Жанр: Философия
В поисках исчезающей предметности (очерки о синергетике языка)
...ому, по словам С.С.Аверинцева,
еще только предстоит
расстаться со своей "дорефлексивной невинностью". Например, указывать словом,
как жестом, конкретные
частные случаи применения . Можно попытаться связать естественный язык речью,
как сообщением, но и
она, как известно, ситуационна и повторима лишь в своем различии. Если и можно
говорить о некоторой
черте, проступающей в такой линии поведения, так это то, что как сам
естественный язык, так и его
применение наиболее проявляются в ситуациях, когда необходимость в сообщении (в
по-вест(ь)-вовании)
другому вынуждает искать форму поддержания интереса к себе. Это и естественные
недоговоренности,
двусмысленности, ситуации интриги и тому подобные напряжения в сообщении, в
повествовании, которые
служат объединяющим, то есть общим моментом для участвующих в обсуждении
заявленной темы. Эта
праформа обобщения, которая ищет разрешения-подтверждения в пределах данной
конкретной ситуации.
Тем самым хотелось одновременно пометить два обстоятельства. Помимо догадки
о тематизируемости
естественного языка, поскольку проблематизация его переводит в разряд, в иной
ряд - ряд искусственных
языков. Стоит отметить характерный для естественного языка способ существования
- указывание (то ли
жестом, то ли словом), в смысле показывания , а объяснение не идет дальше
убедительного примера.
Способ существования, который состоит в обращаемости как к самому себе, так и с
его помощью к другому с
речью-рассказом, будь она в письменной или устной форме. Можно сказать, что
естественный язык чреват
диалогом для продолжения своего существования.
Можно поступить и так, довольно традиционно, когда дать определение почемулибо
невозможно - не
пришло время или это в принципе невозможно как ненужное - берем слово, в нашем
случае выражение -
"естественный язык", которое само будет арбитром в решении вопроса, где мы имеем
дело с естественным
языком, а где естественность языка угасает.
Итак, если предварительно определить естественный язык во всех случаях не
удается, нам остается
следить за его поступками. То, что это естественный язык, становится ясно потом.
Возможен и такой прием.
К естественному языку отнести все то, что останется, прибегнув к способу
"минусования". По сути, это и
происходит, например, в тех случаях, когда производится логический анализ
естественного языка.
Естественный язык - это то, что оказалось в "остатке" при попытке его
формализовать . Язык оставляет
следы естественности, сам естественным образом исчезнув в своей естественности.
О естественности мы
судим всегда в прошедшем времени, что мы замечаем, повернувшись за ним вслед.
Заметки, как зарубки на
"другом", а сам язык безвиден.
Ведь естественный язык помимо того, что он связан с показом (иногда
минимизирован до указующего
жеста или развернут в цепочку бессловесных действий - поступков), он звучен и
речист, с устами связан.
Звук отлетел, речь закончилась, осталось в памяти слово как "вещь" (письмо или
поступок).
Таким образом, следы, оставленные естественным языком для своего
продолжения, требуют ответного
исполнительства, например голосового наполнения . Это в свою очередь влечет
помимо неповторимого
(различенного в повторении) звука, также различающее в своей индивидуальности
стиль как манера
выражения в речи.
Заметим этот след естественного языка, связав его с особенностями речи или
саму речь, повязав с
естественностью языка. От этой связки один шаг к персонификации, личностной
нагруженности
естественного языка в речи. Можно еще более обнажить эту позицию и это позволяет
сам естественный язык.
Сделать более откровенными личностные пристрастия, политические предпочтения и
то, что называется
глубинными движениями души, аффекты. Но естественный язык, что лента Мебиуса,
при всех своих
глубинных поворотах, всегда о-каз-ывается, по-каз-ывается на поверхности речи.
Итак, естественный язык, стартовав при своем возникновении с
непосредственного, жестового или
звукового обозначения еще на подходе к слову как имени отдельных выделенных во
внешнем окружении,
известивших о себе вещах (явлениях и предметах) , вышел в свободное плавание
поиска в такого poда
извeстном сходного, смежного, подобного, тождественного, обобщенного, творя
языковую реальность в
бесконечном процессе установления разнообразных соответствий между языком и
действительностью.
Соотнесенность указанных сфер фиксируется некоторыми условно выделенными
точками, которые могут
принадлежать в различной комбинации внутреннему миру чувств и мышления человека
и языковым способам
выражения той действительности, с которой имеет дело человек. Точки соотнесения
обговариваются языком
в устной речи и письменно. Точки соотнесения могут быть актуализированными,
проявленными, но могут
быть потаенными, чье осознание еще на подходе, а может быть, некоторым из них и
не суждено стать
выраженными, но от этого они не перестают существовать и оказывать влияние на
процесс соотнесения.
Точки соотнесения могут принадлежать возможным мирам, как их понимают логики и
богатые воображением
ученые, а могут принадлежать в их понимании и невозможным мирам, если последние
содержат в своем
существе противоречивые суждения. Отследить все исчерпывающим образом возможные
комбинации
указанных точек, силу их взаимного влияния, ситуационную приоритетность одних
перед другими
представляется практически невыполнимым.
Однако наличие самого факта соотнесенности выступает некоторым
субординирующим началом в этой
хаотической картине. Отмеченные точки соотнесения могут быть рассмотрены
последовательно, это будет
один порядок. Порядок линейного аналитического рассмотрения. Иной порядок
представлен в эффекте
синтетического одновременного сосуществования разнородных точек соотнесения,
который свернут в
неповторимом результате. Это одновременное существование, схватываемое знанием
языка, опирается на
языковую интуицию, наподобие энтимемы . (Например, взаимодействие того, что
сегодня называется
контекстом, текстом и подтекстом, может быть рассмотрено последовательно
линейно, причем рассмотрения
такого рода могут начинаться с любого числа этой тройки. При этом каждый
участник рассматриваемого
взаимодействия сам представляет некоторый синтетический результат.)
Языковая реальность, если следовать "логике" вещей и предметов, находится
между человеком и
действительностью, той действительностью, которая встретила человека при его
появлении в мире и которая
останется после его возможного исчезновения.
Но "логика" вещей и предметов применительно к языку уместна лишь при
дисциплинарном подходе к
нему, она дает панораму результатов. Последняя целиком не схватывает естество
языка, обладающее
специфической энергетикой и динамической изменчивостью, которые ухватываются
тем, что может быть названо
"логикой" смысла. "Логика" смысла присутствует в панораме процесса, в
формах длительности,
движения, становления, преобразования. Последнее ответственно за то, что язык
израстается из себя в
освоении и преобразовании как человека, так и действительности, тем самым
преодолевая предметные ограничения,
делая соотнесенными разнородные и противостоящие друг другу предметы и
явления,
принадлежащие как языку, так и действительности.
И пространственная размещенность языка "между" изменяет свою конфигурацию.
Меняется образ
границы. Ее пространственные характеристики дополняются временными, участвуют
также моральные
предпочтения, исторические параллели, ценностные ориентиры, смысловые подвижки.
Граница в виде
линии остается про запас в виде предельных выражений горизонта. А что мы видим
до этой линии?
Некоторый образ сфокусированной точкой зрения, выбранным ракурсом, удерживающим
разом всю гетерогенную
взвесь в виде некоторых точек соответствия удовлетворительной целостности -
моментального снимка.
Последний возникает по принципу "ага", "вдруг", когда , что говорится "совпало".
Причем новизна увиденного
объясняемая в большей степени умом, чем глазом или по крайней мере умным глазом,
покоится на
консерватизме накопленного опыта чувственного восприятия. "Нашему глазу легче
воспроизводить по
данному поводу уже много раз воспроизведенную картину, нежели удерживать в себе
необычные и новые
элементы какого-нибудь впечатления: последнее требует большей силы, большей
"моральности". ... Ко всему
новому чувства наши относятся враждебно и с неприязнью; и вообще даже в
"простейших" случаях
чувственного восприятия господствуют такие аффекты, как страх, любовь,
ненависть, а также и пассивные
аффекты лени" . Аффекты уплотняют картину видения выбранных точек соответствия,
выступая средством
субстанционализации.
Последнее наводит на мысль подойти к естественному языку как языку по
преимуществу чувственных
восприятий. Но нас подстерегают те же трудности (воспользуемся словами художника
Клее, которые
приводит М.Мерло-Понти), "поскольку вместо того, чтобы ограничиться более или
менее интенсивным
конституированием видимого, они добавляют к нему невидимую составляющую,
воспринимаемую неким
оккультным способом" .
Таким образом, говорить о границах естественного языка можно только в
подвижном и изменчивом
режиме полноты их проживания, не ведая преград между реальным и виртуальным, как
и о "логике"
естественного языка можно говорить лишь метафорически, дополняя ее алогичным, не
поддающимся
окончательной формализации понятием смысл. "Логика" смысла реализуется в
естественном языке,
обеспечивая принципиальную метафоричность языка как такового .
"То, что метафора - вездесущий принцип языка, подтверждается простым
наблюдением. В обычной
связной речи мы не встретим и трех предложений подряд, в которых не было бы
метафоры. Даже в строгом
языке точных наук можно обойтись без метафоры лишь ценой больших усилий. В
различных отраслях знания:
в эстетике, политике, социологии, этике, психологии, теории языка и т.д. - наши
основные трудности
связаны с выяснением того, как мы используем метафору и как наши по видимости
устойчивые слова
изменяют свои значения. Особенно это касается философии: здесь нам и шага не
сделать без постоянной
мысли о том, что и мы, и наши слушатели, возможно, употребляем метафоры и, чтобы
их избежать, надо
сперва их обнаружить. Чем абстрактнее и строже философия, тем вернее это
утверждение. Чем абстрактнее
становится философия, тем чаще прибегаем мы к метафоре, провозглашая в то же
время, что не опираемся на
нее. Метафоры, которых мы избегаем, направляют наше мышление точно так же, как
те, которые мы
употребляем. Так, должно быть, обстоит дело с каждым высказыванием: труднее
осознать то, что в нем
выражено, чем то, чего в нем нет" .
"Логика" смысла, используя метафоры различного уровня, наводит порядок во
взаимоотношениях языка и
действительности, "касаясь" как одного, так и другого. Поскольку смысл
"развернут одной стороной к вещам, а
другой - к предложениям. Но он не сливается ни с предложением, ни с положением
вещей или качеством,
которое данное предложение обозначает. Он является именно границей между
предложениями и вещами. Это
именно тот aliquid, который обладает сразу и сверх-бытием, и упорством, то есть
тем минимумом бытия,
который побуждает упорство" .
Смысл обусловливает обращаемость друг к другу языка и действительности, как
и сама обращаемость
порождает смысл. Зациклинность указанного обращения можно разорвать, если ее
представить в виде двух
взаимосвязанных, но противопоставленных моментов - "первичного порядка и
вторичной организации" .
Первичность порядка связывается с обращаемостью, которая на глубинном уровне
"под-смысла", "а-смысла"
смыкается с ситуацией рождения смысла. Вторичная организация - одновременно
разделяет и соединяет
физические тела и произносимые слова бестелесной границей - смыслом .
Итак, след присутствия в языке действительности в результате их постоянного
взаимоотношения или
точнее взаимодействия (формы обращения друг к другу) сказывается в том, что язык
предстает уже как некая
самостоятельная реальность, "организованная смыслом", а не только как средство
освоения действительности
через и с помощью языка, то есть через ее оязыковление.
Действительность же в разнообразии представляющих ее (не без помощи языка)
реальностей, в свою
очередь, в результате оязыковления становится знакомой, узнаваемой, то есть
значимой знаковой системой,
приобретая при этом еще и утилитарные, прагматические свойства - способа и
средства для решения, может
быть, внешних для самой действительности задач.
В обоих случаях через опосредование друг другом возникает нарушающий
первобытность как языка, так и
действительности эффект искусственного.
Например, в применении к действительности искусственное как вторичная
организация возникает в
форме "второй природы", искусственной среды, созданной для конкретной цели. В
отношении естественного
языка антитеза искусственного служит, как мы уже отмечали, для представления
границ, около которых
бьется жизнь естественного. Например, сфера, где властвует научный язык или язык
формальной логики.
"Наука - это трудное умение говорить только о предмете, оставляя тем самым
нетронутым то, что не
предмет" . Трудность подобной ситуации заключается в ее предельности.
Устоявшийся, не подверженный
изменению предмет - ситуация экстремальная. Достоинство такого существования в
удобстве рассмотрения,
когда предмет и средство его представления адекватны, соответственны друг другу.
Научный язык "так же
естественен относительно заданной области применения, когда прошел этап
становления ее предметной
области. Но эта незамутненность, прозрачность отношений, скованная
однозначностью отношений, легко
исчезает из-за своей предельности. И в этом смысле можно сказать, что научный
язык как специальный язык
также обладает естественностью, правда, в заданных пределах.
Таким образом, язык в своей естественности (будь это естественный язык или
специальный язык)
поверяется на своих границах. Когда язык теряет свою прозрачность, удобную
податливость. Когда язык
исчерпал свои лимиты естественности, когда "естественный горизонт начинает
ощущаться искусственным
пределом" , когда наступает предел естественности языка как искусства.
Искусства, которое порождает
порой ощущение естественности в самых порой неестественных формах. Язык как бы
мстит за бесцеремонное
и слишком долгое потребительское использование его лишь как средства и способа
для решения внешних,
несоотносимых с самим языком целей. Во всех подобных случаях нарушается
"экология языка", язык
выхолащивается, усыхает на "прибитых", общепринятых понятиях и представлениях,
не получая возможности
подпитываться и возобновлять свои ресурсы.
"Язык восстанавливается не тогда, когда его вводят в задуманную норму, а
когда отпускают слово. Оно
повертывается тогда не столько своим устоявшимся значением, сколько своей
значимостью" . Значимость
языка - это отпущенная на свободу, готовая к заполнению новыми значениями та
самая естественность языка,
которая обладает своими средствами для ее поддержания и оформления. Когда языку
становится тесно в им
же самим заданных пределах, происходит разборка имеющегося арсенала средств, их
соответствия или
несоответствия выбранной реальности, выискиваются незатертые смыслы, формируются
новые слова,
подбираются схемы выражения и т.п. Язык "наводит" новый порядок в своем
внутреннем обустройстве в
соответствии с внешними обстоятельствами, до этого бывшими за его пределами.
Граница между языком и действительностью проходит пунктиром через человека,
который до поры до
времени прочувствованно пропускает ее, не мысля, погруженный в язык, застигнутый
им при рождении.
Ребенок осваивает язык, как препятствие, удостоверяя и себя и язык в этом
преодолении. Язык, в свою очередь,
в каждой такой встрече как с неизведанной землей (неоязыковленная
реальность) проверяет свою
способность стать ее языком.
Взаимоотношение языка с внеязыковой реальностью дает один из примеров
необходимости целостного
рассмотрения любой референции как бы изнутри, когда одно без другого не имеет
смысла, а в некоторых
случаях исчезает как реальность. Размещенность в языке дает преимущество в
естественности использования
языка, которое мы теряем, как только мы выходим из языка и начинаем смотреть на
него со стороны как на
предмет, который необходимо заново освоить. И здесь смыкаются случаи
патологической потери языка и
изучение языка дисциплинарным образом.
Мы уже как бы примирились с тем обстоятельством, что мы помещены в язык как
среду, что мы
"подвешены в языке". Но эта "омываемость" языком все-таки не совсем точный
образ. Он сохраняет границу,
"око-ем" вокруг нас, использующих язык. Но когда мы принимаем не единственность
представлений данных
внешним, отстраненным зрением, а допускаем внутреннее зрение, отнюдь не всегда
сводящееся к схемам
умозрения, но имеющую о-плот(ь)-няющую) составляющую компоненту, то тогда мы
вынуждены признать
следующее. Язык проходит через..., но одновременно существует в..., благодаря
нуждаемости в жизни самого
языка. И эта обоюдная нуждаемость, "застигнутость" языком с самого рождения
вынуждает нас всякий раз
почти заново при тех или иных сбоях переживать , именно переживать, чтобы
выжить, рождение языка и себя
в языке.
Эта постоянная контроверза, пока мы живы, " я в языке" и "язык во мне",
можно сказать, без опасения
впасть в сильное преувеличение, составляет постоянный импульс нашего
существования.
Экзистенциальность этого отношения, надо сказать, находится в
"перпендикулярном" взаимодействии со
способами его познания. Если мы стремимся освоить его через познание,
традиционный способ отношения
ко всему, что нас окружает при всех его современных нетрадиционных поворотах, мы
должны заплатить
"дань", принимаемую в подобных случаях, неся при этом существенные и неизбежные
потери.
Чтобы познать, мы должны совершить операционное или, что то же,
операциональное вмешательство в
взыскуемое к познанию, отсечь все, что мешает, тем самым сделать его определенным,
с помощью прежде
всего такого орудия, как язык. Если язык почему-либо, пока не важно почему, не
позволяет это сделать, то его
нужно принудить к этому, подправив его. Тем самым очень часто, не ведая и не
отдавая себе отчет,
одновременно мы испытываем запас прочности самого языка, его устойчивость,
загнанного в заданные
пределы. Язык уже не как средство, а сам по себе, как некая реальность нуждается
в таких островках
стабильности и уверенности в себе, но при условии, пока им не начинают помыкать,
используя как
универсальную "отмычку" во всяком случае, пригодного лишь в конкретном. Вспомним
подмеченное выше,
что язык теряет свою естественность при подходе к им же установленным пределам.
Междисциплинарный диалог воспроизводит нуждаемость в обсуждении границ
естественности того или
иного научного языка, но одновременно решается вопрос, на каком языке идет это
обсуждение. Традиционно
такого рода обсуждения велись на языке философии науки. В этом случае мы следуем
по пути, проложенному
дисциплинарным рассмотрением, исповедующим презумпции научности в ее
классическом варианте.
Оставляя право выбора пути каждому вступившему на него, замедлим несколько свой
шаг и задумаемся уже в
которой раз об основаниях этого выбора, с учетом современной ломки традиций
научности. Этому феномену
уделяется много внимания в соответствующей литературе. Среди разбираемых
симптомов сбоя научной
традиции выделим следующие, наиболее важные с нашей точки зрения. Это обращение
к языку, что уже
неоднократно случалось в аналогичных ситуациях в истории философской мысли,
можно оценивать как симптом
усталости культуры. Симптом выражен в усталости от ее монологическирефлексивной
традиционной
формы, прежде всего наиболее очевидным образом представленный в научной
рефлексии. Экзистенциальная
нагруженность языка знаменует кардинальный поворот в философской мысли к
человеку, к формам "участного
мышления" (М.М.Бахтин).
"Натурфилософию сменила философия жизни... Путь к осмыслению феномена
человека лежит не через
естественные науки, а через естественные языки" . Хотелось бы это утверждение
дополнить, сняв
оппозиционность: путь к осмыслению человека лежит также и через естественные
науки, понятые через
естественные языки.
Существующий зазор между естественными дисциплинами, как, впрочем,
многовековая тяжба между
естественными науками и науками гуманитарного цикла, заполняется ответственным
проживанием
сделанного выбора в языке. Поскольку любой "дискурс никогда не существует for
its own sake, ради самого
себя, но во всех своих употреблениях стремится перенести в язык опыт, способ
обитания и бытия-в-мире,
которые ему предшествуют и требуют быть высказанными" .
Каждый вступивший в диалог в любой его форме отвечает словом и делом
(поступком), реализует свою
готовность к высказыванию уникальным, неповторимым для другого образом .
Повторяется лишь только
различие высказанного, что, с одной стороны, удостоверяет каждого, а с другой
стороны, делает почти
безнадежным окончательное раз-решение диалога. Но сам диалог как необходимая и
предзаданная самим
естеством языка форма, призывающая к общению, оборачивает постоянную
отсроченность его разрешения
тягой к его возобновлению. Диалог, таким образом, возникает на пересечениивстрече
уникального выговаривания
накопленного к этому моменту в языке смысла. Возможность приращения
смысла в этом
событии имеет свои ограничения, пределы. Смысл живого общения бьется в разломе
между здравым
смыслом и смыслом общезначимым, перепроверяя тем самым общеупотребительный язык
на его
естественность.
Выберем из предшествующего эскизного наброска ответа на вопрос: что такое
естественный язык,
некоторые важные для дальнейшего повествования заметки. Нам хотелось еще раз
подойти к нему как бы с
другой стороны и рассмотреть реальность, которую он представляет, и те способы,
которыми он себя осуществляет.
Другими словами, попытаемся рассмотреть риторику очевидности
естественного языка. Эта
"очевидность", на которую в первую очередь он уповает и ссылается, и "риторика"-
древнейшее средство
ведения диалога, наведение на общую мысль в диалоге.
Естественный язык воспроизводит динамику изменяющегося взаимоотношения языка
и действительности
. Ответственность за неустойчивость данного отношения несет "логика"
естественного языка -
"логика" смысла, способствующая как обретению, так и исчезновению предмета в
речи. Последнее
обстоятельство представлено дополнительностью различенных референтативного и
коммуникативного
аспектов естественного языка. Оно делает возможным попытку применить к нему
риторику, опираясь на
очевидности, формируемые непосредственным характером взаимоотношений,
практикуемых естественным
языком.
Но риторика, помимо всего прочего, исследует ситуации речевого общения,
когда обсуждаются, по
мнению Аристотеля, только те "явления, относительно которых возможно совещание,
- те, которые в силу
своей природы зависят от нас и начало возникновения которых заключается в нас
самих. Мы ведь до тех пор
исследуем известные вещи, пока не определим, возможно или невозможно нам их
сделать" . Риторика , как
и диалектика, продолжает Аристотель, проверяет способности к рассуждению, а не
сами предметы, о
которых рассуждают, иначе мы попадаем в область наук и, сами того не замечая, их
(риторику и диалектику)
уничтожаем .
Отсутствие в древности иных способов коммуникации (письменные документы
могли размножаться
лишь в очень ограниченном объеме) явилось причиной того, что в .античности живое
слово имело гораздо
большее значение, чем ныне, тем более что владение им было важнейшим и наиболее
действенным способом
достижения авторитета в обществе и политического успеха. Доказательная часть
разделялась на
доказательство собственных положений и опровержение положений противника, что
делало риторическое
рассуждение способным объединить оппозиционную противопоставленность,
поддерживая в то же время его
соревновательный (агонистический) характер. Существенная часть аргументации,
подразумеваясь, опускалась,
за недостатком времени для подробного и полного ее проговаривания и по причине
апелляции к
общеизвестному положению дел. Последнее делает правила риторики "тотальными и
несколько
расплывчатыми"(Р.Барт).
С.С.Аверинцев полагает, что "если понимать под риторикой не позднейшую"
карикатуру на нее, не
"напыщенную речь, в которой красивые фразы и слова скрывают ее
бессодержательность", но брать ее
всерьез, как мускулистую атлетику слова, выкованную некогда "агонами"
античности, - отчуждение
философии Нового времени от риторики оказывается отнюдь не абсолютным" . В
подтверждение сказанного
С.С.Аверинцев приводит примеры из наследия Гегеля и Маркса, которые
вслушивались в слова,
переворачивали несколько отобранных слов на все лады, чтобы выжать из них все их
словесные
возможности.
Да и в нашем случае, когда мы пытаемся разобраться в риторике очевидности
естественного языка,
уместен такой риторический прием как переворачивание, оборачивание подхода -
подойти к рассмотрению
от очевидности самой риторики.
Конечно, прошедшие века не прошли бесследно как для риторики, ее форм
очевидности, так и если
естественный язык, естественно, изменился. Так Р. Барт полагает, что
"классическая риторика подлежит
переосмыслению в структурных терминах (такая работа сейчас ведется); в
результате, вероятно, можно будет
построить общую, или лингвистическую риторику коннотативных означающих,
пригодную для анализа
систем, построенных из членораздельных звуков, изобразительного материала,
жестов и т.п." .
Сейчас исследуются переносные (не совпадающие с лексическими) значения;
способы организации
единиц дискурса, больших, чем предложение; наконец, отношения носителей языка
друг к другу и к их
собственным высказываниям, могущие быть выведенными из самих этих высказываний.
Итак, можно сказать, что современная риторика отвечает также за способы
построения целостных
речевых высказываний и значе
...Закладка в соц.сетях
