Жанр: Политика
Правда о Великой Отечественной войне
...ачалась для Нины. Она запирала себя в комнате каждый вечер, и сидя в
полутёмной комнате за фортепиано, она играла со всей своей душой и сердцем. Над
роялем висела увеличенная фотография Орлова при всех регалиях, которую она нашла
в его комнате. Ей казалось, что он присутствует в её комнате, что он говорит и шепчет
ей. Он жил, он не умер. Она чувствовала его теплые, чувствительные и обжигающие
руки, ласкающие её волосы. Она почти слышала его слова: "Я с тобой, Нина". В такие
моменты ирреальности она была почти в экстазе.
Нинины родители, обеспокоенные таким поведением дочери, консультировались у
нескольких врачей. Академик Бехтерев, знаменитый психиатр, тряс своей головой,
чертил непонятные линии на её спине голубым карандашом, и затем объявил, что она
страдает неврастенией. Доктор Бартельс, семейный врач, слушал частое сердцебиение
молодой девушки и после её осмотра не сказал ничего. Он прописал раствор брома.
После этого Нина заявила, что она совершенно здорова и не нуждается в медицинском
внимании. Она объявила, что собирается пожертвовать свою жизнь служению Богу и
уходит в монастырь. Её отец после безуспешной попытки разубедить её пожал
плечами, выведенный из себя, и ушёл в клуб, хлопнув дверью.
Я беседовал с Ниной много раз, стараясь показать всю бессмысленность её решения,
указывая на её артистический талант и огромные перспективы. Она слушала меня тихо и
отвечала одним словом: "Нет".
Радомский писал Нине несколько раз. Она не читала его писем, а складывала в
красивую китайскую кожаную коробочку, на которой были инициалы В. Р. Это был
подарок, который Радомский подарил ей.
* * * *
В отчаянии госпожа Гуерман решила взять Нину к отцу Иоанну. "Он объяснит ей", -
говорила она самой себе.
Был тёплый осенний день, пока они были в пути. Дорога в Казань казалась Нине
интересной и приятной. Она приобрела много знакомств, останавливаясь в городках и
поместьях, где проживали их знакомые. Под влиянием солнца и свежего воздуха под
конец пути Нина погрузилась в сладкий сон. У Нины не было времени для разговора с
миром мёртвых.
Маленький, пронзительный монах тепло поздоровался с Ниной. Он думал: "Что за
очаровательное дитя, хорошие глаза. Она будет прекрасной матерью и будет любить
своих детей".
Госпожа Гуерман поведала об их горе. Монах слушал, тряс головой и улыбался.
"Она хочет в монастырь? Прекрасно. Она будет" - и он продолжал улыбаться.
Он попросил остаться с Ниной наедине. Она рассказала ему всё, как было. Монах стал
серьёзным: "Ярослав, раб Божий, через свою гордыню совершил огромный грех, и да
простит его Господь! Благословенны чистые сердцем! А ты, дочь моя, слушай меня:
не бойся, живи просто и честно, дитя моё".
По совету отца Иоанна госпожа Гуерман взяла, теперь покорную дочь, в один из
беднейших монастырей Казанской губернии. В этом монастыре монашки зарабатывали
на жизнь вышивкой и работали с раннего утра в абсолютной тишине под контролем
настоятельницы. Часто из-за работы их даже не отпускали на службу. Настоятельница,
предупреждённая Отцом Иоанном, относилась к Нине со всей строгостью, как и к
другим молодым монашкам: полная покорность, голодания, всенощные бдения и
работа.
* * * *
Нина страдала особенно остро, и её мужество и убеждённость таяли с каждым днём.
Ей было настолько тяжело, что она мечтала только поспать и отдохнуть. За две недели
её руки покрылись мозолями. Нина была в отчаянии. Её мечта о полном одиночестве и
духовной близости с ушедшим возлюбленным полностью улетучилась. В своём
несчастье одна только мысль поселилась в ней, и ей удалось отправить телеграмму
Радомскому.
* * * *
Через два дня она бросила себя в объятия Радомского, всхлипывая: "Это так ужасно,
они убили его во мне. Его теперь нет со мною рядом".
Возвращаясь домой на пароходе по Волге от Казани до Москвы, Нина и Радомский
сидели рука в руке на верхней палубе. Нина сонно смотрела на воду: "Энтелехия...Что
он подразумевал под этим словом?".
Поэт акмеист
Сначала он мне не понравился, когда я первый раз встретил его на детском утреннике в
Царском Селе. Ему было 15 лет, и он был на 4 - 5 лет меня старше. Был спектакль, и
некоторые дети выступали с музыкальными номерами или читали стихотворения. Он
был звездой вечера, читая свои собственные стихотворения. Он читал плохо, и я устал
слушать его не очень приятный голос. Он был некрасив, или тогда мне так казалось. У
него была вытянутая яйцеобразная головаи узкий лоб. Тогда он мне надоел со всей
своей самоуверенностью, и я даже не запомнил его имя.
Моё внимание было приковано к одиннадцатилетней девочке, которая тоже читала
свои стихотворения. Она читала их с эмоционально, и с большим выражением. Она
была очень худенькая, с большими коричневыми глазами. На ней было красное платье,
и она так мне понравилась, что я хлопал ей больше всех. Переборов своё стеснение, я
спросил её после выступления:
* Как тебя зовут?
* Анна Горенко.
Она не спросила как зовут меня, но её имя врезалось в мою память.
Когда я учился в медицинском институте, один из моих друзей пригласил меняна одну
из "сред", которые проводились поэтом Вячеславом Ивановым в его "башне", так
назывался дом, где он жил. Эти "среды" собирали весь цвет литературного Петербурга.
"Николай Гумилёв и его жена Анна Ахматова должны читать свои новые
стихотворения. У них потрясающие вещи" - сообщил мой друг. Оба были
тогдашними знаменитостями. Бесстрашный искатель приключений Гумилёв только что
возвратился с охоты на львов в Африке, и тут же представил новое направление в
поэзии. Он был главой Академии стихотворчества. Ахматова, на которой он недавно
женился, была менее известна, но уже заинтересовала публику своей оригинальностью
и простотой стихосложения.
Я решил расслабиться и согласился. Гумилёв имел всё то же выражение абсолютного
превосходства, которое не понравилось мне ещё мальчиком. Однако в нём была
огромная жизненная сила, которая производила впечатление на его слушателей. Он
вступил на сцену: красивый, элегантный и высокомерный, в белом галстуке и фраке.
Картина, абсолютно иностранная, для пришедших гостей. Гумилёв зачитал манифест
группы Акмеистов, которую он организовал: "Наше новое движение, Акмеизм,
заступит на место Символизма... "Акме" - значит высшая вершина чего-либо... Это
движение можно так же назвать Адамизмом - мужской, твёрдый, ясный взгляд на
жизнь. Мы требуем большего баланса формы и точного знания отношений между
субъектом и объектом, нежели это делается в символизме... Во всяком случае,
каждый обязан бороться за лиричность безукоризненных слов, и бороться за это в
своей манере".
Он прочитал несколько стихотворений, из которых я запомнил только несколько
строчек:
Я учу их не бояться,
Не бояться и делать так, как должен.
И когда женщина с прекрасным лицом,
Любимейшим лицом во всей вселенной,
Скажет: "Я тебя не люблю",
Я научу их улыбаться
И как уйти без претензий.
Анна Ахматова была за Гумилёвым. У меня перехватило дыхание: это была та самая
девочка, которую я видел в детстве как Анну Горенко! Она была потрясающа,
спокойная и расслабленная, её голос был вибрирующим и все проникающим; она
казалась в высшей степени аскетичной. Никто не мог поверить ей, когда она
произнесла с искренностью в голосе: "Святой Антонин может засвидетельствовать,
что я никогда не была способна побороть свою плоть".
Никто бы не мог заподозрить в ней любителя вечеринок и ночных сборищ, где она
часто оставалась до раннего утра.
Было определено моей судьбой,
Не оставляющей ни веры ни сожаления.
Она перекликалась с Гумилёвым:
Ты не любишь и не хочешь взглянуть!
Как ты чертовски прекрасна!
И я не могу покинуть свою келью,
Хоть и побеждал с младых лет.
После выступлений я подошёл к ней и напомнил о нашей встрече ешё детьми. "Как
ваш муж относиться к вашему увлечению стихами?" - спросил я её. Она с болью
улыбнулась: "Он смотрит на мою поэзию, как на причуду, и не рассматривает её
серьёзно".
Через два года они разошлись. Однажды, когда я её встретил снова, она пожаловалась
мне, что Гумилев "Любит любовь, но не женщин" Скоро у неё был роман с другим не
менее известным поэтом - Александром Блоком. Тем не менее, говаривали, что она
по-прежнему любит Гумилёва, и это её незаживающая рана.
Её лирика переменилась. Я почувствовал это остро, когда посетил сборище уже по
поводу Ахматовой и Блока.
Блок начал:
Мы, праздношатающиеся грешники,
Кто может быт весел в саване?
Птицы как цветы на стене,
мечтают о свободе облаков.
Ахматова отвечала ему:
Всё потеряно, продано и предано -
Почему мы видим свет впереди?
Приближается чудо
к лачугам, нуждающимся в ремонте.
Этого не знает никто,
но на это всегда надеялись.
Нет! - кричал Блок.
Эй! Давным-давно, ваша раса перестала любить,
В то время как мы, русские, стали любить больше.
Вы забыли, что есть любовь на земле,
Которая жжет, и сражает, и сжимает до сердца...
(Стихотворения даны в переводе с английского. Прим. пер. )
Во время войны, идя по главной улице Луцка, я почти столкнулся с кавалерийским
офицером. Он был дважды Георгиевским кавалером. Сначала я не узнали пропустил
его. Что-то заставило меня обернуться: "Гумилёв!"- воскликнул я. Он остановился, и
я пригласил его со мной отобедать. Он сказал мне, что он служит в Пятом Гусарском
полку с первого дня войны.
* Я наслаждаюсь войной, каждым её моментом! - сказал он.
* Вы были ранены?
* Дважды Георгий касался моей груди.
Которую не тронули пули, - продекламировал он.
Он был в прекрасном настроении: "Война и смертельная опасность возбуждают мою
душу, - сказал он. - Это здорово - испытывать судьбу. Мои друзья, товарищи по
оружию, убиты или смертельно ранены. Немногие остались в живых, а на мне даже не
царапины. Это удивительно! Но опять же, я был уверен, что меня не убьют! Возможно,
что я игрок по натуре, даже если я не беру в руки карт. Я всегда люблю играть по
крупному - на свою собственную жизнь! Например, перед войной я охотился на львов
в Абиссинии. Однажды мне сказали, что свирепый лев, разорвавший двух местных
жителей, появился в окрестностях. Его рык всё ещё был слышен, и местные
попрятались в хижинах: никто не хотел со мной идти. Я пошёл один. Поверьте,
смотреть в глаза дикого хищника, было самым восхитительным моментом в моей
жизни. Я убил его с третьей пули, когда он уже был в двух метрах от меня, а первый
выстрел - я промахнулся. Второй - лишь только ранил его".
Мы перешли к его работам. Он говорил о своем журнале "Аполлон" и будущем
русской поэзии.
* Каждый человек - поэт в своей душе. Каждый человек может стать поэтом,
если будет работать много и упорно над стилем и техникой. Поэзия, как
музыка, и поэт как пианист, который работает каждый день, если он хочет
совершенства.
Он сказал мне, что на фронте он написал стихотворение, которое называется
"Гондсла". Он прочёл его - это было лучшее, что он написал.
* Невозможно поверить, что можно написать такое прекрасное стихотворение
на фронте, - сказал я.
Он гордо улыбнулся:
* Я уникален, - и добавил, - Мне необходимо возбуждение для творчества.
Опасность даёт мне толчок.
* Где ваша жена?
* Моя жена? - он, казалось, опешил.
* Да. Анна Ахматова.
* А! Анна, - его голос увял. - Она в Петербурге, иногда я получаю весточку
от неё. Она посылает мне свои стихи. Она неплохо пишет.
* * * *
На приезжего в Петербург, холодность и абстрактность города, его
безэмоциональность и скрытость, производят угнетающее, если не враждебное
впечатление. Это город, который ушёл весь в себя, и все люди в нём также погружены
в себя. Это город раздвоенной личности, и только настоящий петербуржец может
любить его нежной страстью и наслаждаться его мутными и молчаливыми ночами.
Наслаждаться его грязной осенью, грязными каналами и реками, снегом и ледяными
зимами, ледоходами по весне, неулыбчивыми прохожими и маленькими забегаловками,
где ведётся бесконечный разговор о бренности всего живого и бесполезности жизни.
Великолепные церкви и соборы, где люди молятся перед образом Христа. Город идей,
живых и бьющих ключом, настоянных на крайнем индивидуализме, конфликтующих,
воодушевляющих, и совершенно чуждых реалиям повседневной жизни человека.
Я снова был очарован несокрушённой и несокрушимой душой моего города. Что
может большевизм, этот грубый и голый материализм незрелых и недалёких умов,
причинить моему городу? Поработить его? "Чушь", - ответил я себе. Большевизм
может завоевать город внешне, подавить его поверхностно, но душа города будет
жить вечно, бесконечно вечно после того, как большевизм уже давно канет в лету.
Рассуждая таким образом, я как-то внутренне успокоился, убеждённый во внутренней
незыблемости города. Дело было весной, ещё до революции, и я бродил по улицам в
грязи тающего снега. Улицы были тускло освещены газовыми фонарями. Шумные
трамваи сновали туда-сюда. Полуподвальные окна открывали мирные семейные
посиделки за кипящим самоваром. На мгновение я потерял острое ощущение
грядущей трагедии. Так не может быть, думал я, что свобода, которую так долго ждал
русский народ, попадёт в руки предприимчивых политических авантюристов.
Я вошёл в знаменитое кафе "Бродячая собака", место встречи писателей, музыкантов
и артистов. Огромный зал в подвале был полон пьющих, кричащих и поющих людей.
Все столики были заняты. Когда я протискивался через толпу, кто-то окликнул меня по
имени, это была Анна Ахматова. На другом конце её столика Александр Блок
нашёптывал историю Михаилу Шаляпину.
* Возьми стул, присаживайся, - пригласила меня Анна Ахматова.
Как только я уселся, она представила меня лысеющему беззубому, но моложаво
выглядящему человеку, сидящему рядом с ней:
* Это Илья Эренбург, - сказала она.
Будущий министр пропаганды был пьян и находился в разговорчивом настроении. Он
тут же признался мне в том, что Керенский на самом деле - величайший гений из всех
когда-либо живших на земле. Я молчаливо согласился с ним.
Блок, шаткий от шампанского, нетвёрдо поднялся и начал декламировать:
Эй! Давно ваша раса перестала любить,
Но мы, русские, любим всё больше и больше.
Вы забыли, что существует любовь на земле,
Которая жжет, и сражает, и сжимает до сердца.
Толпа внезапно затихла, загипнотизированная его блестящим исполнением. Едва Блок
закончил, как Шаляпин затянул "Стеньку Разина"...
* * * *
Три года спустя, когда я снова приехал в свой любимый город, было лето. Я не мог
заснуть в эти белые ночи и вышел пройтись по набережной Невы. Петербург умирал,
покорённый большевиками. А люди, люди всё бродили по набережным Невы и искали
ответа на свои собственные неразрешимые вопросы в поисках вечной истины. Однако
вечная истина по-прежнему ускользала от них вместе с белыми ночами.
Уже было почти утро, когда я забрёл в "Бродячую собаку". Кафе был открыто, но
почти пустое. Женщина сидела за столиком и потягивала чёрный кофе, при этом она
курила тонкую сигарету. Очень стройная, высокая и бледная: Бледные щёки, бледные
губы, невидящие и бесстрастные, холодные глаза. Она очень изменилась - Анна
Ахматова. Она узнала меня и кротко улыбнулась. Я присел к ней за столик, и мы долго
сидели молча. Внезапно она очнулась и начала декламировать:
Всё разграблено, всё продано и предано -
Крылья чёрной смерти развёрстаны.
Всё сгложено голодным горем.
Почему тогда маленький свет вдалеке?
Приближается чудо
К хижинам, нуждающимся в ремонте.
Этого ещё никто не знает,
Но мы надеемся на это.
И она добавила, совершенно неожиданно: "Всё умирает, но настоящая любовь
бессмертна... Душа нашего города тоже бессмертна", - уверила она меня|, когда я
покинул её через несколько минут.
* * * *
Было раннее лето, и Париж цвёл цветами. Версальская Мирная Конференция была в
полном разгаре, и Париж был возбуждён победой и мечтами о вечном мире. Жизнь
была весёлой, беззаботной и лёгкой. Я только что выбрался из Сибири. Из холода и
войны я вдруг неожиданно обнаружил себя среди фестивальной жизни Парижа.
Однажды вечером я прогуливался по Монпарнасу. После тишины сибирских городков
и сёл я наслаждался пульсирующим ритмом парижской жизни. Громкий разговор
прохожих, их весёлый смех и погруженность в свои дела, их приземлённость, были в
явном противоречии с характером жизни в Петербурге. Здесь, в Париже, они жили
сегодняшним днём и брали от жизни всё, что она им давала. Это был немного
циничный, реальный и абсолютно инстинктивный оптимизм. Вечные проблемы жизни и
смерти, которые занимали жителей Петербурга, не занимали парижан. Каждый должен
жить как можно полнее, было написано на лице всех, кого я встречал на улице, в кафе и
на вечеринках. Да, это был Париж, в котором Роджер Бэкон страстно искал истину,
также как мы искали её в Петербурге. Но Роджер Бэкон мертв уже как семьсот лет, и
французы забыли о нём, об этом странном человеке, который провёл в заточении
двадцать лет за то, что пытался узнать предназначение человеческого рода.
Я зашёл в "Closerie des Lilas", кафе на Монпарнасе и место встречи французских
писателей и поэтов. Как обычно, Поль Фавр, "князь" французских поэтов, был окружён
толпой молодых поэтов, внимающих старому мастеру и посасывавающих свой
аперитив. Фавр был рад меня видеть, и пригласил меня к ним. Они обсуждали
направления современной поэзии и читали свои стихи.
* Мой друг, - Фавр обратился ко мне, - Кто из русских поэтов проповедует
акмеизм? Забыл его имя. Он был в Париже несколько месяцев назад и читал
нам свои стихи. Ах, эти русские имена! Как их можно запомнить?
* Акмеизм? - я колебался. - Гумилев?
* Да! Именно...! Гумилёв. Именно! - воскликнул Фавр. - Он собирался
возвращаться в Россию, которая в руках этих варварских большевиков. Они
убьют его. Он собирается бороться с ними стихами! Ненормальный!
* * * *
25 Августа 1921 года Гумилёв возвращался домой после встречи в Доме Поэтов.
Несколько студентов сопровождали его по Невскому проспекту до Мойки. Он был
весел и много шутил, обсуждая древнегреческую поэзию.
Около его дома стоял автомобиль. Он не обратил на него внимания и ещё постоял
перед домом, болтая со студентами. Они договорились встретиться завтра в Доме
Поэтов. Он вошёл в свою квартиру, и как только он зажёг свет, два вошедших за ним
агента Чека схватили его за руки. Он знал, что ожидать. Он взял с собой Новый Завет и
"Илиаду" Гомера.
Из тюрьмы он написал короткую записку своей второй жене А. Н. Энгельгардт: "Не
беспокойся, со мной всё в порядке. Я пишу новое стихотворение и играю в шахматы".
27 августа он был расстрелян. Сказали, что он улыбался в лицо расстрельной команде.
Коммунисты наспех зарыли его где-то за городом. Это место не нашли, несмотря на
многочисленные поиски его поклонников.
В свои последние секунды, думал ли он об Анне Ахматовой, возлюбленной своего
детства, своей бывшей жене, с которой он разошёлся в 1918 году, за три года до своей
гибели? Мы не знаем этого. А она ещё долго жила после его смерти и была поэтессой.
Любовь - это ещё не всё
Он был инструктором патологии в медицинском институте, преданный науке учёный.
Это он дал первый толчок моему интересу к проблеме рака. Как лектор он был
бесподобен. Он мог представить самые сложные проблемы патологии в двух словах.
Доктор Лев Крентовский и внешне отличался от других преподавателей. Другие были
бородатые, с длинными волосами, в очках, хилые, с плохой осанкой и далёкие от
спорта. Крентовский имел коротко постриженные волосы, чисто выбрит, атлетической
выправки и большой поклонник различных видов спорта. Он был чемпионом по
конькам, и когда он появлялся на катке Юсуповского сада, все останавливались
посмотреть, какие пируэты он выделывает. Он был одним из лучших игроков в теннис и
неутомимым яхтсменом. Лев Крентовский был добрый человек и хороший
собеседник, и при этом в нём можно было чувствовать силу воли и принципиальную
личность.
Отец Крентовского был известным юристом, человеком либеральных взглядов,
который симпатизировал революционному движению, растущему в предвоенные годы.
Лев последовал отцу и открыто объявил себя революционером, хотя формально и не
присоединился к социально-революционной партии. Партия Эсеров исповедовала
принципы идеалистической революции.
Я думаю, Льву не было тридцати лет, когда он встретил студентку университета по
социологии Людмилу Ковенко. Она приехала с Украины, тёмноволосая, очень
привлекательная, как и многие украинские девушки, тёмные глаза и чувственные губы.
Она была напряжённой спорщицей, погружённой в социологию, и фанатично
проповедовала марксистские теории. Лев влюбился в неё безнадёжно и неизлечимо.
Она отвечала ему со сдержанностью, но достаточно, чтобы поддерживать его
влюблённость. Лев сказал мне, что они скоро должны обручиться. Он излучал счастье.
Иногда я попадал в дом Крентовских, когда Людмила была там. И каждый раз там
стояли дебаты между Людмилой и Николаем Крентовским, отцом Льва, а также
младшим братом Никитой и самим Львом.
* Марксизм чужд нашей интеллигенции и нашему народу. Мы верим в свободу
личности, в положительное в человеке, в идеалы демократии; а марксизм
отвергает роль личности в человеческом прогрессе, - настаивал Николай
Крентовский.
* Марксизм, - протестовала Людмила, - Это настоящее революционное
движение, которое принесёт победу пролетариату.
* Вы не очень внимательно читали Карла Маркса, дорогая Людмила, - говорил
Лев, - Маркс сказал, что революция начнётся в передовых, развитых странах.
Нет индустрии в России, почти нет пролетариата. Россия - аграрная страна.
* Ленин пропагандирует революционный марксизм. Он призывает к захвату
власти даже в индустриально слабо развитых странах, - возражала Людмила.
* А! - Кричал старший Крентовский, - Это означает, что ленинская концепция
вовсе и немарксистская. Это прокламация диктатуры!
* А почему бы и нет? - следовал её грубый ответ.
И так это всё продолжалось из вечера в вечер, и каждый раз после дебатов Лев и
Людмила запирались в его комнате, где, надо полагать, они прекращали спорить.
Однако свадьбе было быть не суждено. Лев был призван военным врачом в 13 армию
на юго-западный фронт. Временами я слышал от его отца, что Лев в очередной раз
легко ранен, но остаётся в строю, и что он уже два раза был награждён. Скоро меня
тоже забрали на фронт, и в течение двух последующих лет я ничего не слышал ни о
Льве, ни о его семействе, ни о Людмиле.
Когда Демократическое правительство было сформировано, я приехал ненадолго в
Петербург. В Петербурге я пришёл к Крентовским в их квартиру на Витебской улице.
Старый Крентовский был весь в политике, активный член социал-революционной
партии Керенского. Он сказал мне, что Лев ещё на фронте, который находится в
состоянии деморализации, и что Лев борется с большевиками всеми доступными
средствами, читая лекции, произнося речи и тому подобное.
* Он стал неудержимым антикоммунистом. Он полон негодования и ярости.
* А Людмила? - спросил я его.
* Я не видел её сто лет, но кто-то сказал мне, что она всё ещё живет в своей
квартире на Выборгском проспекте. Да...и что она с коммунистами.
Два месяца спустя коммунисты захватили власть и сбросили правительство
Керенского. Я брал свой скудный паёк в штаб-квартире социал-революционной партии
на Болотной улице, когда Лев появился из приёмной комнаты. Он совсем не изменился
и стал ещё здоровее в его офицерской форме. Он прибыл с фронта два дня назад и
после родителей пошёл сразу на квартиру к Людмиле.
* Она - чудо. Мы провели вместе две ночи. Это был рай. Она готова выйти за
меня замуж.
* Твой отец сказал мне, что она стала коммунисткой.
* Я этому не верю. Она не сказала ни единого слова о своих марксистских
идеалах. Она наоборот интересовалась всем, что я делаю и какие мои планы.
Когда я сказал, что я вовлечён в подпольную деятельность против
коммунистического правительства, она улыбнулась. Мы условились провести
несколько дней на нашей даче.
Я обещал ему зайти к отцу на квартиру на следующий день. Когда звонок прозвонил,
открыла дверь его мать. Она плакала.
* Что...?
* Этим утром они арестовали и Колю (её мужа) и Лёвушку.
* Но почему? - удивился я.
* Это всё эта.., - она остановилась, чтобы не сказать ругательное слово. Она
была в высшей степени воспитанная женщина.
* * * *
Через несколько лет после своего бегства из Советской России я был на
международном онкологическом конгрессе в Брюсселе. Я сидел за маленьким
столиком около бара на Place de Cardinal Mercier, меланхолически прокручивая в уме
невыдающиеся доклады, которые перед этим я слышал. И вдруг...Леонид Крентовский
собственной персоной сел за мой столик!
* Я был уверен, что встречу тебя в Брюсселе, - он широко улыбался.
Он совсем не изменился, может быть, только кожа стала не такой румяной. Несколько
морщинок на лице, тем не менее, он выглядел юным и довольно красивым. Я не стал
задавать вопросов, так как знал, что он сам расскажет всё, что считает нужным.
* Да, я оказался в предварительной тюрьме, когда ты должен был к нам зайти.
Отец тоже был арестован, но его отпустили через несколько дней. Мы
сбежали всей семьёй. Они теперь живут в южной Швейцарии.
* Надеюсь, в добром здравии.
* Да, я видел их несколько дней назад. Таким образом, я был арестован. У меня
было небольшое подозрение, что Людмила приложила к этому руку.
Абсурдная идея, она была так нежна со мной. Только в тюрьме, в одиночном
заключении, эти тёмные мысли стали приходить ко мне. Однако они исчезли,
как только я стал получать передачи. И в каждой передаче был маленький
клочок бумаги, спрятанный в хлебе или масле, с четырьмя словами: "Я люблю
тебя Лёвушка".
* Невероятно, - пробормотал я.
* Невероятно! Она не могла быть причиной моего ареста после этих посланий. Я
уверен, что...
* Да, маловероятно.
* Тем не менее, подозрение оставалось, как маленькая тучка на голубом небе.
После 15 месяцев я был освобождён. Никто даже не допрашивал меня. Никто
мне даже не объяснил, почему я был в тюрьме.
* А на свободе...
* А на свободе я сразу пошёл к ней на квартиру.
* Проверить свои подозрения?
* Ничуть не бывало. Я любил её также как и раньше. Я точно знал, что она не
имеет отношения к моему аресту.
* Тем не м
...Закладка в соц.сетях
