеры
раздевались, а германские офицеры рылись в белье, господа майоры или
гауптманы направлялись в помещения обыскиваемых, где с усердием кладоискателей
копались в грязном белье и лазали под койки, ощупывали
стены, вскрывали столы.
Солдат осматривали проще, но чаще обыкновенно блок-фельдфебель как
ответственный хозяин своего блока отдавал приказание выстроиться пленным
на плацу вместе со своими вещами. И когда серая ободранная масса выстраивалась
со своими такими же рваными мешками, появлялся фельдфебель
с переводчиками, а иногда и со сворой полицейских собак, искали всегда
что-либо сугубо криминальное, но находили рваное тряпье, изредка записки,
дневники, книги, газеты, которые тотчас же забирались и отсылались в
комендатуру" ^°.
"Шпиономания" терроризировала не только германское население, но и
их армию. Было вполне понятно жестокое к нам отношение германцев, ибо
в корне его таилась боязнь, как бы их человеческое отношение к пленным
не дало бы повода к обвинению в незаконном с нами сношении, угрожающем
якобы безопасности германской империи.
В деле охранения своих военных тайн Германия необычайно ревнива.
Обыски, цензура, допросы - все это были вспомогательные средства для
определения "благонадежности" подозреваемого лица. Неодобрительно отозвавшийся
о германской империи подвергался суровому наказанию. Военнопленные,
по состоянию своего здоровья подлежащие обмену, но вызвавшие
какое-либо подозрение, оставались в лагерях навсегда.
Говоря про партию военнопленных, вернувшихся с фортификационных
работ в лазарет лагеря Альтдамма, автор замечает: "Это были полуживые
^° Вавулин Н. Германские приемы и обеспечение победы//Вестник знания. 1914. Вып. 6.
С. 530-531.
высохшие мертвецы, в прямом смысле-скелеты, обтянутые ссохшейся
пожелтевшей кожей. Большинство из них страдало туберкулезом в последней
степени, были среди них и калеки. И вот только потому, что эти люди
были замучены на казенных работах, германское военное министерство
издало приказ не подвергать этих лиц обмену, так как они могут выдать
военные тайны. И таких пленных безжалостно оставляют умирать.
В целях обезвреживания шпионажа вся корреспонденция военнопленных
прежде, чем попасть в цензуру, выдерживает карантин от 10 дней и более,
большей же частью совсем уничтожается. В тех же целях ни одно постороннее
лицо не имеет права посещать лагеря военнопленных, а военнопленным
запрещается не только проживать на частных квартирах, но и ходить из
одного лагерного блока в другой"^".
Автор еще не касается особых охранительных мер, которые применялись
ко всем вообще выбывающим из пределов Германии лицам, а между тем
описание этих мероприятий в немалой степени восполнило бы картину
германской шпиономании.
По описанию д-ра Креслина, лично осматривавшего лагеря русских
военнопленных в Германии, картина представлялась еще более мрачной, но
мы не будем останавливаться на этом предмете, чтобы не бередить раны
прошлого, хотя и столь недавнего времени.
Заметим в заключение, что в коллективе, как и у отдельной личности,
в зависимости от настроения, особенно в периоды тревоги и ожиданий того
или иного события, развивается обострение воспринимающих органов до
степени развития коллективных иллюзий и галлюцинаций.
Я ограничусь здесь для иллюстрации сказанного одним из примеров
коллективной галлюцинации, случившейся по описанию "Разведчика" в ночь
со 2 на 3 июня в Андижанском гарнизоне, вскоре после известного восстания,
разразившегося в Андижане 18 мая.
"Андижанский гарнизон изнемогал под бременем все возраставших трудностей
караульной службы. Арестованные росли в числе с каждым часом;
конвойная служба и дальние разведки поглощали ежедневно всю андижанскую
конницу; справедливо опасались возможной вспышки фанатизма к близившемуся
моменту казни; бродили слухи, что туземцы готовы ринуться выручать
своих святых коноводов и вожаков, причем многочисленным толпам головорезов,
казалось, легко было бы стереть с лица земли горсточку русских
людей, среди которых находился также временно командующий войсками
со свитой и высшие военно-судебные лица.
Если тем, кто знал полностью андижанские обстоятельства, положение
рисовалось далеко не в розовом свете, представьте же себе тех, до которых
все это достигало в раздутых до химеричности формах, и вы себе легко
представите состояние темной солдатской среды. Особенно усердными поставщиками
разных нелепостей в солдатскую среду были денщики.
Ночь, когда случилась в Андижане тревога, была темная-претемная южная
ночь, пасмурная. Ей предшествовал дождь, кажется с грозой.
Вновь прибывшие стрелки были расположены в казармах и в лагерях.
Казармы тогда еще слабо освещались внутри, а бараки почти так же, как в
роковую ночь, 18 мая, т. е. весьма скудно. Все остальное пространство и
города, и окрестностей тонуло в густейшем мраке. Фонари в городе Андижане
не зажигались на эту ночь по славному русскому обычаю не зажигать их,
если по расписанию полагается луна, хотя бы ее скрывали тучи.
Было за полночь. Солдаты и в казармах, и в лагерях спали вповалку,
крепко держа ружья и ощупывая впросонках патроны. Тишина царствовала
поистине удручающая и томящая.
"^ Там же.
Вдруг откуда-то издалека долетел какой-то неясный шум, заставивший
всех нас вздрогнуть, а через секунду ужаснуться, а потом ахнуть, ибо шум
все рос...рос...; вот уже это гомон толпы, вот вырываются отдельные дикие
крики, потом целые снопы криков, визгов, воплей.
Потом ко всему этому присоединилось "ура", сперва редкое, потом громкое,
потом громовое... победное "ура", и "ура" все росло, охватывая лагерь,
казармы.
Вдруг затрещала ружейная пальба. Свидетель пришел в лагерь, когда еще
один дневальный, приложившись, пускал последний заряд вдогонку убегавшему
врагу. В эту минуту все остальные люди стояли, уже построившись
в своих бараках-навесах, старательно оглядываемые и успокаиваемые своими
начальниками. Каждый откровенно говорил, куда он палил и сколько раз,
но откуда пошла стрельба и тревога никто толком не знал ни в лагерях, ни
на постах.
Между тем причиной ложной тревоги было то, что раненый в бреду
вскочил и с воплями пустился бежать; после того повскакивали также и все
остальные раненые.
Охотничья команда, ближайшая к лазарету, моментально разбуженная,
схватила ружья и с криками "ура"! бросилась на выручку своих раненых.
Это всколыхнуло лагерь! Люди стали вскакивать, напяливать на себя,
что попало, загалдели, заорали. Гаркнули "ура", которое, разрастаясь и перекатываясь,
докатилось до отдаленнейших уголков гарнизона.
Потом кто-то ухнул в темноту из винтовки и массовая галлюцинация
выросла во всей своей красе - все видели, слышали и стреляли врага. Люди
сделались глухи на секунду к голосу начальников, к сигналам".
XV. КОЛЛЕКТИВНОЕ ТВОРЧЕСТВО
За последний период времени взгляд на коллективную творческую деятельность
существенно изменился. В то время, как еще недавно признавалось,
что творчество есть результат по преимуществу отдельных индивидов, выделяющихся
силой своего ума, коллектив же не может дать в процессах
суждения и творчества ничего, кроме посредственности, ныне напротив того
приходится признать как положение, что коллективная творческая деятельность
в человечестве играет преобладающую роль, и что даже само суждение
обязано не чему иному, как коллективной деятельности. Эту точку зрения
между прочим разделяет и выдающийся социолог современности Э. Дюркгейм.
Но, не останавливаясь пока на этом факте, заметим, что, когда дело
идет о суждении отдельной личности, то в этом случае все, или по крайней
мере многое, определяется предшествующим опытом личности, в
зависимости от которого и выявляется ценность того или иного суждения.
Приложение этого опыта к новой задаче в конце концов сводится к приведению
доказательств за и против и к взаимному взвешиванию их с целью
подвести окончательный итог этому взвешиванию в виде определенного
вывода.
Подобное же мы в сущности имеем и при суждении коллектива с тем
различием, что здесь к делу привлекается не опыт отдельной личности, но
опыт многих личностей, входящих в данный коллектив, вследствие чего и
суждение коллектива представляется обыкновенно более многосторонним по
сравнению с суждением отдельной личности в той мере, в какой опыт
многих личностей многостороннее опыта каждой отдельной личности. Вот
почему критика того или другого предмета и его частностей в коллективе
оказывается всегда полнее и разностороннее критики отдельной личности,
а самые суждения и решения оказываются более осторожными.
Но зато работа коллектива вследствие участия в суждении многих отдельных
личностей для подведения итогов оказывается гораздо более медленной,
нежели работа отдельной личности.
Поэтому там, где нужна спешность и быстрота решения, там работа
коллектива неуместна, хотя бы она была и совершеннее работы отдельной
личности; где, наоборот, нужна бблыпая предусмотрительность и осторожность
и в то же время нет спешности, там работа коллектива предпочтительнее
работы отдельной личности.
На характере суждения коллектива однако сказывается его состав, определяющий
взгляды и интересы большинства входящих в него отдельных
личностей.
Отсюда очевидно, что в зависимости от состава коллектива, суждения и
решения его в отдельных случаях могут иметь тенденциозный характер и
могут даже носить отпечаток своеобразной заинтересованности. Тем не менее
как общее правило суждения и решения коллектива представляются более
беспристратными, нежели индивидуальные суждения и решения. Для того
же, чтобы обеспечить вполне беспристрастное коллективное суждение, самый
коллектив должен быть составлен из разнородных по характеру элементов ^ *.
Индивидуальная умственная деятельность, углубляясь в тот или другой
вопрос и руководясь своим опытом и эрудицией, в сущности пользуется
опытом коллектива, его синтезирует и из соответствующего материала делает
те или другие выводы. В то же время она знаменуется творчеством в
зависимости от своего опыта, эрудиции и таланта. Но на этой деятельности,
как она ни плодотворна, всегда лежит отпечаток индивидуальности в той
или иной мере, а при недостаточной эрудиции и широте взглядов - даже
и отпечаток односторонности. Вот почему наилучшие результаты получаются
в том случае, если индивидуальная творческая работа подвергается обсуждению
в коллективе, где под перекрестной критикой со стороны людей,
работающих в других направлениях, выводы и решения, достигнутые в
тишине кабинетов отдельной личностью, шлифуются, пополняются,
расширяются или обобщаются. Нечего говорить, что в собраниях же они
пропагандируются и популяризируются.
Однако вместе с этим из самой работы устраняются нередко особо
характерные индивидуальные особенности. Чтобы они были сохранены, необходимо
автору предоставить лишь воспользоваться приемлемыми для него
замечаниями коллектива и только.Всякое собрание, как известно, протекает более вяло или более оживленно
в зависимости от важности предмета, состава собрания и заинтересованности
в нем лиц, участвующих в собрании.
Если полного расхождения взглядов на собрании не обнаруживается и
может быть найдена точка примирения, то решение идет по равнодействующей
двух или многих скрещивающихся мнений, но чем более расхождение
взглядов, тем обыкновенно медленнее достигается каждый результат обсуждения,
т. е. решение.
Само собой разумеется, что умелое регулирование прений содействует
большей успешности и большей сдержанности собрания и направления его
по определенному руслу. Недостаток же правильной регуляции прений может
быстро осложниться каким-либо инцидентом, а неуменье вовремя
ликвидировать инцидент иногда срывает самое собрание. Дело в том, что
всякий инцидент, возникающий на почве разногласий в собрании, резко
подчеркивает и обостряет это разногласие и тем вредит правильной работе
коллектива, если не сводит ее окончательно на нет при полном расхождении
во взглядах отдельных частей собрания.
Продуктивность работы коллектива зависит в известной мере и от размера
самого коллектива. Обыкновенно, чем больше коллектив, тем медленнее идет
его работа, но зато она представляет ббльшую гарантию в отношении удовлетворения
интересов возможно большей массы лиц. Однако размеры собрания
для успешности коллективного обсуждения предмета имеют свои
пределы, и собрания свыше 500-1000 человек уж сильно затрудняют
правильное руководительство^* обсуждением предмета ^*.
Когда предмет становится ясным для большинства лиц, когда путем
коллективной работы и скрещивания взглядов выясняется сущность дела,
можно говорить о коллективном выяснении предмета.
Когда мы говорим о коллективном рассмотрении предмета, о коллективной
критике, о коллективном взгляде на вещи и т. п" все это в
сущности только отдельные этапы коллективной соотносительной деятельности,
выливающиеся окончательно в форму коллективного суждения.
Результатом последнего является, как уже сказано, резолюция или
решение, постановление или приговор при одобрении большинством собрания.
Эти решения, постановления или приговоры являются в сущности
сводкой всего обсуждения и последним выводом, к которому приходит
коллектив в результате своей работы и формулу которого предлагает та или
другая сторона или вообще кто-либо из участвующих в прениях.
Что касается коллективных словесных заявлений в собственном смысле
слова, то в сущности имеется почти единственный случай, когда тот или
иной коллектив произносит вполне согласованную во всех частях речь. Это
в хоровом пении, но здесь согласованность имеет целью дать наряду со
словесной символизацией гармонию звуков.
С другой стороны, коллективные заявления могут быть более или менее
согласованными в виде возгласов и выкриков в толпе: в других же случаях
эти заявления, хотя и могут иметь со стороны отдельных индивидов коллектива
более или менее согласованное содержание, но каждым отдельным
лицом выражаются индивидуально. Так бывает при заявлениях и требованиях
массы лиц, собравшихся по какому-либо определенному поводу и связанных
одними и теми же интересами.
В других случаях и даже чаще всего коллектив заявляет себя одной
общей формулой - письменной или устной все равно, передаваемой через
выборное лицо. Эта общая формула - приговор, резолюция или решение -
может быть очень кратким, но она всегда требует до своего выявления
предварительной работы в виде коллективного обсуждения вопроса.
Печать есть одна из форм коллективного обсуждения, являющегося всенародным,
а, следовательно, и более широким в смысле большего круга
лиц, которые привлекаются к обсуждению, причем в последнем участвуют
люди, уже владеющие в той или иной мере пером, и к тому же самое
обсуждение по условиям печати лишено конкретной экспрессивности живого
слова.
Само собой разумеется, что, хотя это обсуждение может быть особенно
ценным в смысле освещения разных сторон вопроса, но по самому условию
своего выполнения оно является еще более медлительным в отношении
затрачиваемого времени и не дает возможности получить определенное
решение путем непосредственного голосования, если не иметь в виду форму
анкеты.
Мы уже упоминали, что многие из авторов утверждали, будто только
индивидуальная деятельность является творческой, коллективная же деятельность
будто бы к творчеству неспособна или во всяком случае не может
быть сравниваема по качеству с творчеством индивидуальным.
Так, многие авторы признают толпу тупой и в отношении своих умственных
процессов стоящей вообще ниже отдельных индивидов, ибо решение
толпы обыкновенно не выходит будто бы из порядка посредственности.
Между прочим Габелли дает другую иллюстрацию той же самой
мысли по отношению к выборам кого-либо, например, ректора в
университетах. "Выбирают того, чей выбор наименее задевает самолюбие,
кто не выдается, наиболее невзрачного. Часто желают иметь таковым
наиболее терпимого, снисходительного, сговорчивого, имеющего наименьшее
значение, одним словом, человека, наименее энергичного и
решительного, который будет иметь меньше влияния. Таким образом выбранный
не пользуется доверием ни сторонников, ни противников, каждый
из которых прекрасно сознает, почему подал свой голос. Иногда даже
случалось, что после выбора сторонники избранника менее склоняются
в его пользу, чем его противники"^ .
Вышеуказанные взгляды ничуть не исключительны. Они разделяются
и другими авторами, писавшими о том же предмете. Очень выразительно
по этому предмету высказывается Макс Нордау: "Соедините 20 или 30
Гете, Кантов, Гельмгольцев, Ньютонов ets. и дайте им на обсуждение
практические, современные вопросы; их споры будут, пожалуй, отличны
от тех споров, которые ведутся на первых попавшихся собраниях (хотя я
не утверждаю даже и этого), но что касается результатов этих споров, то
я уверен, что они не будут отличаться от результатов, даваемых всяким
другим собранием. Почему же? Потому, что каждое из 20 или 30 выбранных
лиц, кроме личной оригинальности, отличающей его от других,
обладает и наследственными, видовыми признаками, не отличающими его
не только от его соседа по собранию, но даже и от всех снующих по
улице прохожих. Можно сказать, что все люди в нормальном состоянии
обладают известными признаками, являющимися общими для всех, равными,
положим х', это количество увеличивается в вышеозначенных
индивидах на другую величину, различную у различных индивидов, которая
поэтому должна быть для каждого из них назначена иначе, например,
а, Ь, с, d и пр. Предположив это, мы получим, что в собрании из 20
человек, хотя бы самых высоких гениев, будет 10х и только la, lb, lc w т.
д., ясно, что 10х неизбежно победят отдельные а, Ь, с, т. е. что человеческая
сущность победит личную индивидуальность, и что колпак рабочего
совершенно покроет собой шляпу и философа" ^.
Э. Ферри ту же мысль выражает иначе, но не менее образно. "Совокупность
нескольких способных людей не всегда служит гарантией их общей способности:
собрание здравомыслящих людей может быть лишенным единодушия,
как в химии от соединения двух газов может получиться жидкость". По
словам Сигеле, "коллективная психология обильна неожиданностями; сотни,
тысячи людей сообща способны совершить поступки, которые ни один из
сотни или тысячи, будучи одинок, не совершил бы никогда. Эти неожиданности
впрочем почти всегда прискорбного свойства. Соединение хороших
людей почти никогда не дает превосходного результата, иногда получается
посредственный, а в иных случаях даже очень плохой"^.
^^ Сигеле С. Преступная толпа. С. II.
2" Там же. С. 11-12.
"" Там же. С. 12.
^ Там же. С. 13.
12 В. М, Бехтерев
Чтобы ответить на последний вопрос, автор приходит к выводу, что "в
толпе хорошие свойства некоторых вместо того, чтобы суммироваться,
вычитываются друг из друга". Это значит, что лучшие качества одних
затеняются низшими качествами большинства людей, входящих в толпу.
Отсюда ясно, что последние должны брать верх над первыми. Кроме того,
и действие взаимовнушения в толпе должно сказываться аналогичным
образом. Наконец, в толпе мы имеем известный невысокий относительно
уровень нравственности. То же наблюдается и в собраниях в отношении
интеллектуальных сил, которые в конечном счете ниже самого умеренного
таланта несмотря на то, что толпа, будучи чаще всего кровожадным зверем,
способна в известных случаях возвышаться до степени благородства
и героизма.
Единство толпы как социальной личности есть, как известно, первое
условие проявления массовых действий. Это единство устанавливается часто
независимо от состава индивидов, исключительно под влиянием эмоциональH^IX
состояний, вызванных тем или другим фактом ^*.
Но когда устанавливается такое единение, толпа как социальная личность
является уже не средним элементом входящих в нее индивидов, а обладающим
совершенно особыми свойствами. Это вызывается будто бы тем, что
высшие продукты соотносительной деятельности различных индивидов как
бы вычитаются друг из друга и выливаются в форму средней линии, и все
ценное и разнородное изглаживается. Наоборот, все то, что относится к
более низким формам соотносительной деятельности - импульсивности,
эгоизму, например, подавляемые в индивидах, здесь как бы слагаются,
затемняя собой более высокие проявления соотносительной деятельности.
Вот почему, по словам Г. Лебона, "в толпе может происходить накопление
только глупости, а не ума. "Весь мир", как это принято говорить, никак не
может быть умнее Вольтера, а, наоборот, Вольтер умнее, нежели весь мир,
если под этим словом понимать толпу" ^.
С другой стороны, благодаря известной численности толпы в составляющих
ее элементах появляется большая уверенность в силе и авторитетность,
чем не обладает в такой мере каждый индивид в отдельности. Вместе с
этим связана вера в безнаказанность и непогрешимость общего решения.
Далее в толпе развивается необычайно повышенная восприимчивость к
внушениям и склонность к заразе.
Благодаря всему этому получается склонность к импульсивности, к неспособности
к критической оценке своих поступков.
Отсюда как общее явление можно признать понижение интеллекта в
толпе и, с другой стороны, повышение мимико-соматических рефлексов.
Все это, конечно, относится к уличной толпе и ничуть не может быть
применимо ко всем собраниям и в особенности к собраниям специального
характера.
Согласно Г. Лебону, "деятельность толпы всегда и везде бывает ниже
деятельности изолированного индивида" ^". Но это положение опять-таки
подлежит оспариванию, ибо толпа даже неорганизованная, но объединенная
известным настроением, способна на геройские поступки и действия, украшающие
страницы истории до настоящего времени. С другой стороны,
собрания, слушая подготовленные заранее доклады специалистов, сглаживают
в них именно те или иные односто
...Закладка в соц.сетях
