Жанр: Философия
Сочинения
...ь чудовище — Кентавр, Я не спорю против того, что
вершина Кантовой мысли действительно покрыта туманом, но, если мы не предпишем
себе, чтоб наше рассмотрение кантовского тумана заволакивалось туманом и само
было туманным, мы не должны особенно удивляться тому, если диалектическое
исследование вместо риторических
далей
увидит в вершине Кантовой мысли те
самые мрачные пещеры, наполненные туманом, в коих зародился чудовищный Кентавр
современного германизма. И тогда многочисленное потомство этого кентавра —
мелкие blonde Bestien * — окажутся в ближайшем духовном родстве с туманной
вершиной немецкой мысли.
Чтоб покончито с туманом г. Брусиловского и перейти к Плеядам г. Пасынкова, я
скажу, что сущность кантовского
тумана
как раз и состоит в ирреализации
земного. Меонизация внутреннего и внешнего опыта, уничтожение светлых,
расчленяющих и организующих онтологических форм действительности, свойственное
глубочайшему духу философии Канта, и есть ничто иное, как фабрикация меонической
туманности, в себе самой несуществующей и в то же время поглощающей все
существующее. Насильственный процесс ирреализации земного по светлым законам
Олимпа — бросает в объятия ирреализирующего тот самый туман (или
Нефелу
), из
которого рождается меонический монстр — германский милитаризм. Сама же немецкая
мысль ввергается в огненное вращение Иксионова Колеса **.
327
Что же касается до Плеяд, на которые устремлен был взор Канта, то одно простое
упоминание их ровно ничего не доказывает. Кант с пафосом говорит о звездном
небе, но вряд ли найдется другой философ, который бы с такою силою, как Кант,
обездушивал и обессмысливал звездное небо. Вечную славу звездных пространств,
священно переживаемую древностью, средними веками и православием, стали
расхищать философы нового времени, и это расхищение до предела своего было
доведено именно Кантом. Для Канта звездное небо — только явление чувственности,
только голый феномен, беспредельная, холодная пустота, астрономическая карта.
Если бы его действительно волновало звездное небо и он чувствовал его священную
значительность и его горный, внутренний смысл, он должен был бы отринуть туман,
который вырастал из его феноменализма и чрез который он попадал в объятия
Нефелы. От созерцания
Плеяд
ничего не родилось в философии Канта, а от
вершинного
тумана
— весь запутанный железный ее остов, с которого начинается
господство германской идеи в истории. А. Белый остроумно подчеркнул
несовместимость звездного неба и феноменализма.
Вдали иного бытия
Звездоочитые убранства...
И вздрогнув, вспоминаю я
Об иллюзорности пространства
*.
Теперь, в заключение, позвольте мне сделать еще одно небольшое последнее
замечание, которое (если только оно будет услышано!) должно установить
правильную перспективу на все вышесказанное.
Я старался установить линию от Канта к Круппу; я указал мимоходом, что у Канта
есть предки: Экхарт, Лютер, Беме. Эту линию я рассматриваю как магистраль, т. е.
как большую, широкую и торную дорогу в историческом развитии и в историческом
выявлении германского начала. Но магистралью, имеющей огромное и первенствующее
значение для внешней судьбы народа, ее прокладывающего, отнюдь не исчерпываются
все пути духа в том же самом народе. Кроме указанной магистрали, мы имеем еще в
немецком народе иные линии духовного развития и иные преемства. Эти линии
исторически малодейственны и тем не менее полны внутренней глубочайшей, я бы
сказал вселенской, значительности. Я имею в виду прежде всего чистейшую не
только в классическом, но и религиозном смысле линию старой немецкой музыки, а
затем светлые вершины немецкой поэзии: Шиллера, Гете, Новалиса.
Мне не хотелось бы, чтоб моя духовная борьба против магистрали: Экхарт, Кант,
Крупп, была ложно истолкована как отрицание только что упомянутых благороднейших
линий в манифестациях германского духа. Моя вражда не против субстанции
немецкого народа, а против его дурной, чудовищной модальности, в которую он
оказался теперь вовлеченным своим 70-миллионным составом. И я хочу надеяться,
что победа России будет не простым сокрушением германского могущества, но и
освобождением лучших сторон немецкого духа из-под ига тяжелой, сокрушительной
магистрали. Я верю, что и здесь должна проявиться с особым духовным сиянием
освободительная миссия православной России. Наше чудесное воинство, подобно
своему святому патрону—- Георгию Победоносцу, — должно поразить насмерть
германского Дракона лишь для того, чтобы освободить его пленниц; среди же
пленниц этих находятся не только народности, порабощенные тевтонским засилием,
но и порабощенная магистралью, отдавшаяся Люциферу и духам злобы поднебесной
душа самого германского народа.
АВТОНОМНАЯ АРМЕНИЯ
Как только началась война с Турцией, досужие люди занялись вопросом о будущей
организации турецкой Армении. В то время как над несчастной страной,
периодически вырезываемой, загорелась заря великого и полного освобождения от
многовекового и жестокого мусульманского ига — какие-то спокойные и невозмутимые
политики
стали заниматься изобретением отвлеченного, надуманного и чрезвычайно
шаблонного
проекта
будущей армянской автономии.
В этом проекте все нелогично и все антиреально. По мысли приверженцев проекта,
автономия должна распространиться лишь на турецкую Армению.
Мы, — говорили
некоторые представители русских армян, — для себя ничего не желаем. Армянам
хорошо живется под сению российских законов. Мы говорим лишь о той области,
которая с помощью Божьей будет завоевана русским оружием
. Это заявление
вызывает большое недоумение. Если оно искренно, то нелогично. Если логично, то
неискренно. Русским армянам живется в России хорошо. Чего же в таком случае
можно желать армянам турецким?
Не того ли, чтобы и им жилось так же хорошо, как армянам русским? Но в таком
случае зачем автономия? Тогда турецкая Армения должна войти в состав великой
России, и армяне турецкие этим самым воссоединятся с той большой, более
культурной и зажиточной частью армянского народа, которая давно уже
обжилась
и, я бы сказал,
сроднилась
с огромным домом российского государства.
Автономия, которая была бы особенностью одной части Армении и отличала бы ее от
другой, — оказалась бы в таком случае лишь преградой для объединения и
задерживала бы полное и возможно более тесное слияние двух разрозненных,
исторически разъединенных частей армянского народа. Поэтому те, кому дорого
подлинное объединение многострадального тела армянской народности, должны желать
прежде всего, чтобы армяне, освобождаемые из-под турецкого ига, попали в те же
самые условия, в каких живут русские армяне, т. е. вошли бы в состав русского
государственного единства.
Однако ж некоторые, особенно представители армянской интеллигенции, хотят
автономии, т. е. отдельности, особых условий для турецкой Армении. В чем же
дело?
Очевидно, под нелогичностью скрывается темная или затаенная мысль. Автономия
нужна не только для того, чтобы турецким армянам жилось хорошо (как живется
русским армянам), но и для чего-то другого. Кроме хорошей жизни, приверженцы
проекта
желают для турецкой Армении какого-то особого плюса по сравнению с
Арменией русской.
В чем же состоит этот плюс? Вряд ли нужно особенно задумываться, чтобы разгадать
эту загадку. Плюс будет состоять в большей степени самоуправления, в большей
доле местной свободы, а может быть (кто знает?), в большей независимости от
русского государства. При такой постановке вопроса можно начать рассуждать почти
с математической точностью. Часть народа армянского, обладающая некоторым
положительным плюсом по сравнению с другой частью, станет идеалом для последней,
и обладание этим плюсом сделается тайным помыслом и желанием тех, кто плюса
этого будет лишен.
Другими словами, Армения русская не к себе будет тянуть Армению турецкую, а сама
будет тянуться к ней. На окраине своего государства мы создадим, таким образом,
своими собственными руками центробежные стремления, которые при случае могут
быть использованы нашими многочисленными врагами, и тогда в среде лояльнейшего и
сроднившегося с Россией армянского народа мы можем возыметь целый ряд
неожиданных и горестных трудностей.
Но, кроме отсутствия государственного смысла, в этом проекте есть еще внутренние
несообразности и полная отрешенность от конкретной действительности.
В самом деле, турецкая Армения для приверженцев проекта, несмотря на видимую и
как будто исключительную заботу именно о ней и только о ней, является
замаскированным средством, а отнюдь не целью. Создание плюса, может быть, нужно
не турецкой Армении, а только русской. Через утверждение плюса в турецкой
Армении русские армяне могут надеяться в не столь отдаленном будущем овладеть
этим плюсом и для себя. Видимое бескорыстие авторов проекта является на самом
деле
очень
дипломатическим
и в восточном вкусе. Что турецкой Армении не нужна
никакая
автономия
— в этом не может быть никакого сомнения. Кто сколько-нибудь
знаком с зверским бесправием, в котором живут турецкие армяне, тот не может не
согласиться, что переход их в русское подданство будет для них выходом из почти
адского состояния, т. е. настоящим блаженством. Как сообщают газеты, в настоящую
минуту турки убивают армян за радость, которая сквозит в их лицах при вести о
приближении русских войск. Велика должна быть радость эта, если ее не умеют
скрыть при всей опасности быть убитым за ее обнаружение!
Конечно, не этим несчастным нужна
автономия
. Если их перестанут грабить,
насиловать, жечь и уничтожать, в самом буквальном, физическом смысле слова, — то
это предел их желания.
Автономия
нужна для тех, кто не довольствуется
сравнительно очень широкими правами, которыми пользуются русские армяне. Армяне
имеют в России: безусловную свободу вероисповедания, совершенную церковную
автономию, преподавание в школах на своем родном языке и полное политическое
равноправие с коренным русским населением. Приверженцы
автономии
не
довольствуются и этим. В таком случае они хотят больших прав, чем те, коими
пользуется в русском государстве само русское население.
В этом желании как таковом нет ничего незаконного. Стремиться к свободе и к
возможно более широкому самоуправлению естественно и неизбежно. Но форма этого
стремления, облекающаяся в проект частичной и половинной
автономии
, явно
несостоятельна.
Русское государство и русский народ не могут допустить того, чтобы одна часть
населения Российской империи обладала какими-то преимуществами и прерогативами
сравнительно с другими частями населения. Стремление к такому плюсу, которым не
обладает все население империи, является по замыслу своему антигосударственным и
сепаратистским. Государственная жизнь, если она только развивается нормально
(как это мы видим в Соединенном королевстве), идет от центра к периферии, а не
от периферии к центру. Рост и развитие новых государственных форм должны быть
делом всероссийским и общероссийским, проходить через коренное население России
к окраинам, а не обратно.
Проекты отдельных автономий, не основанные на общем принципе всероссийского
законодательства, являются не ступенями к достижению новых, более свободных форм
государственной жизни, а всего лишь помехой и задержкой, ибо здоровая
государственность неизбежно вступает в борьбу с центробежными стремлениями, а
эта борьба, вызывая напрасные и ненужные ожесточения, задерживает рост свободы
внутри государства.
В такую ответственную и трудную эпоху, как наша, не следует и плодить бумажные
проекты и без всякой нужды усложнять и без того сложную картину бесчисленных и
разнообразных проблем, восставших со всех сторон перед Россией. Во всякого рода
прогрессе движение идет двумя параллельными линиями. Одна линия отмечает
нарастание сложности, ибо жизнь и потребности ее усложняются, другая же отмечает
процесс упрощения. В достигнутой сложности производятся
сокращения
и сведения
к более простым формам. Одна линия усложнения, без второй линии, упрощающей,
очень скоро привела "бы" все человечество к настоящему хаосу.
Нам нужно стремиться переходить к новым, более сложным формам государственного
строительства там, где этого повелительно требует жизнь (Польша,
Константинополь, славянство), и упрощать те напрасные усложнения, которые
вызываются не подлинными потребностями жизни, а отвлеченными
идеологиями
(
укра-инофильство
и проект автономной турецкой Армении).
Последний проект особенно характерен своей явной надуманностью и
неорганичностью.
Армяне турецкие должны получить то, что имеют армяне русские. Вся же
воссоединенная Армения может дальше расти и политически развиваться лишь в ритме
и в созвучии с общим ростом государственности русской. И. конечно, армянский
народ ни о чем другом не мечтает.
ОСТРИЕ РУССКО-ПОЛЬСКИХ ОТНОШЕНИЙ
Вряд ли кто-нибудь станет отрицать, что острие русско-польских отношений —
религиозное, не племенное, не территориальное, не политическое, не
экономическое, а вероисповедное. Так было в жестокую годину Смутного времени,
так есть, к великому счастью, и в ответственную годину настоящего светлого и
ясного времени. Поляки одинаково с русскими народную душу свою полагают не в
тленных феноменалистических планах истории, не в одном только материальном
довольстве и не в воле к порабощению других народностей, а в разрешении неких
вечных, онтологических задач, поставленных высшим смыслом истории и Божественной
Правдой. Польша с великим порывом и страстью сознает себя священным авангардом
католичества в его движении на Восток, Россия смиренно чувствует себя наиболее
крупным всемирно-историческим телом православия. Конечно, кроме этого основного
контраста, есть много и других более мелких контрастов. Но я намеренно от них
отвлекаюсь.
Я обращаю внимание на религиозное острие вопроса, которое остается в силе при
самом братском и солидарном разрешении всех других вопросов. Впрочем, я убежден,
что шила в мешке никакой
дипломатией
и никакими дружественными и политическими
умолчаниями не утаишь, и без самого усиленного внимания к острию, без новых
творческих фактов религиозного порядка истинно братских отношений между Польшей
и Россией не может установиться, даже если бы над этим стали трудиться много
политиков, много дипломатов и много самых талантливых государственных людей.
Между русскими и поляками должен открыться существенный обмен мнений на тему об
острие, произойти религиозное взаимоопределение. Это не может свершиться в один
день, но это настоятельно необходимо. Что скажут поляки и как они отнесутся к
проблеме религиозно334
го острия, это, конечно, покажет олижаишее оудущее. Мы можем только сказать, что
с великою жаждою ждем от них их слова и их религиозных высказываний. В надежде
на то. что мое обращение не останется без ответа, я попытаюсь сформулировать то,
что, по моему крайнему разумению, может сказать о религиозном острие
православное русское сердце, то сердце, которое трепетно радуется сближению и
братскому единению с великим единоплеменным народом, то сердце, которое хотело
бы быть свободным как от конфессионального ослепления и исторических
предрассудков, так и от малейшего забвения своих нетленных, вечных святынь.
Я много думал и размышлял и после долгого испытания вопроса со всех сторон
пришел к выводу, что русское и православное сердце могло бы обратиться к полякам
с такой приблизительно речью:
Братья поляки! Не в пример многим народам, вы больше всего дорожите своим
религиозным предназначением. Мессианская идея у вас расцветает особенно пышным
мистическим цветом. Прежде всего примите от нас привет за эту особую страстность
и особую патетичность вашего отношения к своему высшему, сверхисторическому
назначению. Ваш повышенный, часто пламенный интерес к нетленному лику своего
народа, ваши порывистые и возвышенные стремления постигнуть Богу предстоящую
душу Польши не могут не находить в нас самого горячего отзвука. Мы также ищем
своего лика не на земле, а на небе, мы также в лучших представителях нашего
народного гения горняя мудрствуем и горняя взыскуем. Несомненно, что мы, как и
вы, вносим в религиозность черты нашей национальной психологии. Не в укор я хочу
сказать это. В доме Отца обителей много, и каждый горящий светильник пред
престолом Господним желанен и навеки благословен. У нас может быть только одна
забота — чтобы светильник чисто и свято горел.
Но в то же время мы, как и вы, душу свою полагаем не в своих народных
особенностях как таковых, а в нашей верности и в нашем служении святыне
сверхнародной и абсолютной. Для вас такая святыня — католичество, для нас —
православие.
Не будем закрывать глаз. Между тем и другим — огромная разница. Я менее, чем
кто-либо другой, склонен отрицать глубокую пропасть, разделяющую психологию
религиозности католической от психологии религиозности православной. Еще менее
склонен я затушевывать великое провиденциальное различие в судьбах и
исторических путях Церкви восточной и Церкви западной. Но вот вопрос: заходит ли
это разделение до последней мистической глубины? Что, одному Богу мы служим или
же двум?
Не нужно хладной терпимости! Было бы тягчайшим взаимным оскорблением, если б
русские и поляки, во имя нигилистического принципа ложно понятого либерализма,
стали бы терпеть
святыни друг у друга приблизительно так, как просвещенное
государство терпит на своей территории шаманство или другие формы древнейших,
уже оставленных заблуждений. Такую терпимость с гордостью должны отклонить как
русские, так и поляки. Эта терпимость означала бы взаимопрезрение — но тогда
лучше уж открыто и насмерть бороться друг с другом! Это честнее и религиознее. К
счастью, кроме холодной терпимости, есть узкий, но зато надежный и положительный
путь. Если мы вступим на этот путь, перед нами откроются неожиданные
исторические перспективы. Я постулирую некий новый и творческий факт в
отношениях между католичеством и православием. Должно произойти новое
религиозное взаимоопределение. Католичество и православие должны свершить акт
церковного взаимопризнания. Под церковным взаимопризнанием я разумею не
соединение Церквей, о котором пока страшно и трепетно помышлять, ибо оно нам
рисуется чудесным, ослепительным, катастрофическим и потому мало зависящим от
нашей исторической воли, а нечто гораздо более простое, предварительное и легко
осуществимое и потому стоящее перед нами как некоторый долг и наша религиозная
обязанность. Католики и православные должны прежде всего признать разделение
между западной и восточной Церковью не онтологическим, а историческим. Мы
бесконечно уважаем историю в ее религиозной конкретности и не думаем с ее
великими образованиями обращаться легкомысленно. Но в то же время выше и больше
истории — для нас онтология с ее нетленными святынями, и там, где история спорит
и враждует с онтологией, там мы всегда и безусловно на стороне онтологии. Между
католичеством и православием есть подлинное родство в онтологическом порядке.
Как бы ни разделяли нас внешние формы и исторические новообразования — у нас
есть некая несокрушимая общность в самых центральных святынях.. Мы одинаково
живем и
движемся таинствами; разными устами, но с одинаковым литургическим пафосом
воспеваем Пречистую и Прене-порочную Матерь Светов *. Признаем же религиозно эту
общность, устраним раз навсегда, решительно, всякие сомнения в ней, и тогда
перед нами падут массы ненужных, воздвигнутых злой человеческой волей преград.
Прежде всего должен сгинуть прозелитизм. Границы между католичеством и
православием пусть останутся те же самые, что существуют сейчас. Будем обращать
в христианство зулусов и папуасов, кафров и готтентотов, но не будем обращать в
христианство друг друга! Лучшие из православных богословов, наконец, твердые
обычаи православной Церкви признают действенность и действительность таинств
католической Церкви. Такие крупные представители католического богословия, как
о. Пальмиери, признают религиозное братство православия. Нужно, чтобы эти голоса
перестали быть единичными и вылились в форму некоторого общего канонического
взаимопризнания. От этого взаимопризнания еще бесконечно далеко до желанного
соединения Церквей. Очевидно, еще Церкви западной и восточной предстоит пережить
огромный и, мнится нам, катастрофический, быть может, даже апокалипсический
опыт, прежде чем рухнут великие преграды и над землей, уневестившейся и готовой
к новой правде, просияет единое солнце нераздельной кафолической истины. Поэтому
долго еще Церкви западной и восточной предстоит идти своими разными путями и
свершать по-разному втайне единое дело. Но расходясь в путях до антиномизма,
будем уважать друг в друге служение единому Богу, многочастне и многообразие
раздающему Свои дары, многочастне и многообразие ставящему задачи и призвания
векам и народам. Будем чувствовать единую глубину под нами, единое небо над нами
и биение божественного единого Сердца в нас.
Еще несколько лет тому назад эти слова могли бы показаться общими, бледными и
суммарными. Ибо онтологическое родство между католичеством и православием, кроме
изуверов, никто не думал отрицать. Но к этому родству и в православии и в
католичестве установилось с веками безразличное и холодное отношение. Поэтому
говорить и напоминать о нем стало излишне и безрезультатно. Великий вихрь
событий, переживаемых нами, здесь, как и во многом другом, чудесно приносит
новые семена невидимых произрастаний, которые, быть может,
мы сподобимся увидеть еще своими глазами, если только найдется в вас добрая
почва. Потоки жертвенной крови, которую в союзе и братстве льют католики и
православные против единого и общего врага, обнажают с новою и огромною силою
глубинную линию родства и единства. Война рождает в нас новый мистический опыт,
создает новые постижения основных сил и тенденций истории. И такие мировые
начала, как католичество и православие, обретаются в существенно новом
соотношении.
Наш общий враг — германизм, одетый в броню милитаризма, в своей глубине и
движущей сущности опознается" как бунтующий и бушующий протестантизм. Не будем
забывать относительной исторической правоты протестантизма. Но не будем
закрывать глаз и на то шипение злобы, богохульства и величайшего религиозного
отрицания, которое он фатальностью манифестирует в настоящей войне. Когда
немецкие войска превращают костелы в конюшни и на престолах пьют и едят, как в
кабаках, когда немецкие лейтенанты стреляют в чудесную реймскую храмину Божией
Матери и в неистовстве посягают на столь же чудесную парижскую Ее храмину— мы,
православные, чувствуем, что оскорбляются не в переносном, а в мистическом и
буквальном смысле наши святыни, и мы негодуем не как просвещенные люди, не как
моралисты, которым противно всякое надругание над святынею само по себе, даже
если оно направлено на святыню последнего дикаря; нет, мы негодуем как
православные на то, что тут оскорбили ту Самую Божию Матерь, перед Которой
распростирается ниц вся православная Русь. В Бельгии, Франции, Польше это Ее
алтари, Ее святыни, Ее чудотворные лики и списки. И тут в этом общем порыве
гнева и ужаса перед оскорблением святынь католики и православные неожиданно
нападают на огненную и несокрушимую линию своего умопостигаемого родства. И
верим, что нас сближает не только чувство гнева за одну святыню и чувство любви
в преданности одной святыне, но и еще нечто более высокое и ослепительное. Мы
верим, что Францию спас от растоп-тания и уничтожения невидимый Покров
Богоматери, не раз проявлявшей Свою любовь к этой парадоксальной нации чудесным
вмешательством в ее историю, — а в спасении Франции — и грядущее спасение
Бельгии; мы верим, что Пречистая Дева своим Покровом сообщает русскому воинству
ту несокрушимую сталь духа, о которую расшибаются тевтонские полчища и разбитые
должны освободить от своего неистовства Польшу.
Будем же чутки к новому опыту, дарованному нам Провидением, будем послушны
великим и глубоким внушениям истории, которая в существе есть раскрывающаяся
воля Божия, постараемся из всех сил забыть раздоры и уже изжитую вражду и
сольемся в дружном порыве братской любви и церковного взаимопризнания. И, как
говорит апостол языков:
Будем искать того, что служит миру и ко взаимному
назиданию
(Рим. 14, 19).
И НА ЗЕМЛИ МИР
25 декабря
Слава в вышних Богу и на земли мир, в человецех благоволение
...* И вместо мира
на земле — величайшая из всех войн и величайшая из всех распрей.
Когда зажглись рождественские звезды — сколько сердец на обширной Руси во всем
мире содрогнулось от тоски и печали по далеким и близким — по братьям, по
сыновьям, по нашим родным солдатам, которые в стуже и холоде, оторванные от
своих, в этот великий вечер встречали в окопах, в траншеях, быть может, в
штыковых атаках, под визг гранат и грохот орудийной пальбы — самый мирный и
сказочный праздник, какой только имеется на земле.
Вот оно благоволение в человецех, вот он мир на земле
, — могли подумать
многие, и видимый контраст между небесной правдой и земным морем ужасов как
будто оправдывал эту малодушную мысль. У нас и вообще склонны поражаться
контрастом между мирной верой нашей и воинственным нашим одушевлением, а в этот
вечер удивление, тоска, страх за наше духовное состояние должны были стать как
будто совсем законными и нормальными.
Но это только
как будто
, только
видимо
, только по внешнему и малодушному
суждению.
Я думаю, что за много-много десятилетий мы не встречали Рождества более
...Закладка в соц.сетях
