Жанр: Политика
Правда о Великой Отечественной войне
...?
* Я продолжал занятия астрономией.
* Я знаю. Я читал, что Вы открыли звезду.
* Да, я открыл, но много позже, после пятнадцати лет пребывания в крепости.
* И, изучая звёзды, Вы забыли о человеческом роде?
* Забыл... и не забыл.
* Как это так?
* Я вошёл в тюрьму, полный жалости к себе. Разве я не был центром вселенной
вместе со своей трагедией и страданием тот молодой поэт, которым я был. И
затем я начал медленно прозревать, очень медленно: о человеческом роде, о
прошлом человеческого рода, Как долго он существовал? Как много людей
жило на земле с момента возникновения человека? Я вычислял несколько
недель. Я читал книги по антропологии. 80 миллиардов человек жило на земле
до того, как я очутился в тюрьме.
* Восемьдесят миллиардов?
* С начала человеческого существования. Сначала я был поражён. Или был я
удовлетворён? Целый день я смеялся как сумасшедший. Когда тюремщик
принёс мне еду в тот день, я спросил его: "Ты знаешь, Сергей, сколько у тебя
предков?"- он потряс головой. Он был тупой как баран. Когда я сказал ему
число, он предложил позвать доктора. Я летал от восторга. Я чувствовал себя
гордым и сильным. Я принимал уже теперь свою незначительность и
молекулярность. "Я муравей! - кричал я. - Я меньше муравья: безымянная
молекула и больше ничего.
* Но.., - я был искренне запутан.
* Ты не понимаешь. Ты слишком молод, чтобы понять мои чувства.
* Нет, нет.., - я умолял, - Я хочу понять, и не понимаю. Звёзды и
незначительность нашего существования на земле - это только часть моего
мироощущения. Но еще существует ичеловек, страдающий и одинокий,
который должен жить в человеческом мире.
* Ты не прав, сынок. Слушай меня. Я был поглощён своим страданием, своей
несчастной судьбой и беспросветным будущим. Пожизненное заключение! Я
когда- нибудь выйду вообще на свободу? Увижу ли я своих родителей,
друзей, просто мир? Я был так поглощён своим собственным страданием, что
ничего другое не имело значения. И внезапно... мое эго было низведено на нет.
Я только обнаружил глобальное страдание в прошлом и настоящем
человеческого рода. 80 миллиардов людей - это было открытие. Вместо
тьмы, окутывавшей меня, я увидел вселенную и себя в настоящих пропорциях.
С этого времени я говорил себе: "Живи и борись, борись за свою жизнь!
Прими это заключение. Не думай о своём несчастье, создай новую жизнь,
новый мир внутри себя!". Я повторял это себе снова и снова: - это работало.
Я сделал себе распорядок дня. Каждое утро я делал прогулку внутри камеры,
двести раз туда и сюда. Я упражнялся. Я учился, и как я учился! Библиотека
крепости - хорошая библиотека. Мне разрешили и, в действительности, сами
предложили брать книг, сколько я захочу. Я писал поэмы, я изучал
астрономию, я изучил несколько языков. Я был занят как пчёлка. Я был
окрылён, почти счастлив.
* Что? Все двадцать один год?
* Да. Моё целое мировосприятие переменилось. Да, я вышел из тюрьмы новым
человеком. Обида? Месть? Нет, сынок, я благодарен моей судьбе за это
строгое наказание.
Внезапно Морозов поднялся.
* Уже почти утро. До свиданья, сынок.
Он ушёл, оставив меня в состоянии полной ошарашенности. Знаменитый Николай
Морозов. Поэт, революционер, учёный-астроном. Человек, который провёл в
одиночном заключении почти четверть века, и который вышел из тюрьмы уверенным
себе, здоровым, полным энергии и почти счастливым человеком! Человек, который
отказался сожалеть о долгих годах, проведённых за решёткой!
Сначала на меня это не очень повлияло. Я почти забыл то, что он так старался
подчеркнуть мне. Но постепенно я стал возвращаться к важности его слов. Постепенно
его основная идея овладела моим умом. Что было такого важного в его точке зрения?
Я искал подходящее слово - смирение. Это его смирение, его отрицание собственной
значительности, полное отсутствие всякого самомнения произвели на меня
наибольшее впечатление. Постепенно я начал понимать Морозова и то, что он пытался
внушить мне той белой ночью на берегу Невы.
В течение нескольких лет я не видел Морозова снова. Я прочёл, что он опубликовал
значительное исследование по астрономии, которое получило положительную оценку в
научном мире, и было признано значительным вкладом в наше понимание
определённого типа звёзд. Я слышал так же, что он был назначен ректором Первого
Медицинского Российского Института и деканом Свободного университета имени
Лесгафта. Я встретил его позже, через несколько лет после моего окончания
университета. Однажды я получил приглашение от профессора Метальникова,
тогдашнего ректора Первого Медицинского Российского института. Приглашение
было работать на кафедре микробиологии. Войдя в вестибюль института,
расположенного на Английском проспекте, я увидел странную картину: уже не молодой
человек прыгал туда сюда обратно по ступенькам, ведущим на второй этаж. Он
взбирался так быстро и энергично, что я боялся, что он упадёт. Сначала я не узнал
Морозова, и он меня тоже не узнал. Я представил себя ему и напомнил ему о нашем
разговоре восемь лет назад.
* О, я помню. Нетерпеливый юноша. Я помню.
* Почему вы занимаетесь такими небезопасными физическими упражнениями,
могу я вас спросить?
* Вы можете. Доктора нашли, что у меня с сердцем не в порядке. Я просто
стараюсь укрепить сердце и тем самым вылечить его.
Морозов продолжал взбираться по лестнице, разговаривая со мной.
* А разве доктора не рекомендуют полный покой при сердечных заболеваниях?
- отважился я вставить вопрос.
* Абсурд! Молодой человек. Сердце имеет примечательную способность к
регенерации. Дайте ему возможность! Это всё, что ему надо для
выздоровления.
Я редко видел Морозова в течение последующих нескольких лет, хотя мы работали в
одном здании, принадлежащим институту. Мне говорили, что он пишет книгу,
многотомное руководство по астрономии и проводит все своё время в своём
кабинете. Пару раз в месяц я видел его в вестибюле, и он рассеяно улыбался мне,
проходя мимо даже не поздоровавшись.
И сегодня, через много десятков лет, после того, как я покинул Россию, когда
ностальгия приносит воспоминания прошлого, образ Николая Морозова всплывает
передо мной, образ человека, победившего одиночное заключение. Образ человека
исключительного мужества всплывает передо мной как живой, как будто вчера я
беседовал с ним той белой летней ночью на берегу Невы.
Князь террористов
Борис Савинков принадлежал Санкт-Петербургу. Преданный сын этого эксцентричного,
парадоксального города Савинков, поражённый извращённым интеллектуализмом,
находился в поисках вечной любви. Такой герой был описан Достоевским в одной из
его повестей ещё за три десятка лет до того, как родился Савинков. Бесстрашный
человек, поэт и писатель Савинков стал руководителем революционного терроризма,
ответственным за убийство многих высокопоставленных чиновников. Он был русским
Робин Гудом, если сравнение будет позволительным. Дворянин, элегантный и красивый
собой, игрок в глубине своей души, его жизнь закончилась трагически, как и жизнь
того героя Достоевского.
Это было в годы того, что называлось первой русской революцией, вскоре после
Русско-японской Войны. Савинков присоединился, а может быть, и организовал
террористическую ячейку Социал-революционной Партии (Эсеров). В это время волны
революционного движения начали сотрясать Россию. Рабочие забастовки, бунты в
армии и студенческие волнения конвульсировали страну. Во время решительного
правления министра внутренних дел генерала Плеве, порядок был наведён очень
быстро, таким образом, что революционное движение было практически
ликвидировано. Именно тогда, когда многие из его членов были отправлены в Сибирь,
Эсеры, против своих же принципов, решили развязать террор. Борис Савинков, новичок
в партии, был назначен руководить террором, направленным против правительственных
чиновников, ответственных за репрессии против революционеров.
В первый раз я встретил Савинкова, когда я был двенадцатилетним мальчиком и ещё не
знал его имени, хотя кто тогда знал его настоящее имя? Он пользовался
многочисленными псевдонимами. Это был июль, жаркий летний день. Мой отец привёз
меня с дачи просто так и оставил одного в нашей городской квартире. Я был не в
настроении читать, и изнывал от нечего делать. Поскольку моих друзей не было в это
время в городе, я решил прогуляться. Я достиг Английского проспекта и остановился в
удивлении - в нескольких шагах от меня странный человек шёл вдоль проспекта.
Высокий молодой человек около 25 лет возраста, блондин, чисто выбритый и с
выдающимся подбородком. У него была широкая шляпа, белая рубашка и высокий
воротник, а также самый великолепный галстук, который я когда - либо видел. Галстук
был красно-голубой, с цветами и разными дикими животными. На нём был светлокоричневый,
плотный, спортивный пиджак из чистой шерсти такой длины, какой
русские никогда не носят. Его туфли! Его великолепные коричневые туфли заворожили
меня. Они были на толстой подошве и с серой бахромой. Несмотря на жару, на нём
были серые перчатки. В своей левой руке он держал изысканную трость с серебряным
набалдашником. Кроме этого, он курил трубку огромных размеров.
Несомненно, иностранец, подумал я, наверно англичанин, и решил последовать за ним.
Вскоре мы достигли Покровской площади, где находится небольшой скверик. Он сел
на пустую скамейку, и с замирающим сердцем я нашёл скамейку поблизости от него.
Он сидел спокойно, не обращая внимания вокруг, то и дело, зажигая свою трубку.
Скоро моё внимание привлекла группа из трех молодых людей, сидящих на скамье по
другую сторону скверика. Они выглядели как студенты, плохо одетые, бородатые и
волосатые, каждый из них держал большую сумку. Внезапно мой незнакомец вынул
золотые часы. Палец на его правой руке пошёл вверх, и хотя он даже не смотрел в
сторону этих трёх людей, один из них быстро встал и вышел из сквера. Через
несколько минут он повторил свой знак, и второй бородач вышел. Ещё один сигнал -
и третий ушёл. Затем незнакомец спокойно зажёг трубку, как будто между ним и
уходом этих трёх человек не было никакой связи. Он ждал пять минут, может быть,
дольше. У меня не было часов. Затем он встал и вышел. Я пошёл за ним, соблюдая
приличную дистанцию. Он шёл, не спеша в сторону Обводного канала, здесь он
замедлил свои шаги. Я замедлил тоже. Мы были недалеко от Варшавского вокзала, и
вдруг раздался громкий взрыв. Мой незнакомец побежал. Я за ним. Сколько буду жить,
не забуду ужасную картину: трое или больше человек лежали в крови на мостовой.
Повозка была разодрана в клочья, и одна из лошадей была сильно ранена. Мой
незнакомец подошёл к небольшой толпе вокруг места происшествия и поговорил
коротко с полицейским. Очевидно, удовлетворившись тем, что он услышал, он
повернул в направлении Садовой улицы, опять идя очень медленно. Он достиг усадьбы
Юсупова и встал на мгновение, подзывая извозчика. Я был достаточно глуп, чтобы
подойти к нему и спросить по-английски: "Сэр, вы англичанин?". Он повернулся ко мне,
выражение на его лице было маскообразное:
* Как ты смеешь беспокоить меня, глупый мальчик? - Он был груб и в ярости.
Мой английский иссяк. На самом деле я плохо его понял. Поэтому я заговорил порусски:
* Вы одеты как англичанин.
* Я англичанин, - его русский был безупречен. - Ты что, шёл за мной?
* Да, всю дорогу от Покровской площади.
* Действительно?
* Да, - улыбался я, довольный собой.
* Постарайся забыть, для твоей же пользы.
Извозчик подъехал, и он уехал, не сказав больше ничего.
На следующий день газеты сообщили, что отъехав от своего дома, генерал фон Плеве
был убит бомбой, брошенной революционером, который тоже при этом был
смертельно ранен. Революционер был позднее идентифицирован как Евгений Сазонов,
бывший студент университета и член "боевой ячейки" партии социал-революционеров.
Спустя семь месяцев, 4 февраля 1905 года в 14:45 Великий князь Сергей, военный
губернатор Москвы, был убит взрывом бомбы, когда он отъезжал от своего дворца.
Великий князь был сторонником внутренней политики проводимой фон Плеве, убийцей
был Каляев - бывший студент.
* * * *
Было лето 1917 года. Опять белые ночи были в полном великолепии в Петербурге,
который на тот момент назывался Петроградом. Это был год, когда хаос и анархия
вошли в человеческую историю. Я прибыл в город с фронта с посланием от премьерминистра
Александра Керенского, и поспешил с вокзала в Александровский Дворец,
где размещалось демократическое правительство. Встретиться с Керенским было
безнадёжно. Его секретарь Борис Флеккель, мой однокашник, так мне и сказал. Никто
не знал, где Керенский находится, и очередь на приём была расписана на месяцы. В
отчаянии я спустился в вестибюль дворца, и в этот момент высокий человек в форме
армейского полковника появился в вестибюле. Несмотря на прошедшие годы, я сразу
узнал незнакомца, "англичанина", за которым я подслеживал 13 лет назад.
* Вы не узнаёте меня? - спросил я его.
* Почему я должен? - он не был вежлив.
* Покровская площадь... Фон Плеве.
* Фон Плеве...?
* Я говорил с вами по-английски.
* Да, да, - он улыбнулся. - Мальчик, который играл детектива. Да,
припоминаю.., естественно, не вас, мой капитан.
Я был в форме капитана медицинской службы.
* Не вас, а маленького мальчика. Каким вы были тогда, тринадцать-то лет
прошло?
Мы спустились по ступенькам к Александровской площади. На площади проходила
огромная демонстрация: несколько тысяч, практически только мужчин и всего, может
быть, несколько женщин, ходили вокруг статуи Александра Первого. Было несколько
матросов, некоторые с ружьями и несколько рабочих, но в основном, это были
дезертиры с фронта. Перед ними несколько человек специфического вида с длинными
и чёрными волосами и бородами держали огромный портрет Ленина. Было множество
красных флагов и плакатов "Долой Войну" или "Мы хотим немедленного мира",
"Долой империалистическую войну", "Долой правительство лакеев Уолстрита".
(Прим. переводчика: Необходимо заметить, что в 1917 годув отсталой России только
трёстам человекам, приехавшим вместе с Троцким на пароходе "Кристианафьорд" из
Нью-Йорка, могло быть известно о существовании Уолстрита - соседнего района с
Ист Сайдом, где уже проживало два миллиона эмигрантов из России.)
Демонстраторы пытались петь "Интернационал", но звучало довольно гнусно.
* Наша нереальная демократия в действии, - с горечью заметил Савинков.
* Они выглядят довольно безобидно, - заметил я.
* Не обманывайте себя, это только начало. Тысячи дезертиров прибывают с
фронта в Петербург каждый день, а правительство говорит нам, что
демократия-это свобода подстрекательства, бунтов и беззакония. Они
отказываются принимать меры. Заговор уже в полном развитии.
* А Керенский?
* Как я ненавижу этого самодовольного бахвала.
* Его популярность...
* Да, популярность. Он может сказать. И как сказать! Но он не может или не
хочет действовать. Всё, что он говорит - это воздух.
* Но Вы как член Правительства... .
* Уже больше нет. Этим утром я подал в отставку как заместитель военного
министра.
* Этим утром...? - я был ошеломлён.
* Да, этим утром. Это безнадёжно. Я человек действия, а не оратор.
Мы пошли медленно в сторону Летнего сада, и нашли пустую скамейку недалеко от
Невы. Летний сад был полонлюдей в этот тёплый летний день. Дети играли в игры,
бесчисленные парочки брели, взявшись за руки. Смех, поцелуи, то там, то тут.
Пожилые люди дремали или читали газеты или книги, или просто болтали друг с
другом.
* Вы видите? Они даже не обеспокоены демонстрациями, заметил я.
* Это трагедия народа во время политического кризиса. Они отказываются
воспринимать опасность их каждодневному существованию. Их все
устраивает.
Мы сидели молча несколько минут.
* Как я люблю старый Петербург! Я страдаю от предчувствия, что его
мистическая сущность будет уничтожена.
* Почему...
Он перебил меня.
* Почему я стал террористом? Это вы хотели бы знать?
* Да, - я удивился.
* Это была судьба, наложенная на меня моими собственными наклонностями.
* Вы были революционером. Вы до сих пор им остаётесь.
* Нет. Я не революционер и таковым не являюсь. Я слишком хорошо знаю, что
за каждой революцией следует реакция, разве это не основной закон живой
материи?
* Да, до сих пор...
* Однажды мальчиком я прочел книгу. Не помню, была ли она английская или
французская. Это была сказка о Робин Гуде. Я чувствовал также как и Робин
Гуд, я чувствовал, что судьба выбрала меня для мести наказать тех, кто
безжалостно убил тысячи людей во время реакции. И когда я присоединился к
террористической организации, я не думал о революции и об её успехе, но
только о моей обязанности отомстить за тех, кто отдал свою жизнь за свои
убеждения.
* Довольно странно.
* Не так странно, как вы можете думать.
* Вы испытывали угрызения совести за десятки убитых людей?
* Угрызения совести? Я не знаю такого чувства. Я был горд за себя, и до сих
пор горд.
* Если бы вы жили в спокойное время, чем бы вы занимались?
Он улыбнулся. Это была широкая и весёлая улыбка.
* Я бы писал поэмы и книги. Вы знаете, в тот самый день когда вы меня видели,
после убийства Плеве, я сменил мои шикарные английские одежды на рваньё,
переехал в затрапезные номера, и не видел никого два месяца, проводя всё
время упражняясь в писательском искусстве. Это было чудесное время, я был
счастливейшим человеком.
Он посмотрел на часы.
* Я должен идти. Я должен найти Керенского. Я знаю, где он должен быть.
Среди его многочисленных слабостей он ещё и любитель барышень. Прощай.
Он не пожал мою руку и пошёл быстрым шагом.
Скоро я узнал из газет, что Борис Савинков состоял в заговоре со знаменитым
генералом Корниловым, героем мировой войны. Они хотели сбросить импотентное
правительство Керенского, чтобы спасти Россию от коммунизма. Корнилов был
арестован, но Савинкову удалось бежать во Францию. Через семь лет после нашей
встречи в Летнем саду я встретил его при любопытных обстоятельствах.
В Монте-Карло я направлялся в Аквариум и проходил через казино. В рассеянности я
обозревал рулетку и играющую толпу, когда моё внимание привлёк человек за одним
из столов, который много выигрывал. Его спокойствие и индифферентность к удаче
удивила меня, он был вроде тут, но его мысли, очевидно, были в другом месте. Я сразу
узнал его - это был Савинков.
Я долго стоял, наблюдая игру. Он не видел меня. Его ставки были высоки, и он играл
безрассудно, как бы, чтобы специально проиграть. Но удача не покидала его. Он
выигрывал снова и снова: на красном, на чёрном, на зеро, против всех шансов, и затем
он остановился. Он собрал фишки, повернулся и его глаза встретились с моими. Он
улыбнулся, но его улыбка была грустной, почти безнадёжной.
* Нет шансов, я пришёл сюда, чтобы спустить мой вчерашний выигрыш, но у
меня не получается. Это плохо.
Я не понимал, что он хочет сказать. А он пригласил меня в бар на террасу, и пока мы
пили шерри, он начал говорить.
* Я раздражён... . Я чувствую себя не в своей тарелке.
Его манера говорить была как бы не его, как я запомнил из предыдущих встреч. Он
плохо контролировал себя.
* Каждый игрок хочет выиграть.
* Но только не я.
* Но деньги-то вам нужны?
* Дело не в деньгах, это мои предчувствия.
* Что? Я полагал, что вы не верите в предрассудки.
* Это совсем другое: я сделал выбор, если я проигрываю все мои деньги, то я
не буду возвращаться в Советскую Россию.
* Вы - самый бескомпромиссный враг коммунизма, почему вам надо ехать или
не ехать в Советскую Россию?
* Это непросто...
* Пожалуйста, объясните.
* Мои предчувствия говорят мне, что если я счастлив в игре, то моя поездка в
Россию закончиться провалом. Катастрофой.
* Я понимаю.
Но я не был уверен, что понимаю его.
* Вы полагаете, что если вы проиграете все деньги, то ваша поездка будет
успешной?
* Правильно. Или, по крайней мере, моё предчувствие так мне говорит.
* Что вы собираетесь делать в Советской России?
* Конечно, я поеду инкогнито. Я организую террористическую ячейку и
попытаюсь убить Сталина.
У меня не было слов, чтобы охарактеризовать этот безумный план.
* Вы отдаёте себе отчёт, что Чека работает гораздо более эффективно, чем
царская охранка?
* Я знаю, риск есть, я допускаю.., но мне всегда сопутствует удача.
* А теперь?
* Я не хочу ехать. Это самоуничтожение, но я должен ехать!
* Должны?
* Да, потому что я сделал выбор.
* Что-то вроде русской рулетки.
* Да.., вроде этого.
* Но, что Вас вынуждает принять такое решение, основанное на таких странных
предпосылках?
Он немного замялся.
* Наверно, я устал так жить, как я живу сейчас: никакой цели, никакого смысла,
просто плывя по течению.
* Или может быть у Вас ностальгия?
* Не знаю, не знаю, - в его голосе было отчаяние.
Я почувствовал в нём такую депрессию, что переменил тему разговора.
* Вы пишите? Ваши стихи?
Смущённо улыбаясь, он кивнул.
* Я пишу много стихов, все они неважные.
* Пожалуйста, покажите мне, у Вас есть с собой?
Он опять кивнул, вынул из внутреннего кармана белый конверт.
* Давайте сначала выпьем шампанского, а потом я прочту вам.
Его настроение переменилось, он стал более собой, хотя и не вполне. Он прочёл
несколько стихотворений, видимо, написанных недавно, некоторые на русском,
некоторые по-французски. Все были грустные. Два из них тронули меня за больное
место.
Дай мне немного нежности.
Моё сердце закрыто.
Дай мне немного счастья.
Моё сердце забыто.
Дай мне немного покорности.
Моё сердце как камень.
Дай мне немного жалости.
Моё сердце ранено.
И
Je ne vois plus rien
J'ai perdu la memoire
Du bien and du mal
O' la triste histoire
* Давайте больше шампанского.
* За .., - начал произносить я.
Но он перебил меня:
* За наше прошлое.., но не за наше будущее.
В августе Савинков перешёл границу Советской России недалеко от старой Австровенгерской
границы. Его схватили, как только он сделал первый шаг на советской
земле. Его доставили в Москву, судили судом военного трибунала и приговорили к
пожизненному заключению в лагерях. В Советских газетах ликовали: "Подлая собака,
шпион Уолл стрита, схвачен!".
Газеты опубликовали признание Савинкова. В соответствии с этим признанием, которое
всегда вызывало сомнение в смысле подлинности, он признавал свою вину,
раскаивался и восторгался Советским режимом.
Через несколько недель, меня достигли новости, что Савинков покончил с собой,
выпрыгнув из окна четвёртого этажа Лубянки. Уже в то время эта версия казалась
сомнительной. В последнее время было опубликовано достаточно свидетельских
показаний того, что он был выброшен.
Может быть, его предали друзья, когда он переходил границу? Как его убили?
Сознался ли он? Всё это остаётся неизвестным уже многие годы спустя его смерти.
Возможно, это было предопределено, чтобы он вернулся в Россию и умер такой
насильственной смертью.
Ревнивый пуританский учёный
Преступление доктора Леонида Озолина вызвало огромное возмущение не только в
Петербурге, его родном городе, но и вообще по всей стране. Общественное мнение
требовало смертной казни: "Это не человек, а зверь, чудовище, безумный, которого
необходимо изъять из нашего общества".
* * * *
"Человек, принадлежащий к медицине должен посвятить свою жизнь служению
человечеству". Его слова звучали как молотком по голове. Он не спорил и не
обсуждал свои утверждения. Это были аксиомы, незыблемые и окончательные. Мы,
медицинские студенты, протестовали молча, но мало кто из нас имел мужества
отстаивать своё мнение кроме Антонова, преподавателя патологии. "Почему медики
должны жертвовать свои жизни на благо человечества? Почему не юристы или
инженеры или другие белые воротнички. Почему?" Ответ? Его не было. Доктор
Озолин игнорировал вопрос коллеги. Внезапно он переменил тему разговора. Новая
тема - прогресс в микробиологии, в которой он специализировался. Он был
преподавателем микробиологии в Военно-Медицинской Академии.
Это была моя первая встреча с ним. Он пригласил меня вместе с другими
свежевыпеченными медиками на свою квартиру для знакомства.
Озолина уважали, но не любили. Мои друзья студенты посещали его ежемесячные
вечеринки со значительной неохотой и неудовольствием. Они называли его в шутку
"Кальвинистом". Он не курил и не пил. Он возражал против любого отклонения от его
строгих правил. В определённом смысле он был анахронизмом Санкт-Петербурга,
города волнующегося эмоционализмом, терпимостью к человеческой слабости и
греху, враждебностью ко всем жёстким нормам и аристократическому этикету. Город,
часто с экстремальным пониманием человеческой свободы.
Он родился в Санкт-Петербурге. Его отец, латыш, был успешным предпринимателем, и
русская мать, которая умерла в его раннем возрасте. Озолин унаследовал каменное
упорство от своего отца, а особенное одиночество - от своей матери. Я один среди
студентов не испытывал к нему неприязненных чувств. Он отвечал тем же, хот и не без
некоторой резервации. Время от времени я забегал к нему, и мы бродили вместе по
берегу Невы. Он был молчун, часто мы обменивались только парой слов во время
долгой прогулки. Он никогда не спрашивал меня ни о моих планах, ни о моих
убеждениях, ни о моих мечтах. Он редко улыбался.
* Вы никогда не улыбаетесь, - как-то спросил я его.
* Я не имею права улыбаться.
* Почему?
* Я ношу в себе семена разрушения.
* Я не верю в это, - запротестовал я.
Он не ответил, но внутренне я почувствовал, что в этом есть правда.
Его квартира была на четвёртом этаже старого здания на Мойке. Это была сама
простота: ни ковров, ни диванов, только несколько стульев и кресел. Его спальня была
маленькой и обставлена только тумбочкой, ночным столиком и небольшим
встроенным шкафом. Не было ни картин, ни гравюр, а только бесконечные книжные
полки с медицинскими книгами в гостиной. Ни одного детектива или художественной
книги, или поэзии, или биографии. У него не было служанки, он сам готовил для себя.
* В основном хлеб и молоко? - я сделал предположение.
* Нет в основном мясо, - он снова не объяснил.
Я никогда не спрашивал его о семье. Только много позднее я узнал, что у него есть
брат - успешный юрист, который жил в Санкт-Петербурге. Он редко встречалс
...Закладка в соц.сетях
