Жанр: Политика
Правда о Великой Отечественной войне
...оём чувстве к ней. Я говорю с
ней и получаю ответы от неё. Нам не нужно даже писать писем, мы и не
пишем. Всё, что я хочу сказать ей, я посылаю через пространство, у нас даже
время свиданий совпадает.
Я не верил этим заявлениям.
* Почему так всё остаётся, и она не разводится с мужем?
* Мы не хотим жениться. Мы оба думаем, что поженившись, мы только всё
испортим, нашу совершенную любовь. Никто из смертных не испытывал такой
любви.
* А её муж, он что-нибудь подозревает?
* Откуда? Мы же не глупые, мы оба очень осторожны. Мы никогда вместе не
появляемся на людях.
Он засмеялся.
* Часто она говорит со мной телепатически в его присутствии, когда он занят
чтением газеты. Мы возбуждены своей смелостью.
* Её неверность её не смущает?
* Что за нелепый вопрос! Мы: она и я, выше узкомыслящей морали
человечества.
* У неё есть комплекс вины? - настаивал я.
* Мой дорогой друг, - усмехался он, - У нас нет никакого комплекса вины.
Мы - высшие существа, мы верим в духовную свободу. Мораль - это
продукт обычаев и традиций, наложенных обществом, в котором живёт
человек. Мы же - дети богини Мойры, которая отвергла все цепи и оковы
морали.
* Ты играешь с огнём.
Это было всё, что я мог ему сказать.
Честно говоря, я разочаровался в Бартельсе. Он претендовал быть странником,
прохожим, отвлечённым от человеческих дрязг. Теперь же он оказывался
вовлечённым в любовь с замужней женщиной, делая при этом странные утверждения
по части их обоюдных телепатических способностей.
* * * *
Я уже оканчивал университет, когда однажды поздно ночью Бартельс позвонил мне.
Его голос был хмурым.
* Мне нужно с тобой поговорить, мне нужна твоя помощь. Приходи сейчас ко
мне домой.
Я колебался. Было холодно, и я очень устал за день.
* Пожалуйста, помоги мне.
* Я не знаю, где ты живёшь.
Я ведь не был у него ни разу. Он дал мне адрес. Я до сих пор помню его: Мойка 68. Он
встретил меня на улице, и мы поднялись по лестнице на четвёртый этаж.
* Вот она.
Леонила, которую я никогда прежде не видел, лежала на кровати, тяжело дыша, с
полузакрытыми глазами. Увидев меня, она попыталась заговорить, но у неё не
получилось: звуки застревали у неё в горле. Я сразу понял.
* У неё инсульт.
* Да, она всё ещё в сознании, но может впасть в коматозное состояние.
* Как это всё случилось?
* Двадцать минут назад она пришла ко мне. Она была возбуждена, я старался
успокоить её. Её муж всё про нас узнал. Наверно, он следил за нами, когда она
была у меня после обеда. Он беспощадно избил её и выбросил её из дома. Она
прибежала сюда, и вдруг её голос стал хрипнуть. "Я плохо себя чувствую, но
не беспокойся, мне скоро станет легче". И вдруг я заметил, что её правая рука
слабеет, а левый глаз закрылся. Это был инсульт, сильный инсульт. Мы
должны доставить её в больницу, но я не могу сам этого сделать: Денисьев
сразу же об этом узнает. Ты должен доставить её в больницу, сказав, что
нашёл её недалеко от своего дома. Да.., ты должен это сделать. Скажи, что
нашёл её на Загородном проспекте недалеко от Невского.
* Как я могу.., - запротестовал я.
Мне не хотелось ввязываться в семейные дела профессора Денисьева.
* Быстро, быстро, каждая минута дорога, - он толкал меня, он настаивал.
Я накрыл её шубой и надел на неё тёплую шапку.
* Подожди минутку, - голос Бартельса снова был спокойным. - Она должна
поступить в больницу, как неизвестная, пусть муж забеспокоится, где она.
И он забрал из её сумочки два письма, адресованных ей, и записную книжку.
* Ей потребуются деньги.
И он положил двести рублей ей в кошелёк.
* В какую больницу ты хочешь, чтобы я её отвёз?
По очевидным причинам я был раздражён им.
* Только не в мою клинику. Возьми её в Александровскую больницу, у меня там
знакомый невропатолог.
* Почему бы ему не позвонить сейчас?
* Нет, я не хочу, чтобы нас видели вместе, не сейчас.
Еле-еле мы нашли извозчика. Это была старая полузамёрзшая лошадь. Мы ехали до
больницы, казалось, целую вечность, в то время как я держал находящуюся без
сознания Леонилу на своих руках.
С помощью санитаров мы внесли её в приёмный покой, и дежурный врач согласился,
что это экстренный случай.
* Её имя? - спросил он меня.
И я дал ему эту версию, что якобы я нашёл её на улице.
* Она, должно быть, из зажиточных, - заметил доктор. - Соболиная шуба.., вы
смотрели её сумочку?
* Нет, - сказал я.
* У неё есть все деньги, чтобы заплатить за частную палату и за лечение, а
никаких документов нет.
Он обещал тут же устроить палату и обеспечить кислород. В течение нескольких дней
она находилась в критическом состоянии без сознания, и только я приходил к ней.
Бартельс звонил мне каждый вечер, но приходить отказался.
* Меня знают в этой больнице.
Он так и не позвонил невропатологу, работающему в этой больнице, как он обещал это
сделать. Я сам поговорил с ним, это было в тот день, когда Леонила стала постепенно
приходить в сознание.
Доктор Шаров, невропатолог, тут же пришёл к ней и воскликнул:
* Леонила Викторовна Денисьева! О, Господи! Мы должны срочно звонить
Денисьеву!
* Я её не знаю. Я никогда их не встречал: ни её, ни её мужа, - пробормотал я
извиняющимся тоном и вышел из палаты.
Когда Бартельс позвонил вечером, я тут же сказал ему, что больше я в этом не
участвую.
* Это твоя проблема, и я сделал больше, чем мне бы следовало.
У меня не было дружеского расположения к нему.
* Не злись, я сходил с ума от того, что с ней случилось.
Две недели ничего не было слышно. До меня дошли слухи, что было жуткая сцена,
когда Денисьев натолкнулся на Бартельса в её палате. Денисьев обвинил Бартельса в
соблазнении его жены. Бартельс это отрицал: "Наши отношения были чисто
платоническими".
В свою очередь Бартельс обвинил Денисьева, что он чуть не убил бедную женщину.
Всё кончилось, со слов присутствующей сестры, типично русским образом: муж и
любовник пожали друг другу руки и заверили друг друга, что предпримут все усилия,
чтобы обеспечить правильное лечение. В действительности, Денисьев признался, что
любит жену более всего в своей жизни. Однако он допустил, что бывал ревнив. И кто
не будет ревнив при такой красавице жене, намного младше его. Позднее я узнал, что
оба они провели вечер в том же самом кафе, где я частенько бывал с Бартельсом. Оба
пили шампанское и обсуждали печальную судьбу женщины, которую они оба любили и
обожали.
* * * *
* Очень интересный клинический случай, - провозгласил Бартельс, когда мы
встретились недели через три после трагического происшествия.
* Какой клинический случай?
* С Леонилой, она теперь в сознании, двигает левой рукой и может глотать
жидкую пищу. Однако я пока не могу установить с ней подсознательный
контакт. Вообще-то, подобие контакта есть, - поправил он себя. - Но очень
плохой. Я проверил её мозговые электрические волны, они нормальные;
небольшое отклонение на 350-ом пике, но это не должно влиять на
телепатическую связь. Однако связи нет, я пытался связаться с ней
телепатически, посылал послания. Нет ответа, тишина. Удивительно, возможно
черепно-мозговая травма оборвала каналы подсознательной связи с внешним
миром.
* "Возможно, она просто не хочет говорить с тобой, - вставил я.
* Интересный вариант.., такое теоретически возможно, а может быть, ты и прав.
Интуитивно я чувствую в неё какую-то враждебность.
* К себе? - удивился я.
* Ко мне, представляешь, только ко мне. Она как-то морщиться, когда она меня
видит. Когда яхотел дотронуться до неё, она оттолкнула мою руку.
* А с медсёстрами? Она с ними как?
* С ними другое дело, когда они ей помогают, она пытается улыбаться. Откуда у
ней эта враждебность ко мне?
* А с мужем?
* А с мужем она ещё более дружелюбна, чем с медсёстрами, - сказал он с
раздражением в голосе.
* Она изменилась, в смысле физически? - спросил я.
* Да не особенно, то же обаяние.
* И каков прогноз?
* Прекрасный. Мозговая травма была минимальной. Скоро она начёт
разговаривать, и мы ожидаем полное восстановление функции руки.
* * * *
Через несколько недель Леонила практически выздоровела, но её телепатический
контакт с Бартельсом исчез полностью. Более того, она как будто забыла и не
вспомнила, кто он. Она возвратилась домой к мужу, который стал с ней необычайно
вежлив, а Бартельс иногда заходил к ним, чтобы поиграть в бридж с хирургом.
В станице
"По приказу красного командира красноармейцы привели в Ларемную больше ста
казачек. Однако беляки освободили их, а красноармейцев казачки подвергли
мучительной смерти", - писала газета "Известия" от 15 января.
Колёса телеги шумно вертелись, и всё вокруг благоухало запахом свежескошенного
сена. Мы сидели в телеге, изнывая от длинного пути, и тупо смотрели на дорогу.
Разговор временами вспыхивал, а временами, становясь бессмысленным, затихал. Моя
попутчица, юная казачка с роскошными тёмными волосами, спокойно и безучастно
рассказывала о том ужасе, который произошёл в станице. Её голос был странным
образом монотонен, а сама она была похожа на придорожную траву. Длинная, зелёная
трава напрасно сопротивлялась серой придорожной пыли. Трава выцветала и
выдыхалась, а колёса телеги монотонно скрипели и скрипели.
* * * *
На рассвете гонец из казацкого штаба примчался на лошади в Ларемную. Созвали всех
станичников. Множество народа пришло послушать новости.
* Чего случилось-то?
* Командир приказал срочно известить вас, что завтра в Ларемной будут
красные. Сколько их - неизвестно. У них есть пулемёты, и даже пушка. Наши
люди не могут с ними справиться. Наше дело предупредить. А вы делайте, что
хотите. Хотите - сражайтесь, хотите - бегите.
Поднялись крики. Молодёжь кричала:
* Ура! Да здравствуют красные! Покончим со старыми порядками! Долой
буржуазию!
Старики сердито ворчали. Старый Гаврила, староста, набросился на молодёжь:
* Побойтесь Бога! Предатели! Я вам покажу кузькину мать с большевиками
якшаться!
Его без труда успокоили.
Казаки начали думать. Сначала высказался молодой казак Парфён Пименов. У него
были мягкие, похожие на женские волосы, усы, и на щеке у него был шрам от пули. На
гимнастёрке он носил Георгиевский крест. Он размахивал руками и умолял казаков
сопротивляться. Он насмехался над односельчанами.
* А может, вы трусы? Вы, может, боитесь сражаться с красными? Может, вы
дрожите от одной мысли о красных?
* Этот Парфён хвастун, - отвечал крупный и бородатый казак Ситов.
Он был торговцем.
* О чём ты говоришь? Какое сопротивление? Какое сопротивление у
соломинки? Штыки против пушки! Надо выбрать середину.
* Какую середину, Емельяныч! - поднялись голоса.
* Они говорят, что красные воюют только с казаками. Ясно, что нам тут
оставаться нечего. С женщинами - другое дело, женщин они не тронут. Судите
сами. Если мы уйдём - они разграбят станицу, а может, и сожгут. Если мы
останемся - это тоже ничему не поможет. Мое мнение: надо оставить баб
стеречь избы, а самим, ясно дело, тикать.
* Отличная идея, большой дурень!- Закричала старая вдова Митрохина,
женщина огромных размеров и с ногами, как телеграфные столбы, - Бросить
женщин на произвол судьбы!
* Не пугайся, старая перечница, тебя они не тронут! На твою красоту они не
клюнут!
Смех, крики, споры, продолжались ещё долго.
С наступлением сумерек вдалеке послышались выстрелы пушки. Казаки, которые
решили оставить баб в станице, быстренько собрались. Как и водиться, бабы сильно
вопили и плакали, провожая казаков до околицы. Проводя казаков, бабы по быстрому
заперлись в избах и закрылись на все ставни.
* Странно, как будто все они вымерли. Часом, они не убежали?
Крепко сложенный красный командир с багровым лицом и револьвером в руке,
остановил отряд у входа в церковь. Отряд составляло человек сто красноармейцев,
несколько пулемётов и всего одна пушка.
* Товарищи, они прячутся! Видите, все двери позакрывали.
Светловолосый красноармеец с широкими скулами излагал какие-то свои идеи
командиру, по-приятельски похлопывая его по плечу.
Солдаты и командиры были пьяны, и многие с трудом держались на ногах. Они
отпускали вульгарные шутки и ржали.
* Вы чего? Найдите мне жителей! Вот хата попа! Подать его сюда!
Еле-еле, медленно несколько красноармейцев пошли искать попа, лузгая семечки.
Другие разбрелись по станице, гоняясь за курами и утками и выламывая ставни и двери.
Шум, перемешанный с руганью, распространился по станице. Вдруг шум заметно
усилился, к кудахтанью кур добавились вопли и крики женщин.
Вместо попа, который ушел с казаками, привели его жену. Она была юной и красивой, с
тёмными глазами. Испуганная, она плакала, как ребёнок и умоляла отпустить её.
* Мальчики! Берите всё, хлеб, мясо, только отпустите меня.
Красноармейцы не обращали внимания. Возбуждённые её молодым телом, они тащили
её, задирая её, и щипая со всех сторон.
Во дворе старой Митрохиной двое красноармейцев гонялись за индейкой. Старуха с
огромной кочергой гонялась за ними. Прижатый к углу двора маленький курносый
красноармеец с глупым лицом вытащил револьвер и, полузакрыв глаза, выстрелил.
Митрохина рухнула на землю. Солдат, улыбаясь, обшарил её карманы. Вытащив ключи
и кошелёк, он показал их товарищу, и оба растворились в хате.
Дворняжка подбежала к неподвижному телу и опустила хвост. Вдруг, увидя кровь,
дворняга начала лизать её.
* Чего вам надо?
* Впускай! А то сломаем дверь!
* Муж ушёл в поле!
* Открывай без разговоров!
Красноармейцы ломились в большую хату Ситова. Его темноглазая жена была
станичной красавицей. Она в страхе забилась и боялась двигаться. В углу плакала её
трёхлетняя дочь, испуганная стуками и криками красноармейцев. Наконец дверь не
выдержала, и трое красноармейцев ввалились внутрь.
* Что вы хотите? Что вы вламливаетесь как бандиты?
Вид красивой женщины, рассерженной их поведением, ещё более разохотил
красноармейцев.
Без лишних слов огромный бородатый красноармеец с сифилитическим носом сгрёб
её груди и повалил её на пол. Женщина, отчаянно крича и сопротивляясь, притянула к
себе своё дитя, как будто стараясь защититься им. Мужик, взбешённый помехой,
схватил ребёнка за ноги и зверски саданул ребёнка головкой о печку. Брызги крови
разлетелись по комнате. Затем он набросился на обезумевшую несчастную женщину
всем телом и под одобрительные крики товарищей изнасиловал её.
Командир восседал в центре квадрата, очерченного стоящими красноармейцами. На
своих коленях он держал жену попа, заливающуюся слезами. Подзадоренный толпой
красноармейцев, он бесстыже целовал жену попа и, гнусно смеясь, пробовал петь
революционные песни. Одобрительная ржачка раздухаряла его всё больше и больше.
* * * *
К вечеру кошмар в станице достиг своего разгара. Чтобы наказать всю станицу за
бегство казаков, командир красных приказал доставить к нему сто самых красивых
девушек и женщин станицы Ларемной.
Среди пыли и проклятий красноармейцы волокли казачек. К себе в повозку красный
командир взял изнасилованную и обезумевшую жену попа. Всю ночь опушка леса,
которую красноармейцы выбрали местом для оргии, была свидетельницей скотских
сцен. Для сопротивляющихся женщин они вкопали столбы и привязали несчастных к
ним. Сначала красноармейцы разорвали их одежду, а затем как с животных содрали
кожу. Однако их веселье было прервано обезумевшей, молодой женой Ситова. Она
полностью потеряла рассудок, плакала и смеялась одновременно и кричала непонятные
слова.
* Убей ты её!- сказали красноармейцы бородачу.
* Такую красотку вряд ли ещё где найдёшь.
* Да найдём мы тебе в следующем селе, сколько хочешь.
И..., следуя совету товарищей, бородач убил несчастную, просто выстрелив ей в спину.
* * * *
На следующий день отряд казаков окружил лес, освободил женщин и взял красных в
плен. Женщины ни секунды не сомневались в том, что они делают. После того, как они
всех кастрировали, они убили всех до одного. Красного командира мучили гораздо
дольше, чем остальных.
* * * *
Колёса телеги скрипели и скрипели, и юная казачка, одна из тех самых несчастных
женщин, тихо плакала под мелодию этих колёс.
Жизнь с отцом
Революция надвигалась в Петербурге. Она была спорадической: то вроде всё
нормально, а то опять - забастовки и стачки. Сначала я мало обращал на это внимания.
Мне было пятнадцать лет, и я был погружён в свои собственные мысли. Я очень много
читал по истории и философии, на много больше, чем требовалось по программе. Я
был погружён в себя, копаясь в глубинах своего подсознательного мышления, но
постепенно революционные события стали отвлекать меня от своих мыслей. Я никогда
не думал о себе как о революционере, я был скромный и застенчивый юноша. Я
избегал толпы, митингов, громких дискуссий, и меньше всего видел себя в рядах
революционной партии. Но это всё произошло, и я нашёл в себе и оратора, и искателя
приключений, и человека, готового смотреть в лицо смерти, Я бы назвал это
психологическим парадоксом; именно так назвал я всё это через десять лет после
революции, сидя за микроскопом в Брюссельском университете. Всегда есть
сюрпризы в человеке, даже для самого себя.
* * * *
Я почти не помню своего раннего детства. Несколько полустёртых моментов - это
всё, что от него осталось. Маленькие окна под крышей, покрытые толстым слоем льда
и снега, четыре кровати для меня и моих сестёр, вечный запах краски и отдалённый
шум города. И наша няня, старая и толстая, каждый вечер бормочущая длинные
молитвы. Только иногда родители поднимались к нам наверх.
Интересно, что я запомнил своего отца, как молодого человека, в то время как мать я
помню только стареющей женщиной. Её послесвадебные фото показывают женщину
не прекрасную, но привлекательную и с приятной улыбкой.
Мой отец был странным человеком. В определённом смысле, он было типичным
русским интеллигентом, однако, он был ещё более разуверившимся и пассивным
членом этой группы. Я никогда не смог понять его поведения. Высокий и атлетический,
с короткой причёской и рыжими усами, он воплощал само здоровье. Он вообще не
знал, что такое больные зубы. Когда ему было сорок пять, он заболел ревматической
лихорадкой, и у него стало больным сердце. Именно в это время он начал выпивать в
компаниях по разным поводам. Как бы смеясь над своей болезнью, он игнорировал
советы докторов, и это, конечно, усугубило его состояние. "Ничего, дружок", -
улыбаясь, он отвечал наставлениям своего доктора.
Он любил принимать участие в политических спорах, но никогда не принимал участия
ни в какой политической деятельности. Отец говорил, что в детстве он пас коров. Я
никогда не обнаружил доказательства этому. Его мать, бедная вдова, жила в маленьком
городке в Костромской области, двести вёрст от ближайшей железнодорожной
станции. Это его тётя, сестра его матери, которая маленьким мальчиком привезла его в
Петербург и помогла с образованием. Он любил рассказывать, как он шёл пешком в
лаптях и с железной палкой двести верст по глухим лесам, где было полно диких
животных, таких как волки и медведи. Моя мать не очень-то ему верила и думала, что
какой-нибудь попутчик несомненно подбросил его. Во всяком случае, до Петербурга
он добрался и поступил в гимназию. Учился он нормально и в гимназии, и на
юридическом факультете университета. Когда он закончил, то вдруг отказался от
адвокатской практики, а вместо этого поступил на должность в министерство юстиции.
Он сразу возненавидел свою работу: бюрократическая канитель была отвратительна
всей его натуре, стремящейся к свободе.
Именно в это время умер муж его тетушки. Я тогда был маленьким мальчиком и всё,
что я помню, это его огромные белые усы и седые, густые брови. Он был обрусевшим
немцем, литографом по профессии, который приехал в Россию из Франкфурта. Эрнст
Брандт познакомился с отцовой тётушкой, и они поженились. Скоро он начал
собственное литографическое дело, которое выросло в умеренно процветающее
современное предприятие. В действительности, они нажили себе состояние, не очень
большое, но достаточное для того, чтобы жить комфортно. Движущей силой их
предприятия была его жена, волевая женщина, которая руководила всеми финансами.
После смерти мужа она быстро приняла решение, что руководство переходит к моему
отцу. Это был конец его профессиональной карьеры. Он не был бизнесменом по натуре
и скоро подтвердил это на деле. Его сорок с чем-то работников души в нём не чаяли; и
он тратил всё своё время, разговаривая с ними о политике, профсоюзах, их семейных
делах и обо всём на свете. Скоро и тётушка умерла, и он остался единственным
владельцем. Постепенно предприятие пришло в упадок, и долги росли каждый месяц.
Мой отец спокойно смотрел на всё на это. Он даже не хотел, чтобы его беспокоили по
таким пустякам, как неоплаченные счета. Когда моя матушка, добрая душа, сказала,
что надо бы вообще что-то сделать, отец ответил как обычно своим "Ничего, новый
заём спасёт нас".
Новый заём не получался, и к тому времени, как мне исполнилось пятнадцать лет, отцу
не было чем платить рабочим. "Я смертельно устал от всего этого", - сказал он,
наконец, когда кредиторы отказались поставлять бумагу. И нормально так улыбаясь,
обратился ко мне:
"Ты уже большой мальчик, Борис, берись за литографию и спасай своих родителей".
Мне и пришлось, так как у меня не было другого выбора. С этого дня больше отец на
фабрике не показывался и редко меня о ней спрашивал. Он был, очевидно, доволен,
что с него свалился этот груз. Всё, что он с меня спрашивал, это семьдесят рублей в
месяц на его личные расходы ежемесячно. Он стал более спокойным и проводил
большую часть своего времени в его большой комнате, читая книги по истории или
художественную литературу.
Оглядываясь назад, когда я против моих желаний занимался бизнесом, я допускаю, что
это много помогло мне в дальнейшем. Я чрезмерно был погружён в себя и в чтение
философских книг в то время. Теперь же я столкнулся непосредственно с земными
реалиями. Кредиторы, неоплаченные счета, проблемы с рабочими - и мне было
необходимо всё решать в срочном порядке. Девять лет моего руководства поправили
положение фабрики и дали мне бесценный опыт. По крайней мере, частично я
приобщился к земной жизни, хотя часть меня всё равно витала в интеллектуальной
сфере. Позднее, когда, слава Богу, коммунисты национализировали все предприятия, я
сконцентрировался на научной работе. Я понял, что в своей научной деятельности я
придерживаюсь практического подхода, который я приобрёл, занимаясь бизнесом.
Литографическая деятельность оставила след во мне ещё в одном отношении. Мы
жили на третьем этаже здания, где располагался заводик. Когда мне стало лет восемь,
меня заворожил процесс литографии. Я спускался вниз смотреть, как цветные картинки
появляются на бумаге. В это время большие литографические камни импортировались
из Германии и вставлялись в печатную машину. Я так никогда и не освоил сложную
работу гравировки на камне, но остальным процессом я овладел в совершенстве.
Моим учителем был примечательный человек Иван Харитонов, главный литограф
нашей фабрики и прекраснейший человек, которого я когда-либо встречал. Мы были
хорошими друзьями, хотя он и был на восемнадцать лет старше меня. Он был человек,
наделённый добротой. Харитонов был с Севера, типичное русское лицо, тёмно русые
волосы и добрая улыбка; он оказал на меня неизгладимое впечатление. Он был
социалистом и председателем профсоюза литографических рабочих. С ним я
встречался со многими рабочими, мы ходили по домам и решали их проблемы. Отсюда
я узнал, что, несмотря на тяжёлые экономические условия, в которых жили рабочие,
все они отличались большим чувством сострадания; сострадания к друзьям, к
соседям, к родной стране, к родине. Русские не привыкли жаловаться, особенно
северяне, они относятся к жизни фатально, однако, тем не менее, они приняли участие в
революции. Ивану Харитонову было тридцать восемь лет, когда он заболел
неизлечимой болезнью, у него был рак средостения. Ему ни чем не могли помочь, он
задыхался от сдавления лёгких и сердца, однако, он никогда не жаловался. Я был у
него почти каждый день, и он говорил мне: "Не волнуйся, дружок. У всего есть свой
конец и причина". Он умер через четыре недели после обнаружения болезни.
Несколько сот рабочих пришли на его похороны. Это была смерть мужественного
человека, и неспособность медицины помочь ему повлияла на моё решение посвятить
свою жизнь исследованию рака.
Мой отец был человеком не без чувства юмора. Он имел обыкновение по каждому
поводу употреблять русские пословицы и поговорки. Например, когда матушка
жаловалась, что она не особенно красива, отец её утешал, говоря: "С лица воду не
пить". А когда мы жаловались, что у нас много домашней работы, он отвечал, что
"Работа не волк, в лес не убежит". Когда моя старшая сестра Лидия обручилась с
секретарём Таиландского посольства, отец, вместо того, чтобы поздравить её, покачал
головой и сказал: "В тихом омуте черти водятся". А когда я доложил ему, что на
фабрику необходимо купить новые машины, он только сказал: "Тише едешь - дальше
будешь". Мы все были обрадованы, когда младшая сестра Наталья собралась
выходить замуж за молодого врача Рождественского. Всё, что сказал отец было:
"Любовь не картошка - не бросишь в окошко", однако, он улыбнулся и нежно
поцеловал Наталью.
Отец не был ленивым человеком, но он был пропитан чувством бесполезности. Успех?
Заслуги? Деньги? Безопасность? Он ни в чём не видел смысла и обоснования борьбы
за это. Он ел мало, в основном - простую, деревенскую пищу - и в этом смысле
отличался от большинства людей среднего класса в России, которые сильно напирали
на деликатесы.
Когда он отошёл от дел в сорок семь лет, у него настала монотонная жизнь, но его она
удовлетворяла. Бесконечное чтение газет и книг и время от времени стопка водки с
маленьким кусочком поджаренного, подсоленного черного хлеба. Человек, не
беспокоящийся ни о чём, он был обычно в хорошем расположении духа и любил
пошутить. Он не лез ни в чьи дела, когда я или кто-то из сестёр просил его помочь с
домашним заданием, он всегда отказывался это делать. "Спасение утопающих - дело
рук самих утопающих", - мягко говорил он. Он был убеждён, что лучший подход к
воспитанию - это выработать у ребёнка чу
...Закладка в соц.сетях
