Жанр: Философия
Самоорганизация смысла (Опыт синергетической онтологии)
...чивая тем самым общность
"жизненного" ритма целого . Диссипативный
фактор - теплопроводность - и создает условия для
подобной синхронизации через тепловой хаос, играя в
данном контексте уже роль не деструктивного, а конструктивного
начала, и выполняя функции постоянно
действующего активного агента-посредника. Таким
образом, сил (в механическом понимании),
определяющих состояние объекта, тут нет (так же, как
нет сил, хотя и в несколько другом смысле,
сжимающих стержень, двигающийся со скоростью
близкой к скорости света в механике Эйнштейна), а
есть взаимодействие локализованных процессов
горения, осуществляемое посредством характеристик
среды, ее свойств. Тут уместно вспомнить тонкую
материю Декарта, обладающую свойствами вихревого
движения, которое порождает уплотнения и
разряжения веществ, создавая тем самым первичные
элементы (простые структуры) мира. А если отвлечься
от описанного здесь внутреннего механизма
самоорганизации структуры и переключиться на
уровень описания "внешнего" поведения ее составных
частей, то в некоторых случаях законы их движения
удивительным образом совпадают с законами
классической механики.
Такой весьма краткий и схематичный экскурс в
мир нелинейных явлений и процессов, все
неисчерпаемое богатство и разнообразие свойств
которого только сегодня начинает раскрываться перед
нами, призван продемонстрировать в том числе и то,
что "нелинейный мир" - это прежде всего мир
макроскопических масштабов, то есть тот мир,
который нас окружает и с которым мы контактируем
посредством органов чувств в отличие от микро- и
мегамиров. То обстоятельство, что физикоматематическое
естествознание столь долгое время
было склонно "не замечать" этот мир, а если и
замечать, то принимать за нечто несущественное, маргинальное
по отношению к стратегическому пути
науки, само составляет определенную проблему для
историков науки. А между тем именно в нелинейном
мире и, если угодно, посредством его современная
нам наука обретает свое собственное историческое
измерение. И если мы теперь посмотрим на историю
становления классического естествознания, используя
для этого новую оптику нелинейного мира, то увидим
не один-единственный, однозначно определенный
путь развития науки, а некую потенциально
возможную совокупность различных сценариев такого
развития . Так стабильный ньютоновский мир
плавных постепенных изменений, сотворенный
однажды богом и сохраняемый им в этом качестве
посредством своего активного присутствия во всем -
и в большом, и в малом - может быть представлен как
результат процесса самоорганизации некой
непрерывной нелинейной среды, заполняющей
Вселенную. В рамках этой картины материальные тела
могут интерпретироваться как устойчивые
локализованные процессы, наподобие рассмотренных
выше структур горения, ответственность за
взаимодействия между которыми берут на себя в
конечном счете уже не силы как таковые, а
интегральные характеристики некой активной
нелинейной среды. Это, очевидно, не возврат к классическому
эфиру. "Нелинейный мир" предполагает
онтологию, ориентированную на понятие
возможности, обнаруживая в этом смысле далеко не
случайное сходство с онтологией квантовой
механики , а вместе с ней и определенную близость
"идеям философам Эллады и Древнего Востока о
потенциальных, непроявленных формах,
содержащихся в единой, первоначально однородной
субстанции" .
Как уже говорилось, переоткрытие времени в
нелинейном мире качественным образом меняет наше
восприятие не только прошлого и настоящего, но и
будущего. Будущее более не предстает перед нами как
нечто жестко запрограммированное и заданное "извне",
в контексте черно-белой логики, по сути своей
исключающей возможные его варианты и
альтернативы. Будущее все более осознается как нечто
такое, что принадлежит нам, зависит от нашего
выбора. И если мы хотим, чтобы этот выбор был
сделан в пользу такого будущего, в котором
присутствовал бы человек, то есть в пользу человеческого
будущего, мы должны целиком и полностью
осознать себя и этот выбор в качестве неотъемлемой
составной части нелинейной среды в самом широком
смысле этого слова. Поэтому столь важно результаты,
получаемые в ходе современных исследований в
области математического моделирования нелинейных
активных сред, результаты, которые, помимо всего
прочего, говорят о том, что искусственное навязывание
подобным средам всякого рода несвойственных им,
нежизнеспособных структур - экологических,
экономических, психологических или социальных -
занятие не просто бесплодное, ведущее к
бессмысленной трате человеческих сил, но и зачастую
крайне опасное, чреватое катастрофическими
последствиями, поскольку оно может привести к
деградации и распаду уже сложившихся устойчивых
образований.
ГЛАВА 4
ОТ ЯЗЫКА К СМЫСЛУ
Обращение к категории "смысл" сопряжено с
рядом трудностей. Укажем на одну из них, о которой
ранее почти не упоминалось: она, прежде всего,
связана с традиционной для философских и
логических исследований оппозицией "истина-ложь".
Дело в том, что как истина, так и ложь - обе обладают
смыслом. При этом следует учитывать, что смыслом
наделены далеко не только словесные высказывания,
претендующие на обозначение более или менее
познанной реальности, но и невербальные действия,
вплоть до спонтанных телесных отправлений (как это
демонстрирует психоанализ).
В данной главе мне хотелось бы более четко показать,
что само представление о смысле двусмысленно.
С одной стороны, обсуждая смысл того или иного
явления, наблюдения, открытия или текста, мы волейневолей
вынуждены обращаться к критериям,
задающим достоверность предлагаемой нам
информации. С другой стороны, нас может
интересовать и сам способ получения нового знания,
то есть способ обнаружения новых смыслов (нас
продолжает интересовать связка "смысл-событие"). Но
(и данное обстоятельство уже служило предметом
нашего обсуждения) насколько эти смыслы "новы"?
Неокантианство, как известно, настаивало на том, что
конкретное эмпирическое познание должно быть
"догматическим", то есть допускать без проверки
некоторое количество предпосылок, так как если бы
оно этого не делало, то не существовало бы .
Отсюда, собственно, и берет начало положение, что
смыслы предзаданы, а если они и меняются, то нам
суждено лишь фиксировать подобную смену и более
или менее точно описывать возникающие устойчивые,
хотя бы какое-то время, образования , не претендуя
на понимание диахронных процессов . Тем не
менее как научные исследования (я, конечно же, имею
в виду, прежде всего, синергетику), так и философские
изыскания последних десятилетий показывают ,
что есть конструктивные подходы - весьма
нетрадиционные с точки зрения классического
философствования - к обсуждению проблемы смены
смыслового содержания той или иной теории, или
даже шире, того или иного способа мышления
(именно тут начинают говорить о разных типах рациональности).
Использование термина "смысл"
вместо таких слов, как "идея", "категория",
"верификация", "достоверность", "факт" и так далее,
может оказаться тем позитивным началом, которое
позволит понять неуловимые переходы между "до" и
"после".
Чтобы как-то подойти к обсуждению статуса
"смысла" - будь то смысл предложения или же смысл
того, что происходит вокруг нас, - обратимся к
помощи еще одного известного фантаста Роберта
Шекли, а именно к его роману "Обмен разумов".
"Всякое направленное действие содержит элемент
опасности.... Только держитесь подальше от
Искаженного Мира" . Такой инструкцией снабдили
Марвина Флинна - героя романа Шекли - перед тем
как тот решил обменять свое земное тело на тело
марсианина с тем, чтобы побывать на иных планетах.
Однако Флинн не последовал совету, полученному в
начале своих удивительных приключений. В погоне за
собственным телом, украденным космическим
разбойником Карггашем, он "ныряет" вслед за
похитителем в Искаженный Мир, где в жестокой
схватке отвоевывает первоначальный облик.
Но что известно об Искаженном Мире? Ничего!
Именно поэтому от него следует держаться подальше.
И тем не менее в конце повествования Марвин возвращается
на Землю целым и невредимым, "ибо есть в
Искаженном Мире причинная связь, но есть и
отсутствие причинной связи. Ничто там не обязательно,
ничто не необходимо. Поэтому вполне допустимо, что
Искаженный Мир отбросил Марвина назад на Землю,
продемонстрировав свою власть над ним тем, что
отказался от этой власти" . Чтобы подчеркнуть
парадоксальность такой фантастической реальности,
Шекли приводит теорему: "Среди вероятностных
миров, порождаемых Искаженным Миром, один в
точности похож на наш мир; другой похож на наш мир
во всем, кроме одной частности; третий похож на наш
мир во всем, кроме двух частностей, и так далее" .
Ирония, заключенная в данной теореме, состоит еще и
в том, что описанный в произведении так называемый
"нормальный наш мир" являет собой чудовищную
картину нелепостей и кошмаров.
Но Флинн хочет домой, и дома "все оказалось на
своих местах. Жизнь шла заведенным чередом: отец
пас крысиные стада, мать, как всегда, безмятежно
несла яйца... Разве дубы-гиганты не перекочевывали
по-прежнему каждый год на юг? Разве исполинское
красное солнце не плыло по небу в сопровождении
темного спутника? Разве у тройных звезд не
появлялись каждый месяц новые кометы в
полнолуние? Марвина успокоили эти привычные
зрелища" .
Итак, отпустил ли Искаженный Мир персонажа
Шекли? Сам герой, не смотря на долгие раздумья и
наблюдения, не сумел обнаружить произошедших
перемен. Да и были ли перемены? Кто задал критерий
подлинности той реальности, в которую так стремился
вернуться Флинн? Подлинным было лишь само
стремление возвратиться, возвратиться во что бы то ни
стало. Лишь само это стремление оставалось
неизменным, его только укрепляли те уродливые и
ужасные создания, которые встречались смельчаку во
время странствий.
Не будем забывать, что мы имеем дело с
фантастическим романом, ориентированным на то,
чтобы развлечь читателя. Увлекательность
повествования стирает рамки разумного и
неразумного, возможного и действительного. Такие
рамки даже не предполагаются в процессе чтения и
восприятия читаемого. Читатель сам ныряет вместе с
главным героем в Искаженный Мир, и этот мир можно
назвать Миром Языка - миром, где возможное
становится действительным, хотя бы в виде вполне
осознаваемых слов (здесь нет претензий на модернистские
опыты с фонемами и морфемами), обладающих
значением и зафиксированных на бумаге. Недоумение
и смех возникают на уровне столкновения
разноплановых смыслов. Значит, само искажение
смысла (в который, согласно Бергсону, мы погружены
изначально, и можем судить о нем лишь косвенно)
происходит не благодаря изощренным изыскам
экспериментаторов от литературы, а в силу внутренних
особенностей самого языка.
Но что значит искажение смысла, если он задан
как бы изначально? Может быть, стоит вернуться к
заявлению, сделанному в предыдущей главе, что
смысл только и пребывает, что в "искажении". Или
лучше, что смысл, будучи безмолвным спутником
всякого дискурса, явным образом обнаруживает себя
там, где подобный дискурс не то что рушится, а
хитрым образом ставит себя под сомнение, ведь "мать,
как всегда, безмятежно несет яйца".
То есть смысл маркируется лишь в тех точках, где
происходит скачек от "прежнего смысла" к "уже наличному
смыслу", причем прежний смысл невосстановим,
и о нем осталось лишь смутное ощущение, или авоспоминание.
На ум приходят строки из забытой
песенки Вертинского: "Это было, было и прошло, все
прошло и вьюгой замело, от того так пусто и светло.
Вы, слова залетные, куда?".
Итак, можно говорить о по крайней мере двух
значениях слова смысл. Обозначим их так: Смысл и
Смысл. Смысл - это то, к чему мы неявно апеллируем,
когда предполагаем адекватность понимания (у
собеседника или читателя) сообщаемой ему
информации. Смысл - это то, что возникает, когда не
срабатывают механизмы, обеспечивающие
присутствие Смысла, это "искажения" Смысла, в
которые мы вынуждены нырять, дабы обрести
собственное тело. Поясним, что здесь имеется в виду.
Смысл как искажение Смысла указывает, или намекает,
на то, что у него должно быть как бы собственное
"место обитания". Если для Смысла такими местами
выступают либо заоблачный мир Платона, либо
чистый разум Канта, либо Абсолютный дух Гегеля,
либо традиция Гадамера (сюда же, в принципе, с
некоторыми оговорками можно отнести и Бытие
Хайдеггера), то Смысл, в силу своего постоянно
исчезающего (или искажающегося) существования, не
принадлежит ни одному из этих регионов.
Соответственно меняются и способы его достижения.
Если к Смыслу "прикасались" с помощью анамнезиса,
трансцендентальной логики, диалектического
движения, вживания в традицию или вслушивания в
язык (желательно архаичный), то мимолетность Смысла
предполагает какие-то иные приемы его регистрации
(или "засекания", как говорил Мамардашвили) - приемы,
не пренебрегающие выше указанными
"техниками", но обладающие собственными, ни к чему
не сводимыми характеристиками, причем способ
выражения этих характеристик также, как мы видели,
может быть весьма специфичен.
Резюмируем выше сказанное так: Смысл можно
представить себе в виде некоего скрытого зерна, под
оболочкой которого уже находится все многообразие
смыслов-идей, тогда как Смысл указывает на ситуацию
смысло-самоорганизации и предполагает отсутствие
каких-либо заранее предсуществующих смыслов, где
бы последние ни располагались. То есть здесь мы
возвращаемся к уже упомянутой оппозиции (и
квазидополнительности) Бытия и Становления.
И если речь идет о поиске места Смысла (о фрактальной
зоне, или среде), то такое место должно вбирать
в себя все (или некоторые) характеристики становления,
непрерывного убегания от "еще" и "уже". Термин
"место" утрачивает экстенсивные параметры, оставляя
за собой чистую интенсивность - "интенсивное
место", маркирующее мгновенное ускользание.
Очередной раз обратимся к Канту: "Величину, которая
схватывается только как единство и в которой
множественность можно представлять себе только
путем приближения к отрицанию = 0, я называю
интенсивной" . И через несколько страниц: "От
экстенсивной величины явления можно совершенно
отвлечься и тем не менее в одном лишь ощущении [по
существу интенсивном в отличие от созерцания, по
существу экстенсивного -Я.С.], занимающем одно
мгновение [курсив - Я.С.], представлять себе синтез
однородного возрастания от 0 до данного
эмпирического сознания" . В приведенных цитатах
указывается на мгновенность, если так можно
выразится, "интенсивного синтеза", но за
интенсивными величинами Кант оставлял
возможность их градации, что было подвергнуто
острой критике со стороны Бергсона.
Критика Бергсоном дискретного представления
мира - мира, который, как он считал, только и может
исследовать математизированное естествознание -
привела к тому, что интенсивность стала характеристикой
жизненного усилия, не разлагаемого на
дискретные моменты и присутствующего между
сознанием и действием. Интенсивность задает некую
непрерывность (не ухватываемую в одном мгновении в
виде ощущения той или иной степени) между
последними. "Переход от идеи к усилию, от усилия к
действию до того непрерывен, что мы не можем
сказать, где кончаются идея и усилие и начинается
действие" .
Промежуточную область между сознанием и
действием можно назвать телом - интенсивным
телом: телом-напряжением, телом-аффектом .
Причем за таким телом уместно сохранить и свойство
мгновенности, присутствующее в интенсивном
ощущении Канта. Но подобная мгновенность - это не
мгновенность возрастания интенсивности "от 0 до
данного эмпирического сознания", а мгновенность
некоего аффективного неделимого движения тела -
тела, переставшего быть только лишь физическим
агрегатом и даже телом-точкой. Причем Кант
обсуждал проблему интенсивности в рамках
обоснования того, что, "хотя все ощущения, как
таковые, даны только a posteriori, но то свойство их,
что они имеют степень, может быть познано a priori" .
То есть речь шла о "необычном значении" понятия
антиципации - антиципации интенсивных ощущений.
Представление же об интенсивном теле
перпендикулярно размышлениям о предвосхищении
(антиципации), не сводится оно и к каким-то физикобиологическим
характеристикам. Здесь мы вступаем в
область не предвосхищаемого (прогнозируемого,
исчисляемого) тела, а тела без предвосхищений.
("Марвин нанес Краггашу удар под ложечку, затем
снова удар - в нос. Краггаш проворно обернулся
Ирландией, куда Марвин вторгся с полулегионом
скандинавских конунгов, вынудив Краггаша
предпринять на королевском фланге пешечную атаку,
которая не смогла устоять против покерного
флеша") .
В этом отношении тело без предвосхищений
противоположно феноменальному телу,
насыщенному, по терминологии Гуссерля,
"ноэматическими ядрами" (некий чеченский пейзаж,
где за каждым кустом может укрыться наемник,
знающий, что делать), то есть оно противоположно
телу как области изначальных сигнификаций, или
означиваний. Одновременно оно противоположно и
экзистенциальному телу, ангажированному в Смысле.
Тело без предвосхищений, интенсивное тело,
выступает как коррелят искажения Смысла и является
местом смыслопорождения, или Смысла . Тогда
можно ввести еще одно различение. Если Смысл
предполагает наличие Другого, общаясь с которым мы
обеспечиваем собственное "мы" (пусть даже, как
полагал Сартр, и под взглядом Другого), то Смысл
подразумевает не только рассеивание Другого, но и
вытекающую из такого рассеивания дезинтеграцию
Индивидуального Эго. Здесь мы "ныряем" в своего
рода лейбницевский мир монад, в микрофизику
телесных отправлений, выступающих в качестве
основания для вторичного и главного Смысла. Мы
попадаем в мир микросил, обеспечивающих наличие
косвенной Коммуникации, или Протодиалога.
В таком случае, по-видимому, и можно сказать, что
Смысл - это структура, а Смысл - это среда. И здесь
уместна метафора (если понимать под метафорой не
только лингвистический троп, но и, как это делал
Б.Бэйтсон, инструмент исследования) из синергетики,
а именно Смысл - открытая нелинейная
самоорганизующаяся среда, в которой имеются свои
источники и стоки смыслопорождающей "энергии".
Причем такие источники и стоки не могут быть
наделены статусами "внутреннего" или "внешнего" по
отношению к самой Среде. Сами "внешнее" и
"внутреннее", обретая качество интенсивности,
становятся взаимозаменяемыми и задают пучки
Смыслов, определяемых затем как Точки зрения.
Здесь еще раз можно вспомнить синергетическую
метафору (см. Глава 2), относительно жизни
"голодающего" микромицета. Да, "сами клетки "не
сознают" смысл получаемой информации", но они не
осознают именно Смысл. Но та синергетическая
информация, которая порождается кооперативным
действием всей системы, является указателем на
присутствие здесь чего-то непрерывно становящегося,
порождающегося, самоорганизующегося и
одновременно ускользающего - чего-то, что мы
назвали Смыслом. Как раз благодаря Смыслу мы можем
ясно и отчетливо различать производителя, носителя
и приемник информации. Но прежде чем заметить, что
на следующем уровне возникает новый Смысл
(структура распределений концентраций молекул), мы
проходим через "фрактальную зону" Смысла,
маркирующую собой "еще нет" и "уже есть". Итак, за
счет "неосознанного" корпоративного действия
возникает событие Смысла, которое обеспечено
смысловой средой. За счет "жизненного усилия" клетки
микромицета индицируют и формируют как
источники, так и стоки, задающие некую
интенсивность, располагаемую между сообщаемой
информацией (молекулы цАМФ) и действием
(собирание возле определенного места).
Сами источники и стоки сообщают Смыслу
характеристики интенсивности, а не только лишь
структурности. Смысл удерживает в себе
"деспотический режим означающего" (Делез). Смысл же,
изначально "искаженный", несет в себе Событие,
воплощаемое в интенсивном (совокупном,
корпоративном и не предвосхищаемом) теле. (Такое
тело можно также назвать синергетическим телом.)
Событие (термин необходимый для прояснения
того, что такое Смысл, и комплиментарный
последнему) выступает как способ выражения
интенсивности тела без предвосхищений -
совокупного, молекулярного, синергетического,
составленного из монад тела. Можно сказать, что Смысл
выступает здесь как Событие Смысла. Именно
Событие разделяет "еще" и "уже". Но такое "еще"
оказывается скрытым после наступления "уже". "Еще"
проваливается за порог необратимости
(Мамардашвили), и подобный провал дает
возможность существованию "уже". То, что осталось
позади, превратилось в Ничто, в пустое понятие без
предмета (Кант), которое обеспечивает присутствие
наличного "уже".
В данном случае речь идет не о "выдвинутости
нашего бытия в ничто на почве потаенного ужаса"
(Хайдеггер), скорее, под Ничто здесь следовало бы
понимать такую необратимость, за которой Смысл уже
отсутствует, а Смысл прекратил действовать, но после
которой мы имеем Смысл и можем говорить о Смысле.
Интенсивное тело (непредвосхищаемое тело), в
котором собираются вместе молекулярная физика и
язык, оказывается трансцендентальным полем, где
разыгрываются события, маркирующие присутствие
того, что мы назвали Смысл, - полем, выступающим
как граница между землей и небом, между тягой
вернуться домой и стремлением побывать в иных
мирах. На такой границе "дубы-гиганты кочуют на юг".
Тело выдвинуто в Ничто, но оно же структурирует
Бытие. И язык тела перестает быть "цветением уст". Он
не раскрывает мысль для бытия, а формирует
великолепие ничейной бытийности,
"трансцендентального поля без Я" (Сартр), "четвертого
лица единственного числа" (Делез).
Дополнение 3:
Синергетика и неклассическое
философствование
Принимая во внимание то обстоятельство, что
синергетика уже заявила о себе как о самостоятельном
направлении в науке, обладающем некими
уникальными свойствами, выявлять которые
предстоит еще не один десяток лет, что она
конституировала определенные подходы к
исследованию того, что именуется "сверхсложными
объектами", по-видимому, следует не столько
пытаться вычленять из нее все новые и новые аспекты,
сколько просмотреть, имеет ли смысл говорить в ее
рамках об изменении того, что сегодня принято
называть "парадигма мышления", происходят ли в
нашем понимании мира какие-то кардинальные смены
познавательных установок. При этом нужно отдавать
себе отчет, что даже если такие изменения и
происходят, то они могут быть связаны и с
восстановлением традиций, имевших место в
прошлом, но нынче прочно забытых или находящихся
вне поля зрения научно ориентированных стратегий
мышления. Тогда речь идет скорее не о вычленении
тех новаторских ходов мысли, которые привнесла с
собой синергетика, а о попытке с помощью
синергетики найти что-то новое для философского
понимания мира. Тогда синергетическую
терминологию нужно воспринимать как некие
конструктивные метафоры. То есть акцент делается не
на историко-научном исследовании, посвященном
синергетике, а на том, можно ли наполнить новыми
содержаниями из тех ходов, которые предлагает
синергетика, уже имеющиеся понятия,
характеризующие онтологическое отношение к
реальности; и можно ли претендовать на выработку
нового арсенала категорий, которые имманентным
образом позволяли бы прикоснуться как к бытию, так и
к становлению (учитывая тематизированность
оппозиции "бытие-становление").
Для облегчения подхода к подобного рода
тематике можно обратить внимание и на уже
имеющиеся концепции, претендующие на
философское схватывание становления и
самоорганизации. Такой второй подход оправдан еще
и тем, что синергетика не является неким
изолированным предприятием, погруженным лишь в
контекст науки (понятой как независимое культурное
образование, претендующее на инстанцию "верховного
суда"), но и, подобно "теории катастроф" Р.Тома,
коррелятивна общекультурным сдвигам в понимании
мира и положения человека в этом мире. Если принять
данную установку, то можно предположить, что уже
есть философские (вне-научные) тексты, содержание
которых несет определенный "синергетический заряд".
Конечно, здесь следует быть осторожным.
Насколько мы имеем право соединять "синергетику" с
чужеродными - по крайней мере внешне -
философскими течениями? Не попадаем ли мы здесь
в область идеологии, подминающей под себя любые
культурные образования, ради достижения "личных"
целей? Вопрос открытый и решение его - тема
отдельного исследования. Указанная осторожность по
отношению к синергетике необходима еще и для того,
чтобы не пуститься в ее произвольные толкования, а
все время помнить, что имелось в виду в этом
направлении, когда оно вводилось Хакеном, как новая
ориентация научного познания. Во избежание
путаницы стоит вслед за В.И.Аршиновым говорить о
своего рода "синергетике-2", которая будет уже
синергетикой "процессов познания как
самоорганизующихся наблюдений-коммуникаций" .
Но что, собственно, происходит, когда мы начинаем
интерпретировать схематизмы синергетики не только
лишь как некие научные данные, открытые с помощью
математических изысканий или вычислительного
эксперимента, но и как то, из чего следует извлечь
уроки для осмысления гносеологической ситуации,
связанной с взаимоотношением таких классических
понятий, как "субъект" и "объект", то есть с
вычленением новой познавательной стратегии?
Если классический подход к осмыслению
естественнонаучных практик имеет в виду то
обстоятельство, что субъект выносится из мира, а мир
предстает как некая внешняя реальность, преданная
субъекту, который посредством своих познавательных
способностей, или структур сознания, может
внедряться в эту реальность и двигаться в ней, то
синергетика-2 претендует на существенную коррекцию
такого рода позиции познающего субъекта, ибо
сама - будучи описанием самоорганизующегося
процесса - предполагает, что субъект входит в
познаваемую им систему как составляющее звено
самой этой системы.
Конечно, в истории философии мы можем найти
такого рода ходы. Они достаточно четко фиксируются
в философии жизни, феноменол
...Поділитися у соцмережах
