Жанр: Философия
Самоорганизация смысла (Опыт синергетической онтологии)
...ыло бы сказать, что оно даже не сходно с тем, с чем
считалось сходным? Не есть ли то, чту только кажется
сходным, а на самом деле не таково, лишь призрак?
Теэтет. Отчего же нет?
Чужеземец. Не весьма ли обширна эта часть и в живописи,
и во всем искусстве подражания?
Теэтет. Как же иначе?
Чужеземец. Не назовем ли мы вполне справедливо искусством
творить призрачные подобия то искусство, которое
создает не подобия, а призраки?
Теэтет. Конечно, назовем.
Чужеземец. Таким образом, я назвал следующие два вида
изобразительного искусства: искусство творить образы и
искусство создавать призрачные подобия.
Теэтет. Правильно .
Итак, подлинным для Платона будет выступать такое
подражание, когда нечто изображается "таковым,
каково оно есть", или с учетом (используем
современную терминологию) правил перспективы
(верх - меньше, низ - больше). Если же в угоду
каким-то личным пристрастиям художник или
скульптор отклоняются от истинного в пользу
собственных представлений о прекрасном (то есть не
следуют правилам перспективы), то результатом их
творения будет симулякр, или ложная копия. Поясняя
преднамеренный характер созидания такого рода
ложных копий со стороны Софиста, Платон говорит
следующее: "Таким образом, о том, кто выдает себя за
способного творить все с помощью одного лишь
искусства, мы знаем, что он, создавая посредством живописи
всевозможные подражания и одноименные с
существующими вещами предметы, сможет обмануть
неразумных молодых людей, показывая им издали [курсив
- Я.С.] нарисованное и внушая, будто бы он вполне
способен на деле исполнить все, что ни пожелает совершить"
. Значит, подлинность отображенного
гарантируется внимательным разглядыванием с
близкой дистанции. Собственно метод диерезы и
выступает как снятие дистанции между
рассматривающим и рассматриваемым; это и есть
расплетание волокон полотна с тем, чтобы лучше
понять суть ткани. И если кто-то, видя приближение
другого к себе или к своему творению, каждый раз
пытается отбежать назад и тем самым увеличить
дистанцию между собой и познающим, то он,
очевидно, мухлюет. И за таким мухлеванием явно
скрывается неприобщенность к подлинному. "Значит,
софист оказался у нас обладателем какого-то мнимого
знания обо всем, а не истинного" . Но каков статус
самого этого убегания, или мухлевания? Вот вопрос,
которым задается Платон, и, отвечая на него, проводит
анализ "бытия" и "небытия". Нам же хотелось бы
остановиться на указанном различении "взглядов"
(принимая в расчет и то, как умело Платон соединяет в
одном рассуждении то, что сегодня можно было бы
назвать "чувственное" и "интеллигибельное" видение).
Далее, по Платону: один тип взгляда -взгляда
"объективного" - располагается в непосредственном
отношении к Идее; другой же выражает собой подобие,
симулякр - взгляд без перспективы (или взгляд с
точки зрения множества переплетающихся, но не
объединенных одной Идеей перспектив). В этом
можно увидеть еще одно определение дихотомии:
бытие - становление. В бытии (в перспективе) мы
есть здесь и теперь, вне перспективы - мы всегда становимся,
с нами вдруг что-то происходит. Я "теперь"
нахожусь в определенной перспективе по отношению
к данному образу, но одновременно "вдруг" я теряю
возможность построить любую возможную
перспективу. Вопрос о том, как соотносятся такие
"теперь" и "вдруг", как мне кажется, непосредственно
связан с возможностью нащупать путь к должной
интерпретации понятий "смысл" и "событие". На
первый взгляд может показаться, что смысл в данной
трактовке ближе находится к "теперь", а событие - к
"вдруг". А тогда мы опять погружаемся в ранее
поставленное различение и не можем совместить
смысл и событие так, чтобы они не были "тем же
самым". Но, с другой стороны, еще четче проступает
вопрос: каким образом смысл и событие могут быть
"одним и тем же"?
Будем считать, что подобного рода различение между
двумя видами подражания, или кажимости, ведет
нас к принятию того обстоятельства, что между образом
и явлением имеется промежуточная область. Обозначим
условно эту область как область, где "обитает" смысл
(или событие). Смысл выступает здесь не только как
показатель некоторых обстояний дел,
воспринимаемых субъектом познания, но и как некая
сфера, куда помещаются различия между личным
участием исследователя и предполагаемой
"объективностью" внешней ему реальности. Это -
нечто среднее, обладающее маркером порядка, не
претендующего одновременно ни на
трансцендентальную обусловленность, ни на
имманентность.
Итак, теперь попробуем содержательно обсудить,
что из себя может представлять такая область смысла,
лишь номинально указанная в предыдущих
рассуждениях. При этом не будем забывать и то, что
данное обсуждение необходимым образом сопряжено
и с выявлением статуса события.
Продолжим наши размышления и вернемся к уже
затронутому ранее вопросу, касающемуся освоения
познающим существом как самого себя, так и внешней
реальности, а именно к пронизывающей любую
жизненную ситуацию процедуре - процедуре наблюдения.
В этом, казалось бы, достаточно обыденном и
прозаичном акте скрещивается множество различных
проблем, рассмотрение которых каждый раз
вынуждает проводить очередную ревизию ценностных
установок исследователя. В проблеме наблюдения
сталкиваются и физиология чувственного восприятия,
и феноменальная данность мира, и условия,
обеспечивающие возможность теоретического
отношения к этому миру. Что может значить,
безотносительно к той или иной исследовательской
задаче, что я наблюдаю нечто? Если передо мной
мелькнуло что-то красное или я испытываю боль в
том месте, которое называю локтем, или же я вижу,
как металлический шарик скатывается по наклонной
плоскости, ускоряясь соответствующим образом, то
каковы те ресурсы, которые обеспечивают мои
суждения по поводу указанных событий? Где
пролегают те рубежи, за которыми кончается
"субстанциональная" жизнь моего тела и начинается
спекулятивная работа сознания?
Необходимость ответа на такие вопросы диктуется
в том числе и тем прагматическим интересом,
который возникает, когда требуется обосновать
достоверность получаемого знания. Поиск подобного
рода достоверности вынуждает останавливать
привычные коммуникационные механизмы,
обеспечивающие контакт с внешним. Такая остановка
и, можно сказать, ликвидация этих механизмов,
внесение в них "искусственных поломок" может
оказаться единственным способом их обнаружения.
При этом можно полагать, что искусственность и
внешний характер этих "поломок" далеко не всегда
определяется извне привнесенными усилиями (стало
быть, Бэрк совсем не обязателен). Их можно
обнаружить в уже имеющемся арсенале
познавательных средств, лишь скорректировав
соответствующим образом свое отношение к этим
средствам. Последнее обстоятельство держится на
предположении, что сам процесс познания возможен
лишь при наличии как определенного "сопротивления"
со стороны объекта или субъекта (упрямство), так и
"сбоев" в познавательных процедурах.
Критерий достоверности получаемой информации
существенно зависит от того, как внешний мир дается
нам. Здесь можно дать дополнительную
характеристику тому, что мы называли "классическим"
философствованием (взятым в аспекте обоснования
научно-познавательных практик). Такая характеристика
может иметь форму девиза: "Не верь глазам своим!"
Поясним, что здесь имеется в виду.
Начиная с Декарта (хотя такого рода взгляды, как
мы видели, можно приписать и Платону), довольно
прочный статус обрело положение, согласно которому
далеко не все, что составляет перцептивный строй
наших представлений, являет нам адекватным образом
внешнюю природу. Не только вкусовые, обонятельные
и цветовые особенности предметов зависят от
субъективных характеристик контактирующего с этими
предметами существа, но и зрительное восприятие
очертаний объекта для того, чтобы нести в себе
"объективное" знание о мире, должно быть
определенным образом скорректировано. Опуская
достаточно проработанные вопросы, относящиеся к
выявлению статуса категории пространства, отметим
лишь вкратце основные для нашей темы моменты,
касающиеся зрительного восприятия мира. В качестве
примера зрительное восприятие выбрано не случайно,
ибо оно не только играет одну из ведущих ролей в
процедуре наблюдения, но и является наиболее
привычным способом контакта с внешним для
"нормального" (зрячего) человека.
Начнем с того, что, превращение зрительного восприятия
в научно организованное наблюдение сопряжено
с существенной геометризацией видимой формы
объектов. Именно геометрически заданные "первичные
качества" природы формируют достоверное знание о
ней. Последнее же находят свое оправдание либо в
предустановленной гармонии, либо в
трансцендентальных схематизмах рассудка,
снимающих парадоксальность того обстоятельства,
что наблюдает мир переживающий, уникально
чувствующий и конечный в своих побуждениях
человек, а результат наблюдения необходим и
транссубъективен. Геометризация зрения кореллирована
с экспериментальным подходом к освоению
действительности. Вместе они формируют
представление о наглядности того или иного события.
Причем через такую наглядность событие только и
может предстать как факт - научный факт,
конституирующий положение вещей в мире .
Наглядность здесь не равнозначна тому, что я вижу (в
этом отношении факт не есть феномен, так же как для
Негла феноменально данные крутящиеся в водовороте
палочки не выступают непосредственно как факт
наличия антигравитации). И это важно, ибо именно в
наглядности коренится то, что впоследствии получило
именование "теоретической нагруженности
наблюдения" - наблюдения, оснащенного, допустим,
библиотеками, измерительными средствами и, в конце
концов, кординативными дефинициями .
Таким образом, зрительное восприятие в классической
науке редуцировано к наглядности: к возможности
посредством трансцендентальных схем воспроизвести
геометрический порядок событий (фактов) в мире.
Видеть можно плохой чертеж, но наглядно
представлять равнобедренный треугольник. Видеть
можно самые разнообразные движения тел, но
наглядно представлять равномерное и прямолинейное
движение. Положение о необходимости наглядного
восприятия тесно связано с разработкой процедур
перенесения пространственных визуальных образов на
поверхность чертежа или картины. Требование
наглядности, корректирующей актуальное зрение,
обнаруживает себя и в построении перспективных
изображений. Культурологические аспекты этого
обстоятельства хорошо разработаны . Я же ограничусь
пока тем указанием, что в этом случае "глаз получает
новые прерогативы, какими ранее обладал лишь разум"
Прием перспективного изображения,
дополненный использованием зеркальных
приспособлений в портретной живописи
конституировал иллюзорные живописные
пространства, позволяющие наглядно представить реальные
объекты. Подобные новаторства в живописи
подкреплялись геометрическими интуициями и
подкрепляли последние, утверждая образ евклидовой
трехмерности мира. При этом также формируется и
техника совмещения объектов с разной размерностью:
двумерная плоскость через посредство
контролируемых, в том числе и математически,
искажений оказывается способной отобразить
трехмерные объемы. Функционирование самого глаза
можно рассматривать здесь как работу маленького
живописца, естественным образом "рисующего" на
полотне-сетчатке псевдоплоский образ увиденного.
Геометрическая оптика служила тому ярким подтверждением.
Однако у такого перспективного
геометризованного зрения имеется ряд особенностей,
одной из которых можно считать то, что это зрение в
принципе не живого человека. Указывая на то, что
впервые перспективные изображения появляются в
древней Греции как способ выполнения театральных
декораций, П.В.Флоренский писал: "Зритель, или
декоратор-художник, прикован, воистину, как узник
Платоновской пещеры и не может, а равно и не
должен, иметь непосредственного жизненного
отношения к реальности, - как бы стеклянной перегородкой
отделен от сцены, и есть один только неподвижно
смотрящий глаз, без проникновения в самое
существо жизни и, главное, с парализованной волей,
ибо самое существо обмирщенного театра требует
безвольного смотрения на сцену, как на некое "не в
правду", не "на самом деле", как на некоторый пустой
обман" . И если закрыть глаза на неправду и обман, то
окажется, что приведенная цитата достаточно точно
характеризует интенции классического видения
реальности, ибо указанные коррекции зрения,
превращающие последнее в наблюдение, как раз и
сопряжены с фундаментальной установкой классики,
направленной на изъятие субъекта из картины
мироздания (по словам Флоренского, на его
своеобразное умерщвление). Правда, такое умерщвление,
превращающее человека в субъект, осуществлялось
в пользу высшей инстанции, будь то трансцендентальное
Я или Абсолютный дух.
Столь уничижительная аргументация Флоренского
была направлена на то, чтобы показать присутствие в
зрительном восприятии мира черт, позволяющих последнему
раскрыть перед человеком интимные,
божественные смыслы мироздания. Подобные
смыслы запечатлены в иконописных произведениях,
авторы которых пользовались так называемой обратной
перспективой. Не вдаваясь в подробное описание такого
рода изображения на плоской поверхности чувственно
данного мира, отметим, что обратная перспектива
предполагает существенно иной тип искажения в
наглядном, нежели чем классическая линейная
перспектива, развиваемая художниками Возрождения.
Эти искажения сопряжены с попытками изображения
целостного характера увиденного объекта, так, как он
выглядел бы, если бы мы могли видеть все или почти
все его стороны одновременно. Однако, вопреки
намерениям Флоренского, геометрический способ
коррекции зрения справедлив и для обратной
перспективы, делая последнюю комплиментарной
линейной перспективой. Данное обстоятельство
согласуется также и с физиологией глаза. Я имею в
виду эффект "сверхконтактности", "когда при
бинокулярном зрении удаленный предмет казался
больше истинного размера, в то время как предметы,
находящиеся в непосредственной близости от
смотрящего, всегда видны в истинных размерах. Это
приведет к возникновению обратной перспективы" .
Подобные эффекты сопряжены с действием
механизма константности, который либо "связан с
компенсацией уменьшения изображения некоторого
предмета на сетчатке по мере его удаления" , либо
восстанавливает искаженную форму предмета до
"нормы", когда на последний смотрят под
определенным углом зрения.
Таким образом, введение (или обнаружение?)
механизмов константности движется в русле
классических философских традиций, когда за
сознанием закрепляется, скажем так, двухуровневая
структура. На одном уровне сознанию дается
непосредственно воспринятый объект, на другом же
находится незаинтересованное безличное Я, которое
"знает" или обладает "компенсаторными
способностями", тем или иным образом восстанавливающими
объект до его "реальной" формы.
Однако изложенная позиция может вызвать
определенное недоумение. "Такие идентификации
предполагают, что я опознаю действительный размер
объекта, который совершенно отличен от того размера,
что явлен мне с той точки, где я стою. Часто говорят,
что Я восстанавливает истинный размер на основе
явленного размера посредством анализа и догадки.
Это не точно по многим убедительным причинам. Хотя
бы потому, что явленный размер, о котором мы
говорим, не воспринимается мною. Замечателен тот
факт, что без специального обучения мы не осознаем
перспективы и требуется достаточно много времени и
размышлений, прежде чем кто-либо начнет осознавать
перспективные искажения объекта. Таким образом,
здесь нет дешифрирования, нет опосредующего звена
между знаком и тем, что им обозначено, поскольку
этот знак не дан нам отдельно от того, что он
обозначает" .
Помимо всего прочего "геометризированное" перспективное
зрение можно опять же сознательно обмануть,
создать искусственную иллюзию именно потому,
что "перспективное изображение трехмерного
пространства неверно, так как оно отражает мир не
таким, каким мы его реально видим, а скорее
представляет собой идеализированный сетчаточный
образ" . Примером такого обмана может служить
"комната Эймса", представляющая собой неправильной
формы коробку, раскрашенную изнутри наподобие
комнаты. Если в соответствующем месте такой
коробки проделать отверстие, то, глядя в него, можно
увидеть нормальную прямоугольную комнату. Однако
два человека одинакового роста, поставленные в
разные углы такой "комнаты", будут восприниматься
как существенно отличающиеся по высоте. Причем,
что интересно, этот же эффект сохраняется и на
фотографии. То есть такой иллюзии можно приписать
статус "объективности".
Приведенные примеры демонстрируют
недостаточность одной лишь пространственной
артикуляции зрительного восприятия для того, чтобы
обосновать последнее как источник адекватных
представлений о мире. Внутри наблюдения, повидимому,
имеются составляющие, уходящие своими
корнями в сам факт присутствия наблюдателя посреди
открывающейся ему реальности.
Мы попытались в самых общих чертах описать,
что подразумевает под собой "классическое"
геометризированное видение природных объектов.
Причем слово "видение" здесь употребляется как
синоним слова "наглядность". Такого рода наглядность
можно обмануть с помощью искусственно созданных
ситуаций. Ее также можно поставить под вопрос
благодаря привлечению неевклидовых геометрий,
которые, по мнению некоторых авторов , могут
претендовать на адекватное описывание актуального
поля зрения. Еще раз отметим, что в последнем
случае, когда мы теоретически анализируем
возможности зрительного восприятия, допустим, в
сферическом пространстве, то мы вынуждены,
согласно нормам геометризированного зрения,
опирающегося на концепцию световых лучей,
исходящих от видимого объекта и фокусируемых на
сетчатке глаза, - мы вынуждены в этом случае
признать существование такого пространства, для
которого не существует понятия абсолютно
"внешнего". "...Множество образов возникает потому,
что мы сами являемся наблюдателями, находящимися
внутри данного пространства" . Такая множественность
определяется наличием так называемых
"теневых областей", заслоняющих области видимого.
Поле зрительного восприятия в неевклидовом (сферическом)
пространстве качественным образом искажается.
Однако искажается оно теоретически "контролируемым"
образом, подкрепляемым измерительными
процедурами. Запомним это любопытное замечание,
ибо, может статься, вовсе нет необходимости
отправляться в неевклидовые пространства, чтобы
обнаружить "теневые стороны", свидетельствующие об
особом положении наблюдателя.
В нашем же мире геометризированное видение
почти всюду одерживает победу, проводя четкую
демаркацию между иллюзией и реальностью. Тем
самым утверждается разумность "разумного глаза",
несводимость зрительного восприятия только лишь к
перцептивному строю. Подтверждается тезис о том,
что не стоит верить глазам, а следует опираться на
систему глаз-мозг. Компенсаторные функции,
присущие такой системе, обеспечивают
контролируемость и, что то же самое, артикулируемость
в фиксированной терминологии того, что мы
называем данными о мире вовне нас.
Таким образом, множественность перспектив видения
сводится к тому, что последние можно считать
результатом совместной работы внешнего приемника
сигналов от мира (сетчатки) и центрального
процессора (мозга). В мозгу, конечно, нет
"изображения" предмета, но мозг, "обрабатывая
сигналы", воссоздает это изображение на зрительном
поле. Такого рода зрение можно назвать "дисплейным
видением". Система глаз-мозг как бы "рисует" для
наблюдателя (трансцендентального Я) - с учетом
контролируемых искажений - образ реального
объекта. Подобная метафора не столь уж парадоксальна,
в том или ином виде ее можно встретить
довольно часто. Однако следует иметь в виду то, что
расшифровка "алгоритмов", обеспечивающих такое
рисование (типы перспектив, неевклидовые
характеристики видения, устранение искажений и
иллюзий), ориентирована на определенное отношение
к сущему.
Предложенная экспозиция зрительного
восприятия, не смотря на свою, казалось бы,
завершенность, тем не менее содержит в себе ряд
недоумений, о которых вскользь уже упоминалось,
относительно собственной естественности. Шаткая
позиция предустановленной гармонии требует все
новых и новых подтверждений. Слишком
искусственной выглядит компьютерная метафора для
столь реактивного и непредсказуемого существа, как
человек. Да и сам тон предшествующего повествования
намекает на то, что высказанные суждения
содержат в себе еще не выявленные предпосылки.
Действительно, слишком много предположений и
натяжек приходится вводить, чтобы геометрически
оправдать зрительное восприятие. Слишком очевидны
швы, скрепляющие пояснительный коллаж. Все ли
можно "увидеть" через евклидовые, неевклидовые и
псевдоевклидовые геометрии? Что же это за
"компенсаторные воздействия", идущие от
"центрального процессора"? Каким образом я вообще
могу отдавать себе в них отчет?
Подобные вопросы неизбежно возникают.
И настоятельность их просвечивает особенно там, где
требуется согласовать различные способы видения.
Что же видит субъект в точке, где уже кончилась
линейная перспектива и началась обратная? Или - как
работает мое зрительное восприятие при переходе от
естественного псевдоевклидового зрения к
евклидовому? Чему я должен верить в этом случае?
Может быть, своим глазам? Попробуем если не
ответить на эти вопросы, то хотя бы осмыслить
возможности ответа на них.
В конце концов можно сказать, что геометрий и измерительных
процедур много, а зрение одно. И такие
геометрии и процедуры, как бы то ни было, имеют
место именно благодаря этому видению, пусть
наделенному субъективными коннотациями, но
претендующему на изначальность. Таким образом,
предполагается наличие условий зрительного
восприятия более глубоких, чем те, на которых
основывалось геометрическое зрение, привязанное к
трансцендентальным схематизмам. "В восприятии
присутствует парадокс одновременной имманентности
и трансцендентности. Имманентности потому, что
воспринимаемый объект не может быть чужд тому, кто
его воспринимает, и трансцендентности потому, что он
всегда содержит в себе больше, чем дано актуально.
И эти две составляющие восприятия, по правде
говоря, не находятся в противоречии. Ибо если мы
подвергнем сомнению такое понятие восприятия, если
мы воспроизводим воспринимаемый опыт в мысли,
то мы видим, что такого рода очевидность, присущая
воспринимаемому, присущая явлению "нечто", требует
как его наличия, так и отсутствия" . Одновременность
трансцендентности и имманентности восприятия
выключает последнее из режима, к которому
апеллирует классическое геометризованное видение
объектов, подразумевая какие-то промежуточные
области, в которых исчезает возможность актуального
видения, но в явной форме проступают его условия.
Эти области находятся как бы на периферии четко
артикулированного восприятия. Существует ли способ
описания таких областей? Возможны ли геометрии,
способные дать явные указания для экспликации этих
условий?
Прежде чем ответить на эти вопросы, рассмотрим
небольшой пример, касающийся объектов, не
обладающих четкой геометрической конфигурацией.
"Рассмотрим, например, одно из белых хлопьев,
получаемых путем осаждения раствора мыла. С некоторого
расстояния его контуры кажутся достаточно четко
очерченными. Но при уменьшении расстояния эта четкость
исчезает. Глаз не может провести касательной к какой-либо
точке границы. Казалось бы достаточно удовлетворительно
проявляющаяся линия очертания при ближайшем
рассмотрении предстает размытой. Даже использование
увеличительного стекла или микроскопа оставляет нас в
состоянии неопределенности, ибо каждый раз, когда мы
повышаем степень увеличения, появляются новые нерегулярности.
И мы никогда не достигнем того, чтобы получить
четкое гладкое впечатление, подобное тому, какое мы
имеем, допустим, от стального шара. Если же такой шар мы
будем рассматривать как иллюстрацию классической формы
непрерывности, то по отношению к этому одному из
рассмотренных нами хлопьев мы могли бы применить
понятие непрерывной функции без производных" .
Имея дело с такого рода объектами, мы
вынуждены верить своим глазам, поскольку
традиционная геометрическая коррекция слишком
сильно упрощает наблюдаемую ситуацию. То же
самое, как это ни странно, мы можем сказать и по
поводу большинства наблюдаемых объектов.
Термин "наглядность" обретает здесь новые характеристики,
не сводимые к гладким поверхностям и
геометрическим телам. Действительно, классическая
геометрия и математика не способны адекватно
описать форму гор, побережий, облаков, так как
очертания этих объектов принципиально не являются
тем, что сводимо к традиционному "классическому"
геометрическому объекту. Между имманентным и
трансцендентным здесь пролегает существенный
разрыв. И такого рода существенность коренится в том,
что внимание обращается на те детали, которые мир
обретает, будучи рассмотренным лишь в своей
феноменальной данности. Такие непрописанности
косвенным образом указывают на то, что в классически
интерпретируемом зрении не все в порядке, что в
нем - в угоду определенным установкам - упущены
существенные особенности. Что же это за особенности?
Прежде всего обратим внимание на то - очень естественное,
на первый взгляд, - обстоятельство, что
мир, в котором мы живем, трехмерен, то есть его размерность
целочисленна. Все, что ранее говорилось о
геометризированном зрении, исходит из этого "факта"
и работает на него. Глубоко укорененное
представление о целочисленности метрик - и в
особенности тех, что относятся к "реально"
воспринимаемым органами зрения образованиям, -
вызывает поистине недоумение, когда об этом
начинают лишний раз распространяться.
Однако французский математик Бенуа
Мандельброт для описания зрительно наблюдаемых
объектов предложил использовать так называемую
дробную размерность.
Один
...Поділитися у соцмережах
