Жанр: Философия
Самоорганизация смысла (Опыт синергетической онтологии)
...образом попали внутрь изучаемого нами объекта. Для
усложнения, а одновременно и придания
"отчетливости" ситуации, выберем в качестве такого
объекта среду, обладающую ярко выраженными
термодинамическими свойствами, допустим плазму
(огонь от свечи) или на худой конец водоворот (как в
истории с Неглом). Перед нами как наблюдателями
(предположим, что мы защищены от изучаемого
объекта соответствующими скафандрами) стоит задача
выявить свойства такой среды и в процессе
исследования получить позитивные выводы,
позволяющие делать "объективные" прогнозы
относительно ее поведения. Какого же рода научные
результаты мы сможем получить в ходе исследования
открывшейся нам реальности? Очевидно, мы сможем
зафиксировать и теоретически описать
взаимодействия между частицами, то есть
сформулировать какие-то законы относительно
движений последних и построить теорию,
позволяющую нам прогнозировать как собственное
поведение, так и предполагаемые изменения в среде.
Однако весьма проблематично, что, опираясь только на
такие законы и такую теорию, мы сумеем составить
себе представление о том, что весь ансамбль
мечущихся перед нашим взором частиц на самом деле
находится, скажем, в устойчивом состоянии, то есть
обладает определенной формой или же имеет
тенденцию к деградации (допустим, к угасанию
свечи). То есть речь идет о сомнительности того, что
микрохарактеристики объекта, в который удалось
внедриться и которые открылись нам
непосредственно, дадут нам информацию о самом
объекте в целом, таковом, каков он есть "на самом
деле", то есть на макроуровне. Информацию,
характеризующую поведение системы в целом, повидимому,
можно было бы получить лишь в том
случае, если бы нам представилась возможность выбраться
"наружу" и взглянуть на изучаемую систему со
стороны, контактируя с ней посредством таких
приборов, как, например, термометр, манометр, или
открывая и закрывая разного рода клапаны, перемещая
поршни и прочее. Именно с этой позиции перед
исследователем и предстало бы то
феноменологическое "обстояние дел", к которому
апеллирует, скажем, термодинамика. Именно тогда у
него появились бы теоретические представления о
температуре, давлении и тому подобном, которые уже
потом можно сопоставить, допустим, с понятием
кинетической энергии и построить кинетическую
теорию газов (которая отсылает к микроописаниям),
"объясняющую" в том числе и само понятие
температуры. То есть ситуация неожиданным образом
складывается так, что, не задав изначально
пространства макроскопического опыта, мы не
способны вывести правила перехода с одного уровня
описания (микроскопического) объекта на другой
(макроскопический). И наоборот, зная "микроскопическое"
описание, нам в принципе не может прийти в
голову мысль о существовании макроскопического
описания (если не прибегать к уловкам Канта
относительно предзаданности представления о мире в
целом как одной из иллюзий разума).
Из такого произвольно выбранного мысленного
эксперимента следует, что, к примеру, статистическая
физика не самодостаточна (здесь не обязательно
ограничиваться только статистической физикой, хотя
она и составляет одну из центральных областей
физики вообще), что она являет собой лишь способ
"сжатия" описания при переходе с микроуровня на
макроуровень. Но - и в этом суть парадоксальности
ситуации - для осуществления такого сжатия
необходимо предварительное знание
макрохарактеристик объекта. Следовательно, чтобы
"погрузиться" во что-то, нужно изначально видеть это
нечто со стороны, с некой дистанции.
То же можно отнести и к исследованию живых
организмов, например к простейшему из них (и потому
"легче" поддающемуся изучению) - амебе. Здесь
также требуется наблюдаемая извне некая
макрохарактеристика, маркируемая уже не столь
четким, как это имеет место в физике, термином
"жизнь", которую нам следует предполагать
изначально, а потом уже спорить о ее внутренней
содержательности. Причем бессмысленность
выведения понятия о жизни из динамических
уравнений для каждого электрона и каждого атомного
ядра какого-либо живого объекта достаточно очевидна,
ибо само понятие "жизнь", как и понятие "температура"
для термодинамических объектов, оказываются - в
подобного рода процедуре выведения -
привнесенными извне. Мы сначала имеем
макрохарактеристику, а затем пытаемся ее
дезавуировать и редуцировать к каким-то процессам,
на которые можно обратить внимание лишь благодаря
самой этой характеристике.
Как раз тут в теоретическом объяснении и
возникает пробел, или разрыв, не позволяющий
"непрерывным образом" получить эффект, о котором
мы знали (феноменологически) с самого начала, из
описания взаимодействий между составляющими его
частями. Такой разрыв далеко не всегда очевиден и на
него довольно трудно указать непосредственно.
Потому и приходится прибегать к мысленным
экспериментам, напоминающим фантастические
сюжеты. Чаще всего на него обращают внимание в
классической педагогической практике приобщения
ученика к какому-нибудь литературному произведению,
когда учитель советует прочесть прежде
книгу до конца, а уж затем оценить поведение
литературного героя в той или иной ситуации (не
будем, пока, затрагивать герменевтический аспект
процедуры чтения). Но для научного поиска (как,
впрочем, и для литературного текста, но в ином
отношении), к сожалению (а может, и к счастью),
такого "конца" не существует.
Тем не менее данный разрыв - в рамках познавательной
ситуации - требовал и требует заполнения,
что и осуществляется с помощью апелляции к
дополнительным внешним или внутренним факторам,
причем факторам, во многом однородным с теми,
которые обеспечивают взаимодействие частей в
рассматриваемом на микроуровне ансамбле. При
построении теоретического описания подобная
ситуация осознанно или неосознанно фиксируется
путем учета указанных факторов (изначально
предполагаемых макрохарактеристик) в структурах
математических моделей. Возьмем в качестве примера
уравнение, описывающее релаксацию какой-либо
системы (живой или неживой) к равновесному состоянию,
тогда оказывается, что на коэффициенты, описывающие
скорость прямых и обратных переходов,
накладывается такая связь, которая обеспечивает
выполнение принципа детального баланса и
релаксацию к термодинамическому равновесию .
В данном случае задаваемый тип "детального баланса"
и является выражением знания о макроскопическом
поведении ансамбля частиц.
Итак, феноменологически данное (температура,
жизнь) может наделяться, опять же осознанно или неосознанно,
статусом внешней (полубожественной) инстанции
по отношению к процессам, протекающим на
микроуровне. И тогда на сцене - в несколько ином
облике - вновь возникает фигура некоего агента
(абсолютно внешнего наблюдателя), выступающего
как "организующая и управляющая" сила для всего
существующего. Представление об агенте-божестве
как внешней силе выполняет, таким образом, функцию
третьего термина , ликвидирующего разрыв между
микро- и макроязыками описания.
Конечно же, современная наука, особенно в той ее
части, которая касается непосредственно практической
(экспериментаторской) деятельности, не апеллирует к
подобного рода рассуждениям прямо (такое возможно
лишь тогда, когда ученые пытаются философски
осмыслить собственную деятельность). Но, еще раз
напомним, в классической науке все же имела (и
имеет) место установка на поиск системы
фундаментальных уравнений , в которых могли бы
фиксироваться некие универсальные взаимодействия
и из которых могло бы быть выведено (вычислено)
мироздание в целом во всех его подробностях.
Отзвуки этой установки слышны и во многих
современных теориях. Но даже если иные авторы
подспудно и ориентируются на данную установку,
вполне правомерную с точки зрения классической
науки, то вместе с ней нельзя не принять в расчет и
другое, не менее правомерное обстоятельство, а
именно, что фундаментальное уравнение должно
иметь численное решение, то есть должен быть
реально осуществимый вычислительный процесс,
обеспечивающий развертку информации (развертку
мира в его числовом выражении). Но кто будет
осуществлять такую развертку? Очевидно, в
онтологической перспективе - уже упомянутый,
сверх-наблюдатель (не важно, будет ли это
человекообразное существо или божество Лапласа),
который извлекал бы из уравнения информацию.
Собственно, здесь, чтобы не слишком утомлять
читателя, мы кратко и с интересующей нас точки
зрения описали онтологическую проекцию позиции
детерминизма на научную деятельность.
Конечно же, такую онтологическую проекцию не
следует сводить к некоему утрированному образу:
якобы есть уравнение, из которого сыплются цифры,
порождающие мир, а затем управляющие им.
Подобное утрирование лишь затушевывает не раз
подчеркивавшуюся нами парадоксальность ситуации.
Последняя заключается в том, что на какой-то стадии
решения универсального фундаментального
уравнения - допустим, что оно может иметь место, -
должен (в качестве одного из его решений) возникнуть
субъект, который его же и решает. Для классического
понимания мира данная ситуация явно ведет к
неразрешимым парадоксам, требуя обращения к
разного рода "демонологиям" (демон Максвелла,
демон Лапласа и т.д.). Но попробуем встать на другие
позиции (именуемые сегодня неклассикой или постнестклассикой),
тогда такая неприемлемость может
обернуться указателем в сторону некой, пусть даже
кажущейся абсурдной ситуации, из которой, тем не
менее, следовало бы сделать надлежащие выводы.
Более того, такая абсурдность может принимать облик
парадокса, играющего не последнюю роль в движении
не только современной науки, но и культуры целом.
В таком парадоксе по-иному раскрываются отношения
между внутренним и внешним, между микро- и
макроописаниями.
Итак, повторимся: конструируя некое математическое
построение, авторы последнего (порой бессознательно)
привносят в него составляющие, в которых
заранее содержатся те макрохарактеристики объекта,
которые данное построение должно оправдать.
Особый интерес в данной ситуации представляют те
исследования, когда в качестве таких составляющих
принимаются математические элементы,
моделирующие внешнее стохастическое воздействие
на поведение частиц, то есть когда в уравнение
вводится некий эквивалент шума. Тогда появляется
возможность на конкретных примерах, содержательно
обсуждать тему погружения в нечто или отстояния от
него.
И здесь снова встает тема, связанная не только с
нелокализуемостью шума, но и с представлением последнего
в виде некой хаотической среды.
Остановимся на этом обстоятельстве подробнее. Если
прежняя наука апеллировала к понятию замкнутой или
изолированной системы, то современные
исследования показывают, что при таком подходе
невозможно получить адекватного описания целого
ряда явлений и что сама идеализация замкнутой
системы не совместима с существованием процессов
формообразования. Тогда, по-видимому, стоит еще раз
обратиться к результатам, полученным в рамках уже
упомянутого междисциплинарного направления -
синергетики, где нетривиальным образом совмещаются
представления о внешних,
воздействующих на открытую систему источниках
энергии с представлениями о собственных активных
силах системы (и где непосредственным образом
проступает в своей конструктивной форме указанный
выше парадокс). Нетривиальность же этих
представлений заключается, в частности, в признании
у природных образований, к коим относятся и
термодинамические объекты, собственных свойств, не
сводимых к взаимодействию составляющих их
частиц. Эти свойства отражают целостный характер
любой природной системы, нередуцируемость ее
поведения к поведению частей. То же самое может
быть сказано и о Вселенной в целом. Именно эти
свойства (или факторы) обеспечивают и процессы
самоорганизации (самоусложнения) системы, и ее
регресс к термодинамическому равновесию. Для
описания подобного рода эффектов разработан
особый математический аппарат, основу которого
составляют нелинейные дифференциальные
уравнения. Сами же свойства и факторы получили
название собственных функций среды - наборов
решений соответствующих нелинейных уравнений,
моделирующих данную среду.
Такие собственные функции среды можно рассматривать
как некие метапринципы, как своеобразные
архетипы, задающие спектр возможных форм
существования и развития данной среды. Необходимо
отметить, что открытость среды для внешних
источников энергии и вещества, нелинейный характер
поведения, наличие собственных функций и есть
условия самовозникновения, эволюции и
устойчивости как живого, так и неживого в природе.
При этом роль мысленного эксперимента,
используемого в классической науке - от Галилея до
Эйнштейна, - принимает на себя так называемый вычислительный
эксперимент над нелинейными моделями
(то есть фрагментами реальности,
описываемыми нелинейными дифференциальными
уравнениями). Последнее обстоятельство дало
возможность в некоторых случаях предсказывать как
процессы, протекающие в плазме, так и пути развития
живых организмов. Не просматривается ли здесь в
известной мере претензия на совмещение как взгляда
изнутри объекта, так и взгляда извне? Если да, то
особо следует подчеркнуть, что такая претензия
обретает правдоподобность как раз благодаря
признанию "нелинейного" характера связей системы с
внешними источниками энергии . А самое существенное
то, что через представление об открытых системах
мы получаем возможность понимать Вселенную как
органическое целое, раскрывающееся нам самыми
разнообразными способами - способами,
совмещающими в себе разнородность и
комплиментарность друг к другу. И потому всякий раз,
когда мы рассматриваем какой-то выделенный нами
фрагмент реальности, нужно отдавать себе отчет в том,
что такая процедура выделения привносит в объект
исследования элементы искусственности, что этот
объект, будучи включенным в состав целого, обладает
иными свойствами и характеристиками, нежели те, что
мы выявляем в данном конкретном исследовании.
А это означает также, что "в точке пересечения
событий Вселенной и событий отражения мы имеем
модели и их действие, означает, что мы моделируем
возможные природные события и собственным
материальным строением, развивая в нем
артефактический элемент (вроде геометрического
"образа", законоподобия твердого тела или же
состояний приборно-измерительных приставок к
нашим органам чувств), и добавлением к ним
нелокального структурного элемента, реализующего
эффект бесконечности" . Как правило, подобный
эффект расширения в бесконечность артефактического
элемента способствует забвению локального
характера наших взаимодействий с миром.
Если всерьез принять указанное положение дел, то
немаловажный вывод отсюда будет заключаться в том,
что наука, на первый взгляд, имеет пределы. На
новоевропейскую науку с момента ее рождения было
возложено бремя изучения всего и вся (хотя
философски мыслящие ученые, такие как А.Эйнштейн
например, предупреждали, что наука объясняет только
какой-то аспект реальности). Сегодня же, когда стало
достаточно очевидным, что математизированному
естествознанию подвластно далеко не все, к нему
начинают предъявлять необоснованные претензии,
пытаясь втиснуть в образовавшиеся зазоры идею
сверхфизических воздействий, в том числе и идею
вне природы находящегося божества (или "верховного
эпистемолога"), хотя из самого факта отсутствия
объяснений того или иного фрагмента реальности и
невозможности редукции его к каким-то уравнениям,
вообще говоря, эта идея не следует. Совершенно
определенно из всего сказанного следует лишь, что
наука и человеческий разум в принципе ограничены
конкретными ситуациями, и при этом нет достаточных
оснований придумывать новые идеологемы.
Да, наука не всесильна, но она и не бессильна.
Именно поэтому всегда полезно знать границы применения
того или иного научного дискурса, как он
используется в культуре (на что и указывает сюжет о
создании антигравитатора). Также следует иметь в
виду, что миф о всесилии науки непосредственно
связан с идеей власти над природой. За стремлением
открыть законы, которым должна подчиняться
природа, фактически стоит амбициозное стремление к
овладению вещами посредством этих законов.
Сформулировав уравнение, полностью описывающее
поведение амебы, мы, делая из него выводы (то есть
решая), фактически получаем возможность управлять
данным живым объектом. Именно здесь, по-видимому,
кроются практические корни идеала изолированной
системы (когда всякое внешнее воздействие
рассматривается как мешающий фактор, как шум).
В таком случае наука предстает в виде инструмента
манипулирования - рационального
манипулирования - над внешней средой. При этом
порой отходит в тень то обстоятельство, что наука
также (всегда и в не меньшей мере) стремится к
пониманию мира, то есть ее целью является далеко не
только управление и господство, но и проникновение
в суть дела. Как раз в этом случае и можно говорить,
что наука (а вместе с ней и ученый) "погружается" в
природу - погружается, чтобы вычленить те "мировые
линии", которые могли бы способствовать
возникновению взаимопонимания - а не силового
воздействия - между человеком и природой. Природу
при таком подходе лучше всего интерпретировать как
"собеседника", обладающего собственным языком, -
собеседника, которого пытаются понять, но не затем,
чтобы впоследствии использовать ради собственных
нужд, а чтобы, в конце концов, познать самого себя. Но
признание того, что у Природы есть свой "язык", вовсе
не указывает на то, что она уже изложила все, что хотела
сказать. Сегодня можно говорить о том, что в целом
ряде направлений исследований мы поняли нечто из
того, что природа сообщила нам, и на этом наши
притязания заканчиваются. Причем мы не имеем права
предполагать, что у Природы уже есть заготовленный
заранее "текст", выдаваемый нам порциями. Природа
лишь откликается на наши запросы, откликается как
равный собеседник -равный именно потому, что мы
сами являемся ее частью. Отсюда следует, что мы
даже временно не можем поставить предел науке (хотя
раньше мы говорили о том, что у нее должен быть
предел), нам лишь следует осознать пределы ее
претензий. И такие пределы весьма подвижны. Они
зависят от того дискурса, с каким мы обращаемся к
природе.
Итак, речь (отчасти в кантовском духе) идет о том,
что у научного понимания и рационального
постижения также есть свои, пусть даже подвижные,
границы. Мир постижим рационально настолько,
насколько мы сами рационализировали его (будучи
его частью). Речь, стало быть, должна всегда идти,
если воспользоваться выражением Г.Саймона, об
ограничении рационального (рассудочного) подхода к
миру: пусть мы и имеем знания о некоторой
ограниченной замкнутой системе, но мы не в
состоянии однозначно предсказать точный ход ее
дальнейшего существования и гибели, поскольку
каждое природное образование (и в этом смысле мы
можем наделить его статусом "живого") имеет
множество вариантов развития. И что самое важное, в
таких точках выбора одного из вариантов своего
развития оно является принципиально неустойчивым
(оно, говоря современным научным языком, пребывает
в точках бифуркации). По сути дела, здесь происходит
переинтерпретация самого термина
"рациональность". Он более не подразумевает под
собой способность предельного предсказания как раз
потому, что имеют место ситуации, когда ориентация
на идеал полной предсказуемости поведения и
эволюции объектов не проясняет, а, напротив,
затемняет саму суть наблюдаемого явления, подгоняя
его под заранее заготовленные рамки.
Теперь рассмотрим несложный пример, как поясняющий
сказанное, так и связывающий последнее с
проблемой междисциплинарности в той ее части,
которая касается взаимопонимания между научными
сообществами. Пусть я, пользуясь определенными
материалами, достаточно хорошо изучил поведение
какого-либо человека (как Негл, по сути дела, "изучал"
Даннинга и, одновременно с этим, вникал в существо
поставленной проблемы), изучил настолько, что могу
с достаточной степенью точности предсказать его
реакции в самых разнообразных жизненных ситуациях.
Допустим также, что этот человек обладает столь же
полной информацией обо мне. Однако насколько
адекватными будут предсказания каждого из нас по
поводу совместного поведения в случае, если наши
жизненные пути пересекутся х? При подобном
контакте мы оба попадаем под взаимное влияние и
привносим тем самым в акт совместного действия
некие новые качества: группа из двух людей представляет
собой объект иного рода, нежели каждый из
них в отдельности. Оба партнера в каком-то смысле
оказываются в положении Гулливера из нашего
мысленного эксперимента. Они в принципе лишены
возможности задать пространство того макроопыта, в
котором составляемый ими совокупный объект мог бы
рассматриваться со стороны своих целостных
характеристик, а между тем именно по этим
характеристикам и строятся суждения о характере
поведения ансамбля в целом.
Снова требуется независимый третий "сверхнаблюдатель",
способный ухватить всю ситуацию (на чем,
собственно, и строится дихотомия индивидуальной и
групповой психотерапии). Но если такого
сверхнаблюдателя нет и все мы остаемся просто - как
любили говорить экзистенциалисты -"заброшенными
в мир" людьми? Тогда неизбежен вывод: подключение
любого третьего приведет к формированию еще
одного (только более сложного) объекта. И так далее.
Пункт, из которого можно было бы вести классические
рациональные предсказания по поводу сложных
объектов, бесконечно удаляется и превращается в
фикцию, или фантазм, если мы апеллируем только к
классически понятой рациональности (требующей, по
Декарту, непрерывности мышления и Бога,
обеспечивающего такую непрерывность). При этом
становится ясно, что ориентация на поиск такого рода
фиктивного (фантазматического) идеала задает
специфическую стратегию коммуникативных
отношений как между сообществом исследователей и
окружающей средой, так и внутри самого сообщества
(термин "исследователь" можно трактовать здесь в
самом широком смысле как фигуру, занимающуюся
выявлением неких нормативных способов
сосуществования и с природой, и с себе подобными),
когда за тем или иным культурным образованием или
социальным институтом пытаются закрепить право
вещания от имени высшей инстанции, обладающей
предельно "объективной" точкой зрения.
Неадекватность подобной установки особенно ярко
демонстрирует себя в периоды "смут" (будь то в науке
или в обществе), когда успех предприятия зависит от
коллегиально принимаемых решений. Неспособность
жить внутри событий и стремление выпрыгнуть из
них в привилегированную позицию вызывает к жизни
анекдотические ситуации, когда каждый из участников
кворума по принятии решения первым стремится
откреститься от него, что, конечно, отнюдь не
способствует прояснению обстановки.
Вместе с тем положение не столь уж безнадежно,
как это может показаться на первый взгляд. Приведенные
рассуждения указывают лишь на то, что в случае
со сложными самоорганизующимися объектами
(составляющими предмет синергетики) не всегда
можно провести четкое рациональное разграничение
на субъект и объект исследования, поскольку сам
субъект - именно в силу присутствия познавательного
контакта, осуществляемого как через приборы, так и
через теоретические представления -оказывается
частью объекта, и все действия первого, направленные
на рациональную реконструкцию второго, будут
сопровождаться искусственным препарированием
объекта под те или иные схемы познания. И вот тут в
научном дискурсе явно проступает герменевтическое
измерение , согласно которому "точка зрения, которая
возвышается над всеми прочими точками зрения и
которая якобы позволяет нам мыслить истинное
тождество проблемы - чистейшая иллюзия" .
Герменевтика на материале истории и анализа
литературных текстов выявляет ограничивающие рациональный
тип мышления моменты, связанные с обоюдным
влиянием как текста на исследователяинтерпретатора,
так и исследователя-интерпретатора
на текст. Признаком герменевтически воспитанного
сознания является четкое понимание того, что всякое
направленное на познание действие существует в
принципиально не устранимом историческом
контексте, служащим для данного действия
своеобразной питательной средой и задающем поле
неявных предпосылок, обеспечивающих возможность
осмысленной постановки проблем .
Теперь, с учетом всех выше приведенных
оговорок, мы имеем право говорить уже о некой,
пользуясь термином И.Пригожина, расширенной
рациональности, включающей в себя приемы
"погружения", "вживания", "вчувствования" в объект.
Остановимся на том, что здесь может иметься в виду.
Прежде всего, из всего вышесказанного, по-видимому,
можно сделать вывод, что представление о процедуре
вырабатывания смыслов, составляющих содержание
познания, требует определенной коррекции. Повторим
еще раз: классическая интерпретация процесса
познания подразумевает, что смысл в той или иной
форме изначально присутствует - либо в мире
платоновских идей, либо в априорных механизмах
разума, либо он вписан в конфигурацию устройства
природы и т.п. Словом, смысл - это нечто вроде
вещи, которую исследователь должен либо обнаружить
и сконструировать из подручного материала,
либо отсеять с помощью "категориального сита" из
некой среды подобно тому, как золотоискатель
просеивает породу ради крупиц драгоценного
металла. Наука предстает тогда в виде фабрики по
производству смыслов - неких идеальных предметов,
соотносимых с реальностью самыми различными
способами - от вынесения за пределы природы до
встраивания в сами природные явления. При этом так
понятые смыслы задают определенные способы
коммуникации: будучи "вещами", смыслы могут
"передаваться" из головы в голову, подобно вещам,
переходящим из рук в руки. Сам факт встречи когдалибо
с тем или иным смысловым содержанием
обеспечивает беспрепятственное тиражирование последнего
по всему пространству наблюдателей (непрерывность
"я мыслю"). Несколько огрубляя, такой тип
коммуникации можно назвать прямой коммуникацией.
Вычитав из "Книги природы" нек
...Поділитися у соцмережах
