Жанр: Философия
Самоорганизация смысла (Опыт синергетической онтологии)
...т должен, набивая себе
брюхо, вместе с тем постараться скрыть мужскую свою
слабость с помощью моха, сорванного в то время,
когда люди зевают за полуночницей, чтобы вздернуть
на дыбу белые анжуйские вина, которые дают тем, кто
их пьет, под зад коленом, как бретонцы друг дружке в
драке"132 . Тщательно взвесив претензии сторон,
Пантагрюэль выносит справедливый вердикт,
который - а "со времен потопа такого не
случалось" - удовлетворил обоих просителей: "Что
же касается обвинений, возведенных на ответчика,
будто бы тот занимался починкой обуви, сыроедством,
а также смолением мумий, то они с колебательной
точки зрения неправдоподобны, что убедительно
доказал упомянутый ответчик, на основании чего суд
приговаривает истца к трем полным стаканам творогу,
приправленного, разбавленного, трампампамвленного,
как велит местный обычай, каковые стаканы он
обязуется уплатить упомянутому истцу в майской
половине августа"133 .
Вот уж кто "подвешен в языке" (Н.Бор) или
"заключен в языковую тюрьму" (К.Попер), так это
участники данного судебного разбирательства, которое
чем-то напоминает суд над Алисой. Если закрыть
глаза на сатирическую направленность истории,
рассказанной в приведенном эпизоде Рабле, то здесь
можно усмотреть многие из проблемных узлов, не
только стимулирующих исследовательские интересы
философов, филологов и лингвистов, но и
указывающих на присутствующие в языке
особенности, которые подвигают к тому, чтобы
задаться вопросом об онтологическом статусе
последнего. И дело не в том, что язык имплицитно
будто бы выражает определенную мировоззренческую
позицию (Сепир), скорее очередной раз возникает
подозрение, что он сам, в своей фактуре выступает в
качестве некой онтологической составляющей, что он
обладает особой онтологической плотностью,
которая, собственно, и обеспечивает его
выразительную функцию. Что же имеется в виду под
онтологической плотностью языка?
Ф. де Соссюр объявил, что в языке нет ничего,
кроме различий. Если истолковывать мысль Соссюра в
самом широком смысле, то можно предположить, что,
"двигаясь" в языке (а не "проходя" сквозь него, как
нечто прозрачное, что стоит между нами и миром и, в
лучшем случае, выполняет функцию увеличительного
стекла), мы каждый раз пребываем в том или ином
"языковом состоянии", определяющем на данный
момент способ применения языка. Для удобства будем
говорить, что мы оказываемся в том или ином пласте
языка, или на том или ином его уровне134.
Так, к примеру, можно говорить о том, что какое-то
языковое состояние предполагает процедуру
упорядочивания, при этом то, что упорядочивается, не
имеет особого значения. Речь здесь может идти не
столько о передаче информации, сколько о
кодировании и трансляции, предполагающих
ответный набор определенных действий (пусть даже
такие действия принимают форму "размышлений" и
соответственно рождают псевдоинформационный
блок, также поддающийся транслированию)135 .
В основе данного уровня можно усмотреть
структурирующую его коммуникативную модель типа
"приказ-исполнение". Если же на месте дефиса,
соединяющего эту пару, возникают "искажения", то
встает чисто техническая задача по их устранению -
задача, целиком вписываемая в указанную модель.
Устранение искажения производится, так сказать, в
"приказном порядке". Совершенным командиром здесь
может быть соответствующий модуль в ЭВМ.
Идеальный декартовско-лейбницевский язык
(генетический предшественник языка науки)
ориентирован именно на это состояние. Даже если
искажения неустранимы, суть дела не меняется, ибо
каждый "квант" языка (неважно, несет он в себе истину
или нет, уместен он или неуместен, справедлив или
несправедлив) подразумевает ответную реакцию.
И разговоры о так называемой новизне информации
здесь не совсем уместны, поскольку сама "новизна"
отсылает к другим "областям мироздания", которые в
данной модели подразумеваются как не относящиеся к
языку.
Но наличие других "областей мироздания"
указывает и на присутствие иных состояний или
уровней языка. Например, можно выделить уровень
языка, характеризуемый соответствующими тропами
типа метафоры136 . Метафорический аспект языка
отсылает к коммуникативной модели "Я-мир". Здесь
речь идет уже о неком описании, не предполагающем
непосредственную ответную реакцию, а
апеллирующем к эстетическому общему чувству
(Кант), когда на первый план выходит семантическая
составляющая языка. Слово "мир" содержательно
совпадает здесь порой со словом "миф" и отсылает к
явно невербализованному остатку сообщения,
придающему последнему "глубину и
индивидуальность". Одновременно внимание
переносится и на выделенность говорящего (или
пишущего), на некую синтетическую точку зрения,
передаваемую через своеобразие метафорического
ряда, через его эстетическую значимость. При этом
язык обретает ценностную окраску137 . "Языковые
перлы" можно упаковывать как драгоценности,
имеющие собственную меновую стоимость.
Ценностный аспект языка переносит нас в другой
пласт - допустим, в пласт значения (непосредственно
завязанный на процедуры понимания). Такому уровню
языка можно приписать модель типа "Я-Другой". Тут
речь в первую очередь идет уже не об упорядочивании
и не о семантической нагрузке и индивидуальных
особенностях языкового конструкта (будь то речь или
письмо), а скорее о ситуации схватывания того, что
же, собственно, сказано. И хотя данные вопросы по
преимуществу входят в круг проблем психологии
(например, психологии общения), тем не менее
остается и лингвистический аспект: насколько
высказывание осмысленно и как отличить само
высказывание от его смысла (см. речи истца и
ответчика на суде Пантагрюэля).
Еще раз напомним, что все эти "состояния", "слои",
"уровни" языка (а их можно умножать по мере
продвижения вперед позитивного знания о языке)
переходят друг в друга, перемешиваются и выступают
в виде своего рода композитов, порождающих
плодотворные дискуссии относительно их
рассортировки. Привычный вывод таков: вся "языковая
реальность" в конечном счете обеспечит нам
возможность раскрывать себя чему-то или кому-то и
одновременно впитывать в себя кого-то или что-то.
Язык тогда остается весьма важным и даже
необходимым приложением к бытию. Пусть он даже
будет "цветением уст" или "голосом бытия", но само
бытие лишь пропитывает язык, оставаясь чем-то иным
по отношению к последнему. Либо язык - предикат
бытия, либо бытие - предикат языка. И все же
остается сомнение: не выражает ли в том и в другом
случае предикат нечто иное, нежели субъект?
Но вернемся к приведенному эпизоду из книги
Рабле. На первый взгляд номинально здесь можно
выделить все поименованные выше уровни языка (да и
не только их): тут есть и конкретная, жизненно важная
задача упорядочивания наличной ситуации, причем
последняя в силу своей прагматичности требует
однозначного решения-ответа, ибо "тяжущиеся стороны
уже весьма поиздержались"; есть и риторическая
ценность, направленная на убеждение судей в правоте
говорящего; и уж в полной мере здесь стоит проблема
понимания: чего, собственно, хотят и что отстаивают
Лижизад и Пейвино? Последний аспект обретает
особое значение, ибо когда в конце заседания
Пантагрюэль обратился к председателям судов,
советникам и докторам с вопросом, что те думают об
услышанном, то ему ответили: "Слышать-то мы, точно,
слышали, да только ни черта не поняли". И тут
Пантагрюэль делает весьма любопытное замечание:
"Мне лично это дело не представляется таким
трудным, как вам". Действительно, что может быть
легче, чем "подключиться" к белиберде. Однако
прежде чем вынести решение, Пантагрюэль
"несколько раз прошелся по зале, будучи погружен в
глубокое раздумье, о чем можно было судить по тому, что
он время от времени тихонько верещал, будто осел,
которому слишком туго затянули подпруги; думал же
он о том, как бы удовлетворить обе стороны, ни одной из них в
то же время не оказав предпочтения [курсив мой - Я.С.]"138 .
Такое поведение "высокородного мужа" весьма
важно и показательно. Предположим, что
Пантагрюэль, дабы не уронить собственного
достоинства, вынужден провести еще одно различие в
языке, не сводимое к различиям между его
состояниями. По одну сторону такого различия будет
тот аспект языка, в котором заключены все
вышеупомянутые уровни последнего, а по другую то,
что не высказывается в языке, но тем не менее
принадлежит ему как образующее условие всей его
стратификации. Это та нейтральная по отношению ко
всем характеристикам составляющая языка, которая
изнутри ставит под сомнение возможность его
абсолютной прозрачности (ясности и отчетливости) и
в какой-то мере лишает инструментального характера.
С помощью языка можно сделать многое, почти все, но
остается это самое "почти", которое тем не менее не
несет в себе негативности, ибо благодаря обращению к
нему удается выпутаться из сложной юридической
проблемы.
Для маркировки такой составляющей удобно
использовать термин "выражение": выражение,
отличное как от того, что его выражает, так и от того,
что им выражено. Но в нашем случае выражение, в
отличие от его традиционного понимания139 ,
связывается не с выражающим и выражаемым, а с
нонсенсом. Поясним это обстоятельство. Само
выражение здесь не сопряжено со смыслом, но не
потому, что из него "изъяли" смысл или оно
"потеряло" смысл, а потому, что смысл еще не возник,
не образовался. И дело не в том, что выражение не
"наделено" смыслом, будто бы есть нечто пока
бессмысленное, но при дальнейшей работе и
"напряжении ума" ему будет придан смысл (вердикт
Пантанрюэля по своей осмысленности не многим
отличается от выступлений судящихся). Здесь не
предполагается наличие внешней, "разбирающейся" в
том, как наделять смыслом, инстанции (так же как и
внутри выражения нет маленького гомункулуса,
запускающего машинку по производству смыслов).
Последнее предположение сразу вынесло бы нас за
пределы языка к чему-то иному (например, к
трансцендентальному Я или к естественным
механизмам Природы). Выражению в данной
транскрипции можно приписать скорее статус асмысла,
а лучше, некой а-смысловой реальности140 .
Причем такую реальность можно представить себе в
физических терминах. Как физика предмета
проявляется в его сопротивлении нашим намерениям,
также и а-смысловая реальность так понятого
выражения проявляется в том сопротивлении, какое
она нам оказывает. Слабый намек на подобное
сопротивление уже видится во фразе: "Чувствую, а
сказать не могу". Куда сильнее оно, когда мы попадаем
в ситуацию пантагрюэлизма.
Будем рассматривать нейтральность а-смыслового
выражения как маркер онтологической плотности
языка. При работе с языком и в языке эта плотность
демонстрирует себя в то тут, то там появляющихся,
порой помимо нашей воли, нонсенсах. Такие
нонсенсы не только сообщают языку эзотерический
характер (говорящий не столько о сложности или
непостижимости сообщаемого, сколько о
"сопротивляемости" самого языка), но и являются, как
уже отмечалось, необходимым условием
существования языка.
Языковые нонсенсы говорят нам что-то о языке с
помощью самого же языка, они показывают, что в
языке есть нечто ускользающее от языкового
оформления, но тем не менее принадлежащее самому
языку, а не отсылающее к трансцендентным ему
областям. Такое "нечто" выступает скорее как
виртуальная составляющая языковой реальности
(виртуальная область языка). Говоря о виртуальности,
пребывающей в языке, не стоит думать о том, что
каждый раз, высказывая нечто, мы молчаливо имеем в
виду множество сопутствующих (более или менее
близких) высказываний (вроде молчаливого знания),
развернуть которые все целиком не представляется
возможным в силу их бесконечности и
взаимоотсылаемости. Речь идет о виртуальности
выражения, или о виртуальности невыразимого в
выражении, которое тем не менее интенсивно заявляет
о себе, сопротивляясь нашим намерениям. Нонсенс -
элемент языка, и вместе с тем он выступает как некое
метаобразование в языке, без которого не может быть
понято само функционирование языка, -
функционирование языка как самостоятельной
онтологически нагруженной реальности.
В этом отношении нонсенс можно сопоставить с
термином "прагмема"141 , введенным Мамардашвили и
Пятигорским с той оговоркой, что если здесь и
имеется прагматическая связь человека с ситуацией
его деятельности (в нашем случае языковой
деятельности), то "связь" эта особого рода. Такая связь
носит характер имманентности: человек имманентен
языку, вернее, имманентен виртуальной составляющей
языка, и наоборот, виртуальная составляющая языка
имманентна человеку. Человек уподобляется
функционалу языка, язык же выступает дисперсной
средой, компонующей человека.
Виртуальная компонента языка, включая в себя
человека, самозамыкается и может рассматриваться в
качестве автономной от всех конкретных языковых
актуальностей. Попробуем рассмотреть ее в
монадологическом плане, когда речь идет уже не о
состояниях или уровнях языковой деятельности, а о
монадах языка. Такие монады (в согласии с учением
Лейбница) несут в себе в том числе и элемент
телесности (именно в силу внутренней
сопротивляемости намерениям), если можно так
выразиться, "нефизической телесности". Виртуальные
языковые монады являют собой своего рода
неоформленные (но не бесформенные) элементы,
взаимодействующие друг с другом, сливающиеся,
разрушающие друг друга и формирующие более или
менее устойчивые сочетания (в этом смысле они
близки к модусам Спинозы). И если принять эту
модель, то можно говорить о языке как о некой
активной среде, состоящей из текучих монад, ибо
каждая монада (или модус), будучи двойником
нонсенса в виртуальной составляющей языка,
неустойчива внутри себя, наполнена внутренней
энергией, направленной на другие монады и
отсылающей к ним. Этакая подвижная магма - вроде
океана Соляриса, - наделенная внутренней
динамикой.
Конечно, термин "среда" в большой степени
метафоричен (уйти от метафор не удается, да,
наверное, и не нужно), поскольку такую среду нельзя
рассматривать чисто объектно, ибо и объект, и субъект
(уже предполагающие наличие функционально
определенного языка и относительно устойчивые
смыслообразования) здесь не выступают в форме
выражаемого или выражающего; они неразличимо
пребывают в плане выражения. И собственно
языковый нонсенс ("трампампавленный творог")
предстает тогда как первый шаг непосредственной
выраженности и того, и другого (первый шаг в
актуализации языка). Вторым шагом будет избавление
нонсенса от приставки "нон". И одновременно с этим
вторым шагом возникает (и сопутствует ему) проблема
понимания: что, собственно, сказано. Понимание того,
что перед нами высказывание, к которому можно
отнестись и которое может само к чему-то относиться.
Именно на уровне этих двух шагов и ведется беседа
между Лижизадом, Пейвино и Пантагрюэлем.
Искусство здесь состоит в том, чтобы двигаться -
синергетически двигаться - по кромке виртуальности,
понимая одновременно прагматичность ситуации
(прагматичность, уже связанную с выражаемым и
выражающим). Понимание здесь равно абсолютному
непониманию, но последнее принимается как
данность, в которой и нужно актуально двигаться, ибо
на таком уровне нет, да и не может быть средств для
рационализации. Именно потому речь идет об
искусстве и о высочайшей мудрости Пантагрюэля.
Непонимание выступает здесь как позитивность,
дающая начало некой "странной" коммуникации (от
которой тем не менее все остаются довольны) и
псевдодиалогу. Относительно такого непонимания
можно сказать, что в нем происходит своеобразная
разрядка энергии, таящейся в монадах-нонсенсах. Его
следует назвать конструктивным непониманием,
предвестником коммуникационной структуры, когда
можно говорить уже о зачатках понимания, то есть
когда язык оформляется и одновременно происходит
разделение на субъект (тот, кто владеет актуальной
составляющей языка) и объект (то, что может быть
актуально описано языком). Но в отличие от
понимания, в ситуации конструктивного непонимания мы
имеем обширное поле актуальных движений,
поскольку эти актуальности суть реализации
виртуального (учитывая, что реализованная
актуальность в принципе отлична от несущей ее
"виртуальной среды"). Когда же мы входим в
понимающую коммуникацию, поле возможностей
резко ограничивается, обретающие актуальность
виртуальные монады вступают в устойчивые
сочетания и обретают форму знаков.
Ко всему вышесказанному можно применить
синергетическую метафору. Если принять, что в
основе языка лежит "виртуальная среда", то монадынонсенсы
будут играть в ней роль "внутренних
распределенных источников энергии",
динамизирующих эту среду. Конструктивное
непонимание будет выступать тогда как то место, где
происходит разрядка данной энергии, или как "сток
языковой энергии". Уже говорилось, что в физике
такого рода среды называют нелинейными (поскольку
большинство из них моделируется с помощью
нелинейных дифференциальных уравнений). Из
физики нелинейных сред известно, что при
определенных условиях здесь возможны процессы
самоорганизации, когда первоначально хаотическое
состояние среды упорядочивается и обретает
устойчивую структурную оформленность. Но речь
здесь идет об относительной устойчивости
образовавшихся структур, в основании которых лежит
динамический хаос. Такие относительно устойчивые
образования характеризуются параметрами порядка, и
в нашем случае "параметром порядка" можно считать
знак, выполняющий выразительную функцию. Потоки
энергии, обеспечивающие существование структур
(характеризуемых параметрами порядка), составляют
то, что, вслед за Полани, можно назвать личностным
знанием142 , которое еще не оформлено в виде знаков,
но потенциально содержит в себе возможность
знакового исполнения. На уровне потоков энергии,
или личностного знания, возникают собственно
языковые нонсенсы (см. первый шаг актуализации
языка), обретающие форму парадоксов, которые
требуют своего разрешения и соответственно несут в
себе зачатки коммуникации - коммуникации,
апеллирующей к конструктивному непониманию. Это
первый этап самоорганизации нелинейной
виртуальной среды языка.
Далее. Коммуникация осуществляется здесь через
взаимозаинтересованное непонимание (когда за
парадоксальностью тех или иных высказываний
усматривается не просто бессмыслица, а некая тайна,
требующая если не разгадки, то принятия себя как
таковой). Взаимозаинтересованное непонимание -
необходимое условие любого диалога, ведется ли он
на уровне отдельных лиц, или же принимает форму
диалога между разными дисциплинами (или
культурными ориентациями). Это второй этап
самоорганизации - предвестник возможных
параметров порядка (именно предвестник, поскольку
все еще несет в себе черты вердикта, вынесенного
Пантагрюэлем). На третьем этапе формируются
устойчивые знаковые структуры, обеспечивающие уже
понимание. Здесь апелляция идет уже к актуально
действующему языку (со всеми его состояниями и
уровнями). На данном этапе нонсенсы и непонимание
уходят в тень и считаются помехами для
коммуникации. Взаимонепонимание играет тут
негативную роль и может выполнять функцию
расшатывания структуры изнутри. Но такая
негативность имеет императивный характер, тогда как
скрытым образом она указывает на внутреннюю
неустранимую неустойчивость образовавшейся
структуры. Здесь может иметь место неконструктивное
непонимание, когда все, что не вписывается в данную
структуру, просто отбрасывается или уничтожается за
счет "естественного" функционирования самой
структуры. Удовлетворенность второго этапа
самоорганизации (второго шага актуализации
виртуальной составляющей языка) сменяется
самодовольством (или самозамкнутостью) третьего
этапа143 .
В заключение следует отметить, что на третьем
этапе виртуальная, обладающая онтологической
плотностью среда языка дает о себе знать. Даже в
"устойчивых" дисциплинарно заданных языках,
отсылающих к хорошо организованным знаковым
структурам, она проявляется как неустойчивая
языковая коммуникация, порождающая свои нонсенсы
и парадоксы (знак здесь диссепирует в породившую
его среду). Показателен в этом отношении диспут
между слугой Пантагрюэля Панургом и известнейшим
английским ученым мужем Таумастом относительно
проблем философии, геомантии и каббалы. Причем
Таумаст пожелал "диспутировать только знаками,
молча, ибо все эти предметы до того трудны, что
слова человеческие не выразят их так, как хотелось
бы". Хитроумный Панург, конечно же, поставил в
тупик англичанина своей жестикуляцией (порой
весьма неприличного свойства). А когда он "приставил
два главных пальца к углам рта, растянул его сколько
мог и оскалил зубы, а затем большими пальцами
сильно надавил себе на веки и скорчил, как показалось
собравшимся, довольно неприятную рожу", Таумаст
признал свое поражение, выразил признательность
оппоненту и заметил: "Он открыл передо мной
истинный кладезь и бездну энциклопедических
знаний, открыл таким способом, элементарного
представления о котором, казалось мне, никто на свете
еще не имеет"144 .
ОГЛАВЛЕНИЕ
Предисловие: философия и теория
самоорганизации 3
ГЛАВА 1 ШУМ И СРЕДА ЯЗЫКА 3
СМЫСЛОПОРОЖДЕНИЮ 3
Дополнение 1: Линейные и нелинейные
дифференциальные уравнения 29
Дополнение 2: Сплошные среды и самоорганизация
структур 41
Дополнение 3: Синергетика и неклассическое
философствование 14
Заключение: синергетическая парадоксальность
языка 3
Научное издание
Свирский Яков Иосифович
САМООРГАНИЗАЦИЯ СМЫСЛА (опыт
синергетической онтологии)
Утверждено к печати Ученым советом
Института философии РАН
В авторской редакции
Художник: В.К.Кузнецов
Технический редактор: Ю.А.Аношина
Корректор: Т.М.Романова
Лицензия ЛР № 020831 от 12.10.98 г.
Подписано в печать с оригинал-макета 00.00.2001.
Формат 70х100 1/32. Печать офсетная. Гарнитура Таймс.
Усл. печ. л. 0,00. Уч.-изд. л. 8,08. Тираж 500 экз. Заказ № 003.
Оригинал-макет изготовлен в Институте философии РАН
Компьютерный набор: Т.В.Прохорова
Компьютерная верстка: Ю.А.Аношина
Отпечатано в ЦОП Института философии РАН
119842, Москва, Волхонка, 14
Гайденко П.П. Эволюция понятия науки (XVII-XVIII вв.). М., 1987.
С. 284.
Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса: Новый диалог человека
с природой. М., 1986.
Кун Т. Структура научных революций. М., 1976.
Хайдеггер М. Слова Ницше "Бог мертв" // Вопросы философии.
1990. № 7. С. 45.
Делез Ж. Различие и повторение. СПб, 1998, с. 10.
Рэймонд Ф. Джоунс. Уровень шума // Библиотека современной
фантастики. Т. 10. М., 1967. С. 334-369.
Там же. С. 353.
Там же. С. 358.
Там же. С. 367-368.
Добавим сюда одну из кантовских рубрик относительно понятия
Ничто: "Пустой предмет без понятия".
Для удобства будем пока рассматривать способность рассудка
как внешнюю по отношению к другим способностям разума
(воображению, способности суждения и т.д.).
И уж тем более здесь не имеется в виду, что иллюзии разума
"снимаются" посредством гегелевского диалектического
движения или путем ухода в здравый позитивизм.
Там же. С. 357.
Термин "открытость" заимствуется из уже известных концепций
об открытых и закрытых системах, будь то общества (Поппер),
религии (Бергсон), физические среды (Пригожин) и т.д.
Данилов Ю.А., Кадомцев Б.Б. Что такое синергетика? // Нелинейные
волны и самоорганизация. М., 1983.
Там же.
Аршинов В.И. Синергетика как феномен постнеклассической
науки. М., 1999. С. 9.
Мамардашвили М. Классический и неклассический идеалы
рациональности. Тбилиси, 1984. С. 3.
В отечественной философии значительный вклад в
рассматриваемую проблематику внес И.С.Алексеев, также
отстаивавший идею относительности онтологий в зависимости
от "погруженности" в тот или иной язык, используемый в
физике. Также не следует забывать Д.Бома с его "реомоудом" -
своеобразным эсперанто, позволяющим контактировать с миром
квантовых процессов.
Данная глава - переработанный вариант одноименной статьи,
написанной совместно с В.И.Аршиновым и опубликованной в
журнале Вопросы философии. 1992. № 2. С. 145-152.
См.: Яковенко С.И. Об организующем и разрушающем
(стохастизирующем) воздействиях в природе // Вопросы
философии. 1992. № 2. С. 141-144.
Проблематичный и одновременно конструктивный характер
такого "третьего термина" мы будем обсуждать в следующих
Ранее они были названы единой формулой.
Приведем цитату из работы авторов данного термина, где
рассматриваются модели процессов горения в сплошных
средах: "Такие решения получили название собственных
функций нелинейной среды. В отличие от линейных задач
математической физики они не связаны с краевыми условиями;
комбинируя их, нельзя получить другие решения -они
описывают локализованные процессы. Такие функции
определяют структуры, возникающие на развитой стадии
горения" (Самарский А.А., Курдюмов С.П., Ахромеева Т.С. и др.
Моделирование нелинейных явлений в современной науке //
Информатика и научно-технический прогресс. М., 1987. С. 76).
Следует отметить, что термин "вычислительный" далеко не
полностью совпадает с той калькуляцией бытия, какую имела в
виду классическая философия и наука. Здесь мы скорее имеем
дело с некой полуметафорой, значимость которой будет
обсуждаться позже.
См.: Дополнение 1.
Мамардашвили М.К. Классический и неклассический идеалы
рациональности. Тбилиси, 1984. С. 18.
Такого рода переинтерпретации отнюдь не новость в
современной философской литературе.
Здесь мы вводим, может быть поспешно, термин "событие",
который в дальнейшем будем обсуждать подробнее.
Мы имеем в виду конкретно данное изложение, ибо
впоследствии мы постараемся показать, что герменевтический
подход вовсе не является последней точкой в понимании
научной деятельности.
Гадамер Х.-Г. Истина и метод. М., 1988. С. 442.
Большое Х" из первой главы снова появляется здесь, но
несколько в ином контексте.
Хакен Г. Информация и самоорганизация. Макроскопический
подход к сложным системам. М.,
...Поділитися у соцмережах
