Сочинения

страница №15

...ибудь
такого, чего в этом мире данной реальности еще нет, то хотение мое останется с
точки зрения этого мира беспредметным, а потому и бесплодным. Оно не было бы
бесплодным лишь в том случае, если бы я имел власть победить косность среды,
меня окружающей, и воплотить в этом мире то, что открывается в личности моей
соприкосновением с миром вещей в себе. Но эта власть истекать из одной свободы
хотения не может. Она может даваться только свободой делания.

Свобода хотения пуста потому, что при ней я могу только выбирать между тем, что
уже мне дано. Ничего создать, ничего нового творческим актом породить я не могу.
И если бы у нас была только свобода хотения, то у нас не было бы вовсе свободы.
Потому что если я только выбираю между тем, что мне дано, то на основании чего
одно данное я буду предпочитать другому данному? На основании чего одну форму
поступка я предпочту столь же не мною определяемой форме другого поступка? Если
я отвечу, что только потому, что одно данное посылает в душу мою более сильные и
зовущие мотивы, чем другое, — то это будет чистейший детерминизм; если ж я
скажу, что выбором руководят те изначальные вне-эмпирические акты моей личности,
к которым нельзя уже обращаться с вопросами: почему? и на каком основании? — то
это значит, что для себя, в отношении не внешнего мира, а в отношении только
своей собственной личности, я допускаю не только свободу хотения, но и свободу
делания. Я бессилен что-нибудь сделать с миром данности, меня окружающим; но в
отношении себя я свободен на творческие акты, создающие то, чего во мне не было,
и уничтожающие то, что во мне было. И, таким образом, если бы не было во мне в
отношении себя самого свободы делания, то не могло бы быть во мне места и
свободе хотения, ибо вся душа моя сплошь была бы заполнена тогда мотивацией.

168

Но если допустить свободу делания только в отношении себя и не допустить ее в
отношении окружающего мира, то от этого получится нечто большее, чем от
признания трансцендентальной свободы Канта, но все же очень недостаточное для
социализма. В области своей внутренней жизни, т. е. морального поведения (потому
что эстетические и религиозные переживания зависят не от одного меня, а от того
объекта, к которому они относятся), я могу творить и созидать. Что же касается
внешнего строя, то я бессилен перед ним. И ничего поделать с ним, ничего
изменить в нем не могу. Но тогда и бороться с ним, направлять свои усилия в
сторону изменения его, хотя бы самого радикального, — для меня дело бесплодное.

Творческой задачей моей жизни, т. е. единственно (плодотворным для каждого
человека занятием, может быть только самоусовершенствование. Но строить на одном
самоусовершенствовании дело всечеловеческого освобождения, социализм это хорошо
и правильно понимает, — совершенно нельзя.

В основу полного освобождения человечества от всякого рабства должна быть
положена более глубокая и более универсальная идея свободы делания.

Я в самых кратких словах очерчу эту идею.

VI

При свободе хотения я могу только свободно хотеть. Но над тем, что выйдет из
этого хотения, я совершенно не властен. Я могу хотеть тысячи лет и с
напряженностью титанов, громоздивших Оссу на Пелион для того, чтобы свергнуть
Олимп, — во внешнем мире от этого ничего, решительно ничего не изменится. Все
вещи останутся на своих местах. Везде будет кровь, насилие, рабство и смерть. И
если я хочу сделать свободным не только себя, но и тот мир, с которым я связан
так кровно, так близко, что без освобождения его не приму и собственной своей
свободы, то, очевидно, свободы хотения мне недостаточно. Мне нужно свободы
делания. Но эта свобода не только свобода. Она уже — власть. Власть реального
воздействия на косную среду мира. Власть претворения одних элементов жизни в
другие. Творческая власть созидания того, чего еще нет. Религиозная, благодатная
сила преображения того, что исполнено зла и неправды.

169

Свобода делания заключается в том, что я свободен и властен делать, осуществлять
то, чего я свободно хочу. Я должен быть в состоянии перевести в жизнь свою
грезу, а эта греза, особенно интимное чувствование своего идеала жизни, часто
слабое настолько, что выражается только в смутном недовольстве всем данным,
имеется у каждого человека. На дне души моей, в самых затаенных глубинах ее,
сверкает одно изумительное переживание. Я вижу мир искупленным. Я вижу знакомые,
дорогие лица преображенными. Я прозреваю такую бездонную радость, в которой
тонут бесследно и растворяются все страдания мира. Этого я хочу. Хочу всей
душой, всею свободой своею. Хочу всеми силами духа своего, чтоб это стало на
место того, что существует теперь. Это форма моей мечты. Но каждый человек имеет
свою мечту. Греки свою мечту о прекрасном мире, свой жизненный идеал воплотили в
своей мифологии. И они хотели, чтоб мир мифологии был реальностью. Свою мечту о
мире имеет каждый сильный поэт, каждый художник. Каждый грезит о мире
своеобразным, индивидуальным образом. И это разнообразие имеется даже в конечных
идеях социализма и анархизма. Каждый крупный, творческий социалистический ум
непременно по-своему представляет будущий социалистический или анархический
строй. Свобода делания заключается в том, чтобы человек мог переживать мечту
свою не только как субъективное свое состояние, сообразно с которым во внешнем
мире ничего не изменяется, а был бы в состоянии действенно утверждать ее в
жизни, реально воплощать то, что он хочет, в том, что его окружает как данное.

Это значит — обладать властной активностью над средой и условиями. Без этой
активности, без свободы творческой, в подлинном смысле этого слова, немыслимо
никакое освобождение. Если я бессилен над тем, что дано мне, если я не могу
реально освободить то, что сковано цепями внешними, то я свободен в отношении
своих хотений и себя самого, но в отношении того, над чем бессилен я, что я
должен принять как данное, несмотря на то, что это не совпадает с моими
желаниями, — я раб. Я должен принять жизнь в тех формах, в которых я ее не хочу.
Это рабство, а не свобода.

170

И если, предавшись самоусовершенствованию, я могу осуществить маленькую частицу
мечты, касающуюся меня самого, а вся мечта моя о мире остается принципиально
неосуществимой, разбивается о какие-то внешние препятствия — то моя свобода
стесняется и нарушается самым вопиющим образом. Причем это нарушение тем больнее
и тем непереносимее для меня, чем более сильным и страстным желанием я хочу
осуществления своей мечты. Где же свобода моя, если я не властен как раз над
тем, чего больше всего хочу? Я в положении узника, который в камере заключения
своего волен многое сделать: сидеть, ложиться, вставать, ходить из угла в угол;
— это свобода, конечно. Но если мечта моя быть на воле, если я хочу всею
свободой своей дышать воздухом, который за стеной, ощущать на себе сияние солнца
и углубляться в те безбрежные дали, которые виднеются мне из окна, — то разве
свободен я с своей свободой только сидеть, вставать и ложиться? Нет, я в тюрьме.
В такой же тюрьме находились бы все люди, если бы они могли только свободно
хотеть, а делать бы должны были всегда то, что заставляли бы условия и чуждые их
воле законы среды.

Если я свободен только свободой хотения, то я со своей свободой не могу
совершенно выйти из замкнутого и резко очерченного мира моей внутренней личной
жизни. Я и не я разделены непереходимой пропастью. Я — это моя
индивидуальная жизнь, которая с виду, со стороны внешнего своего обнаружения
кажется подчиненной закону причинной обусловленности, а в своих корнях, в своей
сущности является свободной, потому что истекает из того царства свободы, членом
которого я являюсь в силу моего обладания трансцендентальной свободой. Не я —
это мир, меня окружающий, мир явлений, феноменов, составляющий царство природы,
царство необходимости и причинной обусловленности, обусловленности столь
строгой, что в ней не может быть ни одного перерыва. При такой постановке дела
между этими двумя мирами, миром моего я и миром явлений, меня окружающих, не
может быть никакого реального взаимодействия. Я только с своей феноменальной
стороны могу задеваться воздействиями, идущими в душу мою из мира явлений, а на
ноуменальную сторону моей личности, т. е. на самое живое ядро ее — на сущность
ее, — миром явлений не может быть произведено ни одного воздействия. Точно так
же и я могу воздействовать от себя на мир явлений только внешней, наружной
стороной моей личности, той, которая у меня обща с миром явлений, а не той,
которая от нее отделяется непереходимою гранью. Но в таком случае мое пребывание
в качестве ноумена

171

в этом мире явлений — является вдвойне безрезультатным. И мир явлений ничего не
получает от ноуменальной стороны моей личности, и я в качестве ноумена ничего не
получаю от этого мира. Но в таком случае, во-первых, пребывание ноуменов в этом
мире должно быть признано совершенно бессмысленным и ненужным как для самих
ноуменов, так и для этого мира, а, во-вторых, как я говорил уже, люди, желающие
в процессе борьбы увеличить свободу в этом мире явлений, построить что-нибудь па
одной свободе хотения — абсолютно не могут.

VII

Все сказанное о свободе хотения отрицательным путем обрисовывает самую сущность
свободы делания. Свобода делания должна дать то, чего не может дать свобода
хотения. Сущность свободы делания заключается в том, что она перекидывает
реальный мост между царством свободы и царством природы. Если я свободен
свободой делания, то я могу действием своим в царстве природы утверждать царство
свободы, я могу в мире явлений утверждать то, что открывается мне моей
принадлежностью к миру вещей в себе. Но что это значит?

Это значит, что если я утвердил в мире явлений хотя бы самый маленький кусочек
подлинной свободы, — я в том месте, где водрузил знамя свободы, — порвал цепь
причинности, я высвободил из злой обусловленности какой-то элемент бытия. Это
уже не метафоры. Или освобождение будет призрачным, или же оно должно быть
утверждением той свободы, которая собой отменяет законы нашей косной природы. Но
что значит отменить законы природы? Это значит — иметь реальную власть над ними;
это значит быть в состоянии один элемент жизни перевести в качественно новое для
него состояние. Это значит — явление претворить в ноумен, бывание в бытие. Но
это превращение есть преображение.

Кто же является посредником между царством свободы и царством природы? —
Человеческая личность. Она является членом обоих царств. В своей феноменальной
стороне она связана тесными неразрывными связями с миром явлений. В своей
ноуменальной сущности — она является вещью в себе, принадлежащей к царству
свободы. Но и феноменальная ее сторона и ноуменальная ее сущность даются не в
разделенном виде, а органически слитыми в живом единстве живой человеческой
индиви172


дуальности. Таким образом, идея свободы делания предполагает, что человек может
и должен явиться действительным посредником между двумя мирами, той точкой, в
которой оба мира реально соприкасаются, тем агентом, который делает возможным
взаимодействие этих миров, — а без этого, без признания именно за человеком
назначения утвердить царство свободы в царстве необходимости не может быть
осмыслен процесс вселенского освобождения, ибо это освобождение совершается и
должно совершаться через людей, и не каким-нибудь внешним и независящим от них
образом.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Итак, я как реальный посредник между миром явлений и миром вещей в себе
утверждаю в царстве природы царство свободы. Я снимаю путы там, где царили
необходимость и вытекающее из этой необходимости рабство. Теперь спрашивается:
для того чтобы освобождение человечества было действительным, от чего его нужно
освободить? В каких местах нужно разбить кандалы для того, чтобы человек был
свободен не призрачно?

Выясню вопрос на примере:

Положим, меня угнетает подневольный двенадцатичасовой труд, притупляет и держит
в оковах мой дух. Я хочу читать, развиваться, а тут работай до изнеможения, до
полной невозможности быть способным на что-нибудь, кроме этого труда. И в то же
время мне давят ботинки, стесняют меня и не дают ходить легко привычной
походкой. И вот меня освобождают от этих ботинок. Дают другие, в которых ходить
легко и удобно. Что, почувствую ли я от этого себя свободным? Не стану ли я с
еще большей силой ощущать свое рабство от подневольного двенадцатичасового
труда? Можно ли освобождение от неприятных ботинок без иронии считать
освобождением — если главное рабство остается в неприкосновенности? Ответ
ясен: конечно, нельзя. Освободить в мелочах и оставить рабство в главном — это
значит не освободить, а только с еще большей силой подчеркнуть это рабство. И
если принципиально признать, что рабство это неуничтожимо и останется всегда и
во веки веков, — тогда частное освобождение потеряет всякий

173

смысл. Оно будет увеличивать не свободу, которой нет, раз в главном человек
всегда останется рабом, а будет увеличивать только страдание человеческое от
сознания, что упираешься в стену, что вся свобода твоя свелась к замене ботинок,
а подневольный двенадцатичасовой труд будет вечно держать тебя в рабстве.

Вот я и ставлю вопрос:

Пусть мы признаем свободу делания. В каком же объеме нужно признать ее для того,
чтобы не упереться в конце концов в стену. Что из царства необходимости мы
властны претворить в царство свободы, а что не властны? Где лежат границы
возможного для нас освобождения? Этот вопрос необходимо исследовать, потому что
если границы эти лежат недалеко от того места, где их считали лежащими либералы,
мечтавшие только о той свободе, которую социалисты с справедливой иронией
считают свободой умирать с голода, — то, очевидно, стена уже перед нами и мы уже
упираемся в нее, не желая только в этом сознаться.

От чего же мы должны освободиться для того, чтобы быть не только номинально
свободными, но и обладать реальной свободой? другими словами, что сейчас делает
нас рабами, а не господами своего положения? Где наши главные узы, в чем наша
тюрьма?

Мы должны освободиться от двух вещей: от господства над нами времени и
господства над нами смерти. Это звучит нелепо? Это режет ухо непривычной
дерзостью? Кажется какою-то фантасмагорией, а не строгим философским
рассуждением? Пусть кажется так с первого взгляда. Кто углубится в эти проблемы,
кто без боязни, взглядом философа взглянет на действительность, в которой мы
живем, тот должен понять, что над всеми фактами нашей жизни возвышаются
кардинальные факты: время и смерть, что самая первая наша обязанность подойти к
этим вопросам, исследовать их до конца, заглянуть вглубь той почвы, на которой
покоятся эти два истукана, и посмотреть: что эта почва — нечто незыблемое,
неприкосновенное и священное, или же и ее можно разрыхлить, и ее можно
прокопать, и то, что покоится на ней, свергнуть?

II

Прежде всего рассмотрим время — этого первого властелина в мире явлений. — Его
господство в царстве природы неоспоримо, но если царство свободы действительно
должно утвердиться в царстве природы, то так же неоспоримо и то, что время
должно быть превзойдено.

174

Почему же время мы считаем чем-то таким, что самым тесным образом связано с
рабством, что враждебно свободе и при существовании чего не может быть
достигнуто подлинного и окончательного освобождения? На это нужно ответить
прежде всего.

Я знаю: такая постановка вопроса покажется непонятной, но мне в тысячу раз
непонятнее факт, что люди живут во времени, окружены им со всех сторон, каждым
моментом жизни своей связаны с ним неразрывно, вместе с тем не замечают самым
непростительным образом тех бесчисленных и мучительных загадок, которыми полно
время. Позитивизм притупил зрение человечества настолько, настолько сделал людей
духовно слепыми, что самая слепота эта является сама по себе величайшей
загадкой. Как в самом деле понять, как объяснить такое явление: люди, желающие
стоять на почве фактов, реалисты по призванию и ### *, на которых лежит совсем
особая обязанность самым добросовестным образом относиться к тому, что дается
как факт, пропускают мимо себя такой грандиозный и основной факт нашей жизни,
как время? Время — это нечто такое, что, если вдуматься в него хоть немного,
должно неминуемо привести или к холодному дулу револьвера, или к живой вере в
Христа. Оставаться посредине между этими двумя полюсами для того, кто хоть раз
ощутил время во всем огромном размере его значения, — совершенно нельзя. А между
тем позитивисты все свои теории, все свои общественные идеалы строят таким
образом, как будто времени нет. Как форму они его признают. Как сущность же
игнорируют совершенно.

Я постараюсь это сейчас показать.

К времени может быть два диаметрально противоположных отношения. Время может
восприниматься двояким образом, и только двояким. Третьего восприятия между
этими двумя восприятиями не может быть оттого, что эти восприятия расходятся как
раз в противоположные стороны по прямой линии. Между этими двумя расходящимися
линиями, как в магните, есть только одна абсолютно безразличная точка, но именно
в силу своей абсолютной безразличности она не может быть дана ни в каком
переживании.

Одно из этих восприятий такое.

175

Время течет не останавливаясь. Каждый данный момент, сверкнув мгновение как
настоящее, погружается в прошлое, а из того, что было до этого в будущем,
продвигается момент в настоящее и тоже, сверкнув мгновение, так же исчезает
бесследно в прошлом. Это постоянное, непрерывающееся передвижение будущего через
настоящее в прошлое и составляет сущность времени. Все, что дается сейчас, через
мгновение пропадает, и пропадает бесследно, потому что время течет в одну
сторону из будущего в прошлое, и никогда, никакими усилиями нельзя заставить его
вернуться назад. То, что живет сейчас, угасает мгновенно, как только проплывает
через узенькую полоску настоящего, и если на том месте, где была жизнь, жизнь
остается по-прежнему, то это иллюзия, — это не та жизнь, что' была, это новая
жизнь, потому что каждое пережитое мгновение уходит в прошлое и оттуда уже не
возвращается. Таким образом, ничего в жизни, данной нам, не стоит на месте. Все
течет, все незаметно, но неминуемо, неотвратимо движется из настоящего в
прошлое, и когда доходит до этого прошлого, то разверзается какая-то пропасть и
поглощает все, что в нее ввергается безжалостным временем. Все движется к этой
пропасти, неумолимо без исключений — все ветшает, старится и приближается к
превращению в ничто. То, что есть, становится тем, чего нет. И это должно
сказать безусловно о всякой вещи мира, в котором господствует время. Это"т"
процесс протекания времени безусловно реален. Мы в силу ограниченности нашей, в
силу сознательных или бессознательных иллюзий можем, конечно, в этом всеобщем
движении к пропасти небытия воспринимать некоторые точки как относительно
неподвижные, обольщаться чувством, что тот или другой дорогой нам элемент бытия
как-то стоит и не движется к уничтожению; — но это восприятие ложное, — это
чувство — обольщение. Обольщение — все восприятия мира как какой-то неподвижной
картины, где что-нибудь существует прочно. Безжалостная действительность
уничтожает иллюзию. Время течет и течет, и все наши обольщения рассыпаются в
прах. Но в таком случае все наши восприятия от мира мы должны резко разделить на
иллюзорные и на действительные. К первым относятся все обычные восприятия мира,
дающие возможность тем, кто не знает правды, жить спокойно, даже радоваться и
веселиться. Ко вторым же должны прийти все, перед кем время откроет обнаженную
сущ176

ность явлений. Этим увидевшим и познавшим — веселиться уже нельзя. Они могут
только ужасаться, потому что над всем, что живет, они увидят занесенную руку
неумолимого рока, движущего все, без исключения все, к пропасти небытия. Лицевой
обманный покров с вещей будет скинут — это Майя *, призрак, иллюзии, и останется
только одно. Прошедшее шаг за шагом преследует настоящее, каждый миг торжествует
победу, превращая его в ничто, а настоящее, бессильное, ни за что не могущее
ухватиться, может только передвигаться в будущее, без надежды, что когда-нибудь
такое бесцельное убегание к чему-нибудь приведет. Основным фактом жизни является
поглощение бытия небытием. Прочего ничего нет: все прах, все тлен, все
разлетается в пыль от течения времени, которого никто не остановит, и люди — вся
жизнь человеческая — суета сует и всяческая суета**. Всякое утверждение жизни
как бессмысленное и безрезультатное является обольщением, каждое сильное
желание, всегда направленное к жизни, только закрепляет обман; значит, нужно
уйти из цепей обманчивой Майи, отказаться от утверждения себя в жизни,
отказаться от воли и погрузиться в Нирвану. Вот единственное освобождение,
которое возможно на почве такого восприятия времени. Это освобождение и пытался
дать Буддизм.

III

Другое восприятие времени диаметрально противоположно. Я о нем скажу в немногих
словах, потому что о нем нужно сказать для того только, чтоб на фоне его резче
очертилось восприятие первое. Время течет безостановочно, ежесекундно, и вся
жизнь вместе с ним изменяется, движется и не стоит на месте. Время безжалостно
сдергивает с вещей лицевой покров, срывает внешний облик устойчивости с явлений,
но этим оно обнажает не пустое ничто, прикрытое обманчивым покровом Майи, а
полную бесконечной жизни Вечность. Время летит, но своей постоянной текучестью и
подвижностью оно обнаруживает, что явления есть только явления, что образ мира
сего преходит***, — и этим разрушает иллюзии только тех людей, которые
принимали явления больше чем за явления, которые хотели, обольстившись,
успокоиться на феноменальной стороне жизни. Но, разбивая только эти иллюзии,
время не властно сделать что-нибудь больше. Как раз наоборот. Ощущение времени
как чего177


то такого, что уносит безжалостно и безвозвратно каждый настоящий миг в прошлое,
делает этот настоящий миг, вот сейчас долженствующий исчезнуть, таким дорогим,
таким бесценным, что переживание этого настоящего мига — углубляется бесконечно.
За явлением чувствуешь сущность, за призрачной видимостью безусловную реальность
и в момент переживаешь вечность. Но это самое переживание вечности как чего-то
безусловного реального, а переживание времени как чего-то призрачного, только
видимого говорит о том, что истинная жизнь, открывающаяся в вечности, — над
временем возвышается, и, таким образом, положительное восприятие вечности сквозь
время говорит о том, что время есть нечто такое, что должно быть поглощено
Вечностью.

И если время для людей с одним восприятием говорит о ничтожности и тленности
всех вещей в мире, о том, что все приходит, все погибает и рушится, все
превращается в ничто и что поэтому вся жизнь человеческая есть суета, — то это
же самое время людей с другим восприятием заставляет оторваться от внешней
обманчивой оболочки явлений, взглянуть в глубь жизни, увидеть, что везде и всюду
на каждом шаге нашей жизни сквозит лучезарная Вечность и что все поэтому в жизни
полно тем бесконечным смыслом, который не только не может быть уничтожен
всеуничтожающим временем, но, наоборот, сам должен привести к уничтожению
времени.

Таковы два основных отношения к времени. Другого отношения быть не может. Потому
что всякое другое отношение есть не отношение, а отсутствие отношения.

Я только обрисовал объективными чертами два возможных восприятия времени; я не
говорил пока о том, какое из них ближе к истине, какое имеет за собой больше
философских оснований. Принятый метод исследования не требует от меня подобных
доказательств. Ничего не утверждая пока с своей стороны, я попытаюсь теперь
выяснить, в каком отношении находятся конечные идеалы социализма и анархизма к
обрисованным двум восприятиям времени.

IV

Социализм и анархизм оба одинаково жаждут свободы. Оба одинаково ненавидят
рабство, хотят реального освобождения. Какое же отношение к времени требуется с
их стороны для того, чтобы время всей своей неотвратимой неизбежностью не стояло
им поперек дороги в их же собственном мировоззрении?

178

Если они станут на почву первого восприятия, то они должны будут прийти к такого
рода выводам:

Все живущее в силу безостановочного течения времени с каждым протекающим
моментом приближается к своему погружению в пустоту. Этого безостановочного
передвижения в пропасть нисколько не остановит наступление социалистического
строя. Пусть люди устроятся в тысячу раз удобнее, эстетичнее, приятнее, чем
можно нарисовать теперь в самых смелых мечтах. Все равно время будет двигаться
ровно с неизбежностью и при социалистическом строе так же, как оно движется
теперь. В каком же истинном виде обрисуется тогда жизнь всего человечества?
Жизнь отдельного человека — это небольшой островок, окруженный океаном небытия.
Каждый день бегущие волны времени смывают частичку острова, каждый день остров
тает и размывается, каждый день приближает его к полному и бесследному
погружению в волны. Теперь на этом островке человек страдает. Тогда пусть не
будет страдать. Но и тогда и теперь одинаково каждую минуту почва обсыпается под
ним, небольшой кусочек будущего, отведенный человеку, переходит в прошлое, нить
жизни кончается, и то, что только что было, — становится тем, чего уж нет. Жизнь
всего человечества тоже остров, в том же самом океане небытия, составленный из
множества — но не бесконечного множества маленьких пригоршней суши, которые
каждое мгновение уносятся временем. Будущее, от...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 8
• 9
• 10
• 11
• 12
• 13
• 14
• 15
• 16
• 17
• 18
• 19
• 20
• 21
• 22
• ...
• 45
• 46
• 47

Закладка в соц.сетях