Жанр: Философия
Сочинения
...ицая за ними какое бы то ни было доказательное значение.
Мы же, раскрывши основное заблуждение Н. Морозова, так с показаниями
манускриптов обращаться не можем и посвятим несколько страниц выяснению
характера и ценности отдельных мест об Апокалипсисе у древних христианских
писателей.
Первое по времени вполне определенное упоминание об Апокалипсисе мы находим у
Иустина Философа. Его сочинения: две Апологии и
Диалог с Трифоном
по
содержащимся в них данным хронологически датируются с полной несомненностью. Ими
Апологии приурочиваются к концу 40-х годов второго столетия,
Диалог
— к началу
60-х. Сочинения Иустина исхожены критиками и историками вдоль и поперек. Ни одна
строчка не оставлена без самого тщательного анализа. О них писали сотни
филологов и историков. Начиная с Магдебургских центурий, целый ряд таких крупных
исследователей, как Semler, Baur, Semisch, Otto, RitschI, Weitzacker,
Hilgenfeld, Aube и Moritz Engelharadt, посвящали Иустину и его
богословию
отдельные монографии *, кроме того, Иустина не мог обойти ни один из
многочисленных историков догм, историков древнехрист. литературы, историков
канона, апологетики, патристики: Иустина перелистывали тысячи нервных
критических рук, Иустина изучали несколько сотен наиболее критических мозгов
всего мира, и что же? никто, ни один из них не счел возможным строчки,
относящиеся к Апокалипсису, вырвать из общего контекста, все в один голос
признавали принадлежность писаний Иустина к половине второго столетия. Что ж,
разве мимо этого факта можно пройти молчанием? Некритичность Н. Морозова заходит
здесь до слишком осязательной степени.
Место у Иустина читается так:
239
Сюда же присоединяется, что у нас муж, именем Иоанн, один из Апостолов Христа,
в откровении, сделанном ему, предсказал, что верующие в нашего Христа будут жить
тысячу лет, а после того будет всеобщее, словом сказать, вечное воскресение всех
вместе, а потом суд
.
Н. Морозов, приведя это место (и затем латинский перевод его), говорит:
Это, насколько мне известно, единственная фраза, которой снабдил Иустина
средневековый редактор (или даже составитель) его сочинения
.
Н. Морозову, конечно, должно быть известно, что Иустин Философ писал не полатыни,
а по-гречески. И греческий текст его сочинений, вместе с инкриминируемым
местом, дошел до нас в очень большой сохранности. С другой стороны, нам
известно, что если б воскрес Диоген, зажег бы свой знаменитый фонарь и исходил
бы Европу средних веков от южных оконечностей Испании и Италии до северных и
восточных, ища хотя бы одного человека, который бы знал по-гречески настолько,
чтобы по-гречески составлять безукоризненно правильные фразы, то он такого бы
человека просто нигде не нашел. До Возрождения греческий язык для всей
культурной Европы был языком малоизвестным [1]. Не умели по-гречески читать и
понимать, и вдруг в этой обстановке появляется
средневековый редактор
, который
в качестве редактора обладал таким знанием греческого языка, что мог составить
целую фразу в шесть строчек и втиснуть ее в сочинения Иустина. Причем знание это
было так совершенно, что все многочисленные филологи, из которых некоторые знали
греческий язык чуть ли не лучше своего родного, — совершенно не заметили этой
средневековой вставки. Это фантасмагория! Или же... наш редактор был в
несомненных сношениях с диаволом и только средствами черной магии мог совершить
это непонятное чудо!
1 Напр., Эригена, великий философ IX в., делает вопиющие ошибки в своих
переводах с греческого на латинский.
За Иустином следует Ириней *.
Если у Иустина только говорится об Апокалипсисе и дается парафраз
апокалиптических мыслей, то у Иринея приводятся цитаты из Апокалипсиса. Напр., в
XXVI гл. 5-й книги
Против ересей
говорится:
Еще яснее о последнем времени и о
десяти царях его, между которыми разделится владычествующее ныне царство,
показал уче240
ник Господа Иоанн, в Откровении изъясняя, что такое десять рогов, виденных
Даниилом; он говорит, что ему так было сказано: и десять рогов, которые ты
видел, суть десять царей, которые еще не получили царство, но примут власть со
зверем на один час. Они имеют одни мысли и передадут силу и власть свою зверю.
Они будут вести брань с Агнцем, и Агнец победит их, ибо Он есть Господь
господствующих и Царь царей
.
Такие же определенные цитаты из Апокалипсиса рассыпаны по всей 5-ой книге Иринея
[1]. Н. Морозову ввиду многочисленности этих цитат приходится все сочинение
Иринея
Против ересей
из II в. перенести в V. Это он делает простой ссылкой,
что и Гарнак относит сочинение
Против ересей
— к началу пятого века. Но, вопервых,
если бы это было и так, то это мнение не является достоянием науки, а
является личным мнением Гарнака, а разве мало частных мнений у различных
исследователей? А во-вторых, и это — главное: Н. Морозов, ссылаясь на Гарнака,
вовсе не говорит, на какое именно сочинение Гарнака он ссылается, очевидно, сам
он этого сочинения не читал, а так от кого-нибудь это услышал. Но можно ли
доверять в таких случаях слуху, чужим словам? Чтобы проверить Н. Морозова, я
взял томы Наrnak'a
Die Chronologie d"er" altchristlichen Literatur bis
Eusebius
*, перечитал все, что написано в них об Иринее и увидел, что Гарнак ни
одним словом не обмолвли-вается о том, что
5 книг против ересей
написаны не во
II, а в V столетии, а между тем где же и писать об этом Гарнаку, как не в
Хронологии древнехристианской литературы
. Не имея под руками всех сочинений
Гарнака, я не мог пересмотреть их всех, но для того чтобы еще более убедиться в
неправильности ссылки Н. Морозова, я взял первый том новейшей и одной из лучших
историй древнехрист. литерат. —
Geschichte d"er" altkirchlichen Literatur
Bardenhewer'a** и, пересмотрев главу об Иринее, еще раз убедился, что никаких
заявлений об отнесении
5-ти книг против ересей
к 5-му веку в критической
литературе и нет. Что же получается? Неужели Н. Морозов считает возможным
ссылаться на несуществующие авторитеты — выдумывать факты, которых нет? Это
слишком тяжелое подозрение получает характер полного вероятия после изумительной
реплики Н. Морозова на слова Тертуллиана об Апокалипсисе.
1 XXXVIII гл., XXX, XXXIV, XXXV и т. д.
У Тертуллиана, писавшего в начале III века, в его сочинении против Маркиона есть
определенное свидетельство об Апокалипсисе.
Вот в каком виде приводит его Н. Морозов:
Имеем и Иоанна вскормленные церкви, ибо хотя Марцион отвергал его откровение,
однако ряд епископов, рассмотревший дело до начала, постановил автора в Иоанне
.
Приводя затем латинский текст этой фразы. Н. Морозов говорит:
Уже самое безграмотное выражение этой фразы вскормленные церкви
показывает,
что она должна принадлежать перу средневековых переписчиков
. Опять напраслина
на бедных средневековых тружеников! Если бы Н. Морозов на волосок внимательнее
отнесся к приведенной фразе Тертуллиана, он должен был бы увидеть, что
безграмотность выражения
вскормленные церкви
должна быть отнесена не на счет
средневековых переписчиков, а на счет одного только Н. Морозова. Н. Морозов,
очевидно, абсолютно не знаком с латинским языком, не знает его самым
элементарным образом. В тексте говорится:
Habemus et Ioannis alumnas
ecclesias
. Раскройте какой угодно латинский словарь, и вы увидите, что имя
существительное alumna нигде не передается на русский язык причастием:
вскормленный, -ая, -ое
. Alumna — значит питомица, воспитанница. Вставляем это
первое и буквальное значение слова
alumna
в фразу Тертуллиана, и у нас
получается:
у нас есть Церкви, питомицы Иоанна
, т. е. такие Церкви, которые
насаждены были Иоанном, которые поддерживались его заботой. Что же нелепого, что
же безграмотного в этом выражении? Решительно ничего. Еще из гимназии мы помним
выражение из овидиевских Метаморфоз, что Мидас
Silenum reddit alumno *.
Что получилось бы, если б Н. Морозов и здесь alum-no перевел
вскормленному
?
Очевидно, ему пришлось бы и этот подлинный овидиевский стих объявить подложным.
Но почему ж тогда не объявить подложными солнце, луну, всех людей и все
мироздание? Тут, как и в своем толковании 6-ой главы, Н. Морозов делает свои
выводы и свои построения, исходя не из текста, а из заведомо ложного и ни на чем
не основанного своего перевода. Но этот печальный факт совершенно выходит из
пределов логического обсуждения. Подобные факты подлежат только констатированию,
но не опровержению [1].
1 Не могу не отметить и следующих изумительных приемов в аргументации Н.
Морозова. Он говорит, что
конь темный
должен обозначать Меркурия, ибо Меркурий
в полном смысле планета-невидимка. Но спрашивается, мало ли чего на небе не
видно? Почему ж из этого
не видно
останавливаться на Меркурии, а не на какихнибудь
созвездиях Млечного Пути? Подобный же логический произвол Н. Морозов
допускает и в другом вопросе. Он говорит: из биографических данных Иоанна
Златоуста неизвестно, где был он в 395-м г., и отсюда делает заключение:
следовательно, он был на Патмосе. Логическая необоснованность подобного
утверждения становится очевиднее из сопоставления с историческими данными. За
пребывание Иоанна Златоуста на острове Патмосе не говорит решительно ничего. О
пребывании же Апостола на Патмосе есть прямые свидетельства Климента и Оригена.
Так, Климент говорит, что ап. Иоанн,
###
**; Из Оригена же видно, что это было
общее мнение предания:
###
***. Herzog. Real Encyclopadie, B. VI, S. 727.
Теперь перейдем еще к одному свидетельству об Апокалипсисе.
Н. Морозов, упоминая об Оригене, Викторине, Севере, обходит молчанием
отца
церковной истории
Евсевия *. Между тем обойти Евсевия Н. Морозов совершенно не
может. Если Иринея он не принимает потому, что ссылается на несуществующее
мнение Гарнака, то в отношении Евсевия он не делает даже и этого, и почему он
это не делает — совершенно неизвестно.
Во-первых, сочинение его о
Церк"овной" истории
датируется точно, 20-ми годами
IV столетия, и если б можно было спорить, в каком именно году она написана, то,
во всяком случае, год смерти его известен в точности. Он умер в 340-м году, т.
е. за 55 лет до 395 года. Принадлежность
Церковной истории
Евсевию совершенно
несомненна. Ее не заподозривал никто.
Во-вторых, у Евсевия находится не одно случайное место об Апокалипсисе, которое
с кое-каким вероятием можно было бы объявить позднейшей вставкой. Нет, Евсевий
говорит об Апокалипсисе много раз в самых различных синтаксических вариациях.
Вырвать эти места из контекста бескровно — совершенно нельзя. Эту операцию
нельзя совершить, не искалеча несколько десятков страниц связного изложения
Евсевия.
В-третьих, Евсевий не сам только свидетельствует об Апокалипсисе; он приводит
весьма важные свидетельства из более древних авторов — и иногда из тех их
произведений, которые до нас не дошли.
а) В книге IV, главе XVIII он говорит, что Иустин
упоминает и об Откровении
Иоанна и ясно усвояет его сему Апостолу
.
б) В книге IV, гл. XXIV Евсевий говорит, что у Феофила Антиохийского, писателя
II века, помимо дошедших до нас трех книг к Автолику было еще не дошедшее до нас
сочинение
Против ереси Гермогена
, в котором тот приводит свидетельство из
Откровения Иоанна.
в) В книге IV, гл. XXVI, перечисляя сочинения Мели-тона, епископа Сардийского,
писателя II века, Евсевий говорит, что им было написано целое сочинение
Об
Откровении Иоанна
.
г) В книге III, гл. XXVIII Евсевий вскользь, в придаточном предложении,
упоминает, что современник его Дионисий, епископ Александрийский, во второй
книге
Обетовании
(###)
говорит нечто об Иоанновом Откровении
.
д) Наконец, в кн. III, гл. XXV, передавая, конечно, не свое личное мнение, а
общецерковное, Евсевий делает попытку определить канон новозаветных книг. И вот,
после
святой четверицы
Евангелий, после Деяний и Посланий Апостольских он, с
некоторой оговоркой, помещает и Откровение Иоанна.
Вот, таким образом, гора каких древних манускриптов свидетельствует против даты
Н. Морозова. Эта же дата базируется на совершенно фантастическом переводе 2-го и
8-го стиха 6-ой главы Апокалипсиса.
На одну чашку весов кладется, таким образом, конъектура филолога-дилетанта,
делающего элементарнейшие ошибки в переводе с латинского языка, совершенно не
умеющего обращаться с историческим материалом, а на другую — авторитетные
показания филологии и исторической критики, утверждающие подлинность и древность
тех документов II, III и IV-ro вв., которые упоминают об Апокалипсисе.
Не нужно, конечно, и говорить, в какую сторону нагнутся весы. После всего
вышеприведенного это излишне.
В заключение не могу не сказать следующего: в предисловии ко второму изданию Н.
Морозов говорит:
Сочувствие, с которым было встречено читателями Откровение в
грозе и буре
, ободряет меня и в другом предприятии совершенно того же рода:
закончить мою книгу Пророки
, тоже начатую во время моего заключения в
Алексеевской равелине и в Шлиссельбурге. Дело в том, что древние пророки
Иезекииль, Даниил, Захария и Малахия тоже были астрологами. У них фигурируют те
же звери и планетные лики, дающие возможность вычислить время появления этих
книг и приводящие тоже к совершенно неожиданным результатам
.
Нельзя не порадоваться, что
Откровение в грозе и буре
написано раньше
Пророков
. Книги пророков, по сравнению с Апокалипсисом, в смысле времени их
написания и жизни их авторов датированы очень слабо. У древних писателей мы не
найдем на них ссылок, как нашли ссылки на Апокалипсис. Незащищенность
Пророков
поэтому очевидна. О них можно фантазировать что угодно. И эти фантазии нельзя
опровергнуть положительными данными. Пророкам пришлось бы терпеливо выносить
все, что бы Н. Морозов о них ни написал.
Но теперь дело обстоит иначе.
Откровение в грозе и буре
обнаружило с полной несомненностью фантастичность
основной идеи Н. Морозова, ненаучность его рассуждений, некритичность его
методов. Если он обещает с пророками проделать ту же самую операцию, которую он
проделал с Апокалипсисом, то этим он заранее ставит крест на своем новом, еще не
появившемся произведении.
Пророки
Н. Морозова или должны быть написаны по
совершенно новому методу, или же в научном отношении они будут таким же
недоразумением, каким, после всего вышесказанного, приходится признать
Откровение в грозе и буре
.
Н. Морозов неправильно понимает сочувствие общества к его произведению. Общество
чтит в нем страдальца, борца за идею. Отсюда понятен необыкновенный интерес к
его книге. Но от сочувствия к человеку, которому выпал исключительный жребий
оставшегося в живых мученика, до научного признания высказанных им мыслей —
целая пропасть.
Сочувствие это необходимо. И горе тому обществу, которое не сумело бы чтить
таких людей, как Н. Морозов. Но вместе с тем: горе тому обществу, которое может
серьезно признавать такие незрелые плоды мысли, как
Откровение в грозе и буре
!
Этим признанием оно выносит себе приговор в умственном несовершеннолетии.
МЕТОДЫ ИСТОРИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ И КНИГА ГАРНАКА
СУЩНОСТЬ ХРИСТИАНСТВА
*
Книга А. Гарнака
Сущность христианства
представляет из себя стенографическую
запись 16-ти лекций, прочитанных им в Берлинском университете в зимний семестр
1899—1900 г. Как ни мало знакома русская публика с научными исследованиями по
истории христианства — имя Гарнака, хотя бы понаслышке, известно почти всякому.
А. Гарнак —
специалист
в тех вопросах, сущность которых он взялся изложить в
настоящих лекциях. Кажется, нет ни одной области в истории первоначального
христианства, которую бы Гарнак не обогатил собственным исследованием, всегда
ценным и всегда интересным. Свои заключения, свою общую точку зрения он строит,
имея в виду груды сырого материала, и старается всегда говорить только то, что
говорят сами факты. Едва ли можно отыскать другой пример такого бережного и
добросовестного отношения к источникам, как у Гарнака. И это тем более
замечательно, что Гарнак не просто сухой кабинетный ученый, которому почти все
равно, что он исследует: какие-нибудь болотные ратории или самые больные места в
истории человечества. Гарнак обладает большою религиозной чуткостью, громадным
вниманием внутренним к тому, что исследует, и громадною любовью, которая сквозь
бездушные печатные страницы позволяет почувствовать в нем крупную религиозную
индивидуальность.
Все эти условия, вместе взятые, казалось бы, могли его
Сущность христианства
сделать книгой классической, т. е. такой книгой, в которой некоторые, по крайней
мере главные, вопросы, сюда относящиеся, были бы разрешены окончательно. Однако
про книгу Гарнака сказать это совершенно нельзя. Ни один из главных вопросов не
разрешается в ней окончательно. И это не потому, что Гарнаку в смысле знаний и
полготовки чего-нибудь
недоставало, а потому, что самая природа этих вопросов такова, что решить их
окончательно нельзя, оставаясь на почве науки. Нужно не побояться дебрей
гносеологии и религиозного умозрения, а Гарнак сознательно (бессознательно, сам
того не замечая, он сходит не раз) сходить с почвы науки не хочет; книгу Гарнака
можно назвать классической только в том смысле, в каком можно назвать
классической
La vie de Jesus
Ренана или
Das Leben Jesu
Штрауса *. Она
является полным, цельным и ярким выражением всех лучших сторон современной
богословско-исторической науки. Это как бы точное зеркало, в котором отразились
выпукло, до мельчайших подробностей строение современных методов исследования и
те результаты, которые достигнуты исторической наукой в области первоначального
христианства за последнее поколение.
Но Гарнак хочет обрисовать
сущность
христианства. А ведь
сущность
— слово
даже происхождения метафизического. Из науки давно уже изгнаны всякие
сущности
. И одно желание проникнуть за внешний облик явлений, скинуть лицевой
покров с вещей для того, чтобы проникнуть в их сердцевину, в их сущность — одно
уже это желание является недопустимым с точки зрения позитивной науки. Сам
Гарнак, очевидно, чувствуя шаткость почвы, на которую вступил, в первой же
лекции пытается дать определение той
сущности христианства
, которую он хочет
излагать, и методологически обосновать свое право на такое исследование. И нужно
отдать полную справедливость: в этой вступительной лекции очень выпукло
отразилась философская беспринципность, непродуманность и условность методов
современной исторической науки вообще и в частности тех ее разветвлений, которые
исследуют первоначальное христианство.
Я понимаю, насколько смело и решительно мое последнее утверждение. И я никогда
бы не осмелился его сделать, если бы не чувствовал, что у меня есть достаточные
к этому основания. Эти основания я постараюсь изложить с возможной краткостью,
ибо только таким путем станет возможно действительно критически разобраться в
книге Гарнака и в тех первостепенной важности вопросах, которые она затрагивает.
Гарнак ставит себе задачу разрешить исторически вопрос о сущности христианства и
поясняет при этом, что под словом
исторически
он разумеет
средствами
исторической науки
. Я уверен, что у громадного большинства читателей ничего не
шевельнется в душе в ответ на такую постановку вопроса. И сам Гарнак, ставя
вопрос именно так, должно быть, чувствует себя очень крепко, потому что он стоит
при этом на твердой почве принятых везде и всюду и как будто бы неоспоримых
представлений о методах, средствах и задачах исторического исследования.
А между тем, если попробовать хотя на мгновение освободиться от власти научных
традиций, заставить себя с достаточной отчетливостью представить, что,
собственно, означает задача исторически решить вопрос о сущности христианства,
то тут представится много весьма любопытных вещей. Традиция страшна и опасна
тем, что, всем своим авторитетом надавливаясь на исследователя, она заставляет
не только решать вопросы в определенном, уже заранее обозначенном направлении,
но влияет решающим образом и на самую их постановку. Она слишком часто
обезличивает эти вопросы, делает их какими-то вопросами
вообще
, т. е., другими
словами, в частности не захватывающими никого и потому, может быть, никому и не
нужными, и так как вопросы
вообще
несомненно удобнее, спокойнее и менее
мучительны, чем вопросы в частности, на которые ответить не так-то легко, то у
всякого исследователя является великий соблазн закрыться от мучительных личных
вопросов вопросами безличными, т. е. традиционными формами их постановки. От
этого соблазна уберегаются слишком немногие исследователи (те, которым
приходится прокладывать новые пути), и только этим можно объяснить, что целые
тысячи представителей исторической науки (в том числе и Гарнак) как будто бы
даже и не подозревают всей сложности, которая возникает, когда к их привычным
приемам исследования подойдешь с человеческими, живыми вопросами, — вопросами в
том виде, как они действительно возникают.
Вот основной из этих вопросов:
Если и в историческую науку должен проникнуть дух философского критицизма, если
основные проблемы исторического исследования должны ставиться и разрешаться
критически, то, несомненно, первым делом сознательного историка должен явиться
вопрос: в чем и где лежат границы исторического исследования. О самой наличности
границ не приходится ставить вопроса ввиду полной очевидности того, что какие-то
границы непременно имеются.
Для того чтобы эти границы обозначились с большей или меньшей ясностью,
необходимо определить те твердые, с полной достоверностью известные нам пункты,
между которыми должны лежать эти границы. Первым таким пунктом, в своем роде
terminus a quo *, будут составлять все наличные средства исторического
исследования, т. е., с одной стороны, доступный историку материал, а с другой —
вся техника разборки, проверки и оценки материала с точки зрения его годности
служить в качестве материала. Что же касается второго пункта, так сказать,
terminus ad quern**, — то им может явиться только идеал исторического познания,
т. е. историческое познание, взятое в том его предельном идеальном виде, когда
оно освобождается от всех фактических и, значит, по существу случайных для него
затруднений (отсутствие, напр., материала), — другими словами, когда
допускается, что все задачи исторического исследования действительно выполнимы,
т. е. когда задачи эти берутся в их чистом виде, безотносительно от того,
имеется или не имеется у нас фактическая возможность их выполнить. И вот,
сопоставив наличные силы и средства исторического познания с его задачами,
взятыми в их чистом виде, мы сразу ясно увидим ту черту, которую историческому
познанию только как историческому в силу самой природы его не перейти никогда.
Первый пункт ясен. Это не только весь имеющийся у нас налицо материал в
настоящее время, но и весь реально возможный материал в будущем, т. е. материал,
который получится от всех будущих раскопок, от всех новых нахождений всяких
манускриптов, табличек, утерянных памятников. Сюда же относятся все имманентные
материалу, т. е. не выходящие из тех данных, которые в нем непосредственно
имеются, методы классификации материала по эпохам, по месту и по степени его
чистофактической достоверности. Опять-таки методы эти нужно взять не только в их
теперешней часто недостаточной и ошибочной форме, но в той, может быть,
значительно улучшенной и технически усовершенствованной их постановке, которую
дадут им дальнейшие поколения исследователей.
Второй же пункт для обычного понимания представляет из себя полную
неопределенность. Над ним, сколько я знаю, никто не задумывался серьезно, и
этим, кажется, только можно объяснить, почему до сих пор совершенно нет
разработанной критической теории исторического познания.
Задачи исторического исследования, взятые в их чистом виде, определяются
предметом исторического познания.
Что же является предметом исторического познания? Или точнее: что познается и
должно познаваться историей?
Для того чтобы не сойти на спорную и условную почву, я не стану обрисовывать
внешние границы области, подлежащей историческому исследованию. Тут могут быть
бесконечные споры—какой век, положим, в римской истории считать за начало
исторической эпохи: десятый или третий? Что считать главной задачей истории,
исследование эволюции политических форм и учреждений, исследование
хозяйственного строя или же развитие в области мысли и духовных явлений? И эти
споры таковы, что устранить их, оставаясь на какой-нибудь частной, не
всеобъемлющей точки зрения, совершенно нельзя.
Я возьму тот пункт в предмете исторического познания, который невозможно обойти
ни с какой точки зрения и который поэтому является бесспорным.
Если отвлечься от всех ограничений, являющихся чисто фактическими, а значит, и
не в самой природе исторического познания лежащими, то что должно познаваться
историей? Если представить, что весь необходимый материал о каждой самой
малейшей детали исторического процесса нам доступен и известен, — то как бы
обрисовались задачи исторического исследования? Это представить необходимо, для
того чтобы обрисовался идеал исторического познания, т. е. тот нормальный образ
его, который определяется самой природой его, а не теми условными (в логическом
смысле) затруднениями, которые зависят от количества материала, доступного нам,
или от количества даровитых людей, посвящающих свои силы историческому
исследованию.
Итак, что дол
...Закладка в соц.сетях
